Текст книги "Нерентабельные христиане. Рассказы о русской глубинке"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nerentabelnye-hristiane-rasskazy-o-russkoy-glubinke-219139.jpg)
Автор книги: Петр Давыдов
Жанр: Религия: прочее, Религия
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Не все коту «Лествица»
О своих немощах мы узнаем не обязательно от мудрого духовника. Если самому внимательно всмотреться в некоторые случаи, пусть веселые, из собственной жизни, то и из них можно вынести духовную пользу. Например, что категорическая убежденность в своих духовных силах может привести к стыду и к смеху – хорошо, если над самим собой.
Когда Пашка слышит женские умилительные всхлипывания и сюсюканье про «Ой, ты посмотри, какой милый котик!», он нервничает и краснеет. Даже может выйти из комнаты, прервав коммуникацию и вызвав недоумение у прекрасного пола. Мы-то знаем причину и время от времени над Пашкой подтруниваем. Он уж и не обижается.
Началось все тысячу лет назад, в первых классах семинарии, когда уроки больше походили на добрые беседы с пастырями, помнящими, что такое гонения, не понаслышке знающими о них и искренне заботившимися о наших юных душах и не то чтобы умных головах. Однажды старенький уже отец Константин, рассказывая о преподобных отцах Русского Севера, настойчиво рекомендовал нам, горячим подвижникам, сначала хоть немножко познать свою немощь и только потом строить планы насчет ухода в леса, где, честно признаться, некоторые из нас уже присмотрели места для скитов и келий. Отец Константин и говорит: «Один знакомый тут пару недель назад из лесов-то и вернулся. Стыдился все. А как было: забежал ко мне с рюкзаком. „Дай, – говорит, – благословение на пустынножительство, батюшка, – я в леса смиряться поехал. На первое время все у меня есть: консервы (рыбные), спички, топорик, хлебушек, соль, молитвослов и Псалтирь. Там келейку срублю, заживу отшельником, к тебе раз в месяц приходить буду“. Я ему:,Ты хоть знаешь, как костер-то разводить, забудень?[1]1
Простофиля, беззаботный – вологодский диалектизм.
[Закрыть] Сиди дома, а?“ Тот – ни в какую: подавай благословение! „Не, – говорю. – Давай потом разберемся“. Тот вздох издал и ушел в леса. Через неделю-то и вернулся – обросший, что леший, простуженный, худющий, взгляд дикий. „Прости, – чуть не воет, – батюшка, меня дурака!“ А что: как он в лесу жить-то будет? До грибов-ягод месяца четыре ждать, костер тухнет, спички кончились – так он консервы все сожрал, и ему, вишь, взгрустнулось. Не шла молитва. Ладно хоть живой остался – чаем я его отпоил да в больницу отправил. Может, и поумнеет теперь. Это я к чему, дорогие мои? Вы перед тем, как подвиги совершать, подумайте крепко, ладно? А то смех сплошной, а не смирение».
Хорошие были уроки у отца Константина. Интереснее, чем «Катехизис», надо признать. Доходчивые. В леса мы, в общем, не отправились.
А Пашка все это дело учел и уехал познавать свои немощи в деревню – то ли в школу работать, то ли в недоубитый колхоз, тут мы не знаем точно. Вроде и к лесу ближе, но и не совсем отшельник. Золотая середина, можно сказать, познавай себя – не хочу.
В свободное время любил ходить по высокому берегу северной реки, любоваться спокойствием природы, созерцать красоту мироздания и скорбеть о собственном несовершенстве. Говорит, некоторые языкастые местные жители охотно помогали ему в познании этого самого несовершенства. Кто словом, а однажды и доходчивей объяснили. Ходит он, ходит и слышит вдруг истошный вопль невесть откуда. Видит: мужик тащит пакет, из пакета таращатся два круглых желтых глаза. Мужик идет уверенно – прямо к обрыву, и давай пакет раскручивать, чтоб замах пошире получился. Пашка подходит: «Здравствуйте, дядя Коля. В чем дело-то?» Дядя Коля физкультуру прекратил. «Кота топлю. Этот гад всю семью до ручки довел. Отойди – задену». – «А что так? Характер у кота поганый?» Собеседник потратил несколько минут, чтобы перечислить те качества животного, которые показались ему несовместимыми с жизнью. Характеристики-эпитафии, которыми он одаривал беднягу кота, определили выбор очередной профессии Пашки – он долго потом работал журналистом.
Но – долготерпение? Но – милость? Но – праведный печется и о жизни скота своего, сердце же нечестивых жестоко (Притч. 12: 10)? Пашка не считал себя нечестивым, и, хотя кот не вызывал у него уважения, он рассчитывал побороть его гнусные качества уже воспитанными в себе добродетелями. Поэтому уговорил дядю Колю вернуть кота к жизни и отдать ему хотя бы на передержку. Мужик долго задумчиво стоял на берегу и, смотря вслед удаляющемуся Пашке, крутил у виска пальцем. Но молчал, и на том спасибо.
А дальше Пашка смог еще раз убедиться в правильности слов мудрого отца Константина: не рыпайся на Небо, пока не увидишь себя. Как оказалось, чтобы стащить на землю за ноги летящего в райские кущи юного подвижника, достаточно одного душного кота – этот гад заменил собой в тот раз «Лествицу».
В первую ночь он устроил разгром в Пашкиной квартире. На полу валялись осколки от горшков с цветами, земля, остатки нехитрой снеди, обрывки книжных страниц. На второе утро соседи предупредили Пашку о готовящемся над ним суде Линча: не спать две ночи – это, знаете, перебор. Кот сменил тактику: он начал втихую, но активно загаживать квартиру. Воняло все: стены, пол, мебель, книги, одежда, обувь. В таких условиях душеполезные размышления о пользе долготерпения терпели полное фиаско. «Как на душе без исповеди!» – описывал потом Пашка состояние своей квартиры, в которой вовсю хозяйничал мерзкий котяра.
К решительным и, увы, неблагочестивым мерам пришлось прибегнуть после грабежа и разбойного нападения, произведенного котом-рецидивистом. Пашка зашел в кухню и увидел, как мерзавец, скинув крышку с кастрюли, достает оттуда курицу, которую смиренный сельский житель приобрел «под запись» (зарплату не платили второй месяц) в сельпо. Бросился было спасать свой обед и ужин, но душной кот, сначала намертво вцепившись челюстями в куриную плоть и издавая похабные звуки, расцарапал Пашке руку до кости. Кровища хлестала, кот похабничал и чавкал в углу, Пашка выл от боли – вот некоторые издержки того светлого времени пребывания на лоне природы.
Белые ночи уже радовали Русский Север – могучая река стала серебристой. Прекрасный вид с обрыва. Кот пытался выбраться из пакета, но перемотанная тугим бинтом рука не ослабляла хватки.
«Дядя Паша, а что это вы, гимнастикой занимаетесь, да? – раздался детский голос. – А почему гантели не возьмете? А мы с мамой домой идем. А что у вас в пакетике? Ой, котик! А почему он в пакете? А он вам нужен? Можно мы его домой возьмем?»
«У кота девять жизней, – говорил потом нам, трясущимся от хохота, товарищ. – У этого гада их штук сто, я так думаю». Но духовную пользу мы все же извлекли их этого неблаговидного эпизода – вслед за добрым отцом Константином мы повторяем: «И медведь – костоправ. Только самоучка. Не спеши с великими подвигами – узнай, что не очень-то ты и подвижник».
Оккупанты
У племянника из деревни родился сын – само по себе дело хорошее. Это получается, я дедом почти что стал, хоть и двоюродным. Приосанился. Даже покряхтел для приличия.
Крестить парня надо. Прекрасно. Печально то, что у нового священника в сельском храме стремительно испортились отношения с местными. А это ой как трудно, когда в деревне, где, как известно, вся жизнь на миру, на тебя смотрят косо. А каким, спрашивается, будет взгляд, если оторопевшим родителям говорится, что крестины состоятся только в том случае, если креститься придут не меньше пяти человек? Где взять столько младенцев в селе, подверженном всем прелестям «оптимизации»? «Раньше-то все просто и хорошо было: встречаешь батюшку, говоришь, мол, так и так – а он с тобой и радуется, церковь всегда отворит, с тобой вместе помолится. Легко на душе было!» – признаются местные. В замечательный храм, где службы проходили при большом скоплении прихожан, приходили и приезжали не только из окрестных сел, но даже из города. Потому что община, говорят, была очень сплоченная: все друг другу помогали, а новичкам радовались. Поэтому, когда пришла скорбная весть о переводе батюшки с этого прихода в другое место, провожали его и его семью со слезами – так он местным полюбился.
Что ж, раз такие дела, раз такие странные требования от нового священника, то крестины пришлось перенести… в дом. Представляете, как в советские времена, когда каждый твой шаг в направлении Церкви тщательно отслеживался и преследовался.
Давно дружим с отцом Александром, ему и предложили крестить младенца. Тот повздыхал насчет своего недостоинства, но мы его великодушно простили: делать, батюшка, нечего, поехали на крестины. Он посадил нашу компанию в машину, и мы поехали в племянниково село радоваться. Примчались к племяннику, отец Александр крестил парня, который о чем-то все время радостно задумывался, судя по виду. Пожелали молодым родителям счастья, а маленькому сил и помощи от Христа и небесного покровителя.
Надо бы принести маленького в храм, внести в алтарь, воцерковить. Молодые, в надежде на то, что храм уже открыт – а раньше он был открыт с самого утра и до вечера, – пошли впереди нас. Мы, усталые немного, чуть поотстали.
Угрюмо встретил нас церковный двор. Растерянные племянник с супругой и «новеньким», которому нужно воцерковиться, топтались с коляской у закрытых дверей. Ждем, когда появится сильно задержавшийся священник, чтобы открыл наконец-то церковь. Долго ждем. Малыш, чувствуя волнение мамы, поплакивает, но вроде мужественно переносит первое испытание на пути в храм.
А у крестившего батюшки, смотрю, терпение не безграничное. Да и понять можно: у священника всегда дел невпроворот. Это если настоящий священник, конечно. «Сейчас, – говорит, – подождите. Я позвоню настоятелю, скажу, чтобы просыпался. А то, видимо, разморило на чистом-то воздухе. Заодно посмеемся». Включил громкую связь на телефоне.
– Алло.
– Отец, доброе утро.
– Здравствуй, отец.
– Мы заждались, если честно. Ты бы не мог поскорее храм открыть? Крещение, дело важное. Нам бы малыша воцерковить.
– Нет.
– Что – «нет»?
– Не открою.
– Болеешь, что ли?
– Нет. Просто – не открою.
– Э-э-э?..
– Отдачи никакой.
– Отец, ты что?!
– Я сказал: отдачи нет. Храм не открою. Приведете пять человек – тогда пожалуйста.
Остолбеневшие, мы смотрим друг на друга, на телефон отца Александра. Тот пытается говорить спокойно, но, чувствуем, ему уже не до «корпоративной этики», не до вежливости, призванной отгородить собрата от нареканий.
– Так, хорошо. Я сейчас приду к тебе, дай мне ключи от церкви, я, когда воцерковлю младенца, ключ тебе верну.
– Эттачтотакое! Я здесь настоятель. Еще не хватало, чтобы кто-то чужой в моем храме служил. Это ж оккупация какая-то. Не забывайся, отец! Оккупантов мне не надо. Все, разговор окончен.
Разговор и правда прервался, да и какой смысл продолжать его? И вот картина: перед закрытым храмом стоят люди, которые хотят привести ко Христу малыша. Небогатые, скажем прямо, люди. Солнце иногда выглядывает из-за мрачных туч, висящих над озером, приветливо так сверкает на кресте колокольни. Малыш, закутанный во все что можно, кажется, согрелся и улыбается, глядя на игру света. А мы, принесшие его к церкви, стыдливо молчим и топчемся на месте. Прости, парень: на твоем пути к Богу возникли некоторые трудности. Далековатый от Церкви (сейчас это называется «невоцерковленный») племянник пытается, похоже, успокоить плачущую жену, мол, все будет хорошо.
Так все хорошо и было: через несколько дней они привезли парня в городскую церковь. Парню очень понравилось воцерковляться: сначала мелодично орал во всю глотку, а потом улыбался – сначала каждому из присутствующих, а потом неведомо кому. Кого-то он ведь точно видел – чего иначе улыбался-то?
А нам было тогда, знаете, не до веселья. Стыдно нам было перед новым христианином. Всю дорогу обратно мы, оккупанты, просто молчали. Прости, парень. Отдачи мало.
Пашка-енот
Пашка явился, как обычно, без вызова и с порога потребовал пепла. Мы думали, чаю потребует (а он меньше трех чашек не дует, зараза, да еще с сухарями), и потому отодвинули вазу с конфетами подальше. Но нет.
– Пепел есть? – говорит. И смотрит-то еще приветливо, даже, можно сказать, смиренно.
– Пепел в пепельнице в коридоре у окна, – отвечаем. – А у нас центральное отопление. Чего приперся?
Так он, главное, вышел в коридор, распатронил пепельницу, высыпал себе все это дело на балду и только тогда вернулся.
– Придурок, – сказала умная жена. – Как и все твои друзья. Проходи, Паша, чайку попей. – И рявкнула: – Марш в ванную! И голову чтоб вымыл!
Сидим с чистым Пашкой за столом, выслушиваем его очередную историю. Пепел ему, оказывается, потребовался для отражения наяву собственного несовершенства и в знак скорби от осознания оного.
– Ну, брат! Эдак тебе в кочегарке жить надо, чтоб на все время-то хватило.
– Не. У вулкана. Действующего.
В принципе на вулкане-то он, как оказалось, и проживал долгое время. И все из-за взаимоотношений с соседской семьей. Бывает так, что не сходятся характерами сразу люди, и начинается: взгляды косые, улыбки кривые, словечки колкие – так потихоньку до взрыва и доходит. Лава человеколюбия потом обрушивается на всех причастных – не оберешься. Скандал, крики, вопли – все, как мы любим, одним словом.
Ругались, спорили, в семьях, друг друга обсуждая, спуску не давали: «Эта сегодня та-аак на меня зыркнула! Этот дверь не придержал – грохот по всему дому, а мы чуть не свалились! Машина у этих до полуночи стирает – не уснешь! Ну и сыно-очек у них! Куда Россия с такими людьми катится… Они-то страну и довели до ручки. С предками своими и потомками. Да чтоб я ему руку подал!» Отчуждение было обоюдоострым. В обеих квартирах друг друга нежно любили и не упускали случая эту нежность продемонстрировать: семь квартир всего в доме – раздолье для любой демонстрации.
Пока соседка, главная ехидна, не свалилась с давлением.
– Стонет, как бегемот. Мы думали, опять праздник у них – пошли разбираться. Я дубинку взял для убедительности. Колотим в дверь. Муж ехиднин открывает, а сам плачет: говорит, заболела, встать не может. Видим – не врет, всерьез все дело-то. Жена у меня медик, так подошла к дивану со стонущей ехидной, пульс ей пощупала. И тут у нее вообще взгляд изменился. Как начала командовать! Меня, любящего супруга, значит, в аптеку послала. На мужика прикрикнула, чтоб не паниковал, а звонил в «скорую». Ну, я примчался с лекарствами – она давай соседке уколы пиндюрить! Та аж стонать перестала, задвигалась, болезная. Муж тут выплыл: говорит, сейчас «скорая» явится. Ладно, сидим ждем. Эти приезжают, соседку осмотрели и давай орать: зачем, мол, зазря вызываете. У нас полгорода больных, а вы…Смылись, дверью опять же хлопнули. Мы смотрим друг на друга: получается, откачала жена соседку. Жизнь ей, можно сказать, облегчила. Та лежит, улыбается через силу. Муж ее по голове гладит, бормочет чего-то. Мы тихо вышли – не будем идиллию нарушать.
Наутро мужик к нам с тортом пришел: «Спасибо, дорогие соседи!» Улыбается еще. Мы ошалели. Где, спрашивается, привычные взгляды-подколки-уязвления всякие? А нету. Причем нет даже желания поскандалить. Ни с той, ни с этой стороны. Договорились, что жена время от времени будет осматривать соседку и, если понадобится, вновь сделает уколы.
С недавних пор, сообщил дармоед Пашка, в их доме воцарилось спокойствие. В какой-то мере и любовь с уважением проглядывают. А стыдно ему стало за упущенное время: вместо, говорит, того, чтобы хотя бы молчать, не осуждая обычных вообще-то соседей, со своими трудностями, привычками, причудами, мы им не только кости перемывали на кухне, но и результатами этой прачечной не брезговали: показывали вовсю, как соседи нам не нравятся. Бог-то нас приблизил теперь, но сколько кривизны Ему пришлось исправить: ведь могли же с самого начала хотя бы просто улыбаться друг другу. Прощать что-то, пример показать, как себя можно вести. Это как в «Крошке Еноте»: добрая улыбка, обычная доброжелательность вернутся к тебе обязательно. Закон любви, получается, зеркальный.
Налил третью чашку и призадумался:
– О как интересно! Это, выходит, если Евангелие мы не выполняем, приходится к «Крошке Еноту» обращаться? Я-то – енот? Пепел есть еще?
Жена потянулась за скалкой.
Тавифа и врата Господни
Меткий промах и просьба епископаТут два раза «спасибо» сказать надо. Первое (строгое, но с улыбкой) – своим собственным детям, которые категорически потребовали у дедушки и бабушки прочитать им еще раз «про красотку-христианку». Потом оказалось, что имеется в виду «Барышня-крестьянка» Александра Сергеевича. В общем, взяли и перепутали, вогнав родителей в краску и вызвав задорный хохот деда-литературоведа.
Вторая благодарность, с любовью и уважением – митрополиту Корнилию (Якобсу) за, казалось бы, обычную вежливую пастырскую просьбу передать из Таллина небольшое письмо и подарок (книгу, кажется) друзьям в вологодский дом-интернат для престарелых и инвалидов. Наверное, многие из нас замечали, что поступки настоящего пастыря Христова, не наемника, очень часто носят действительно промыслительный характер. Так было и в нашем случае. Потому что, когда поутих смех от детской версии одной из повестей Ивана Петровича Белкина, когда все успокоились, мы не думали долго, куда обратиться, чтобы напомнить самим себе и рассказать младшим, что же такое настоящая христианская красота: благодаря владыке Корнилию отношения с жителями дома-интерната у нас, слава Богу, дружеские и давние. Историй, смешных и добрых, печальных и опять-таки добрых, за 30 лет, поверьте, много. Но есть и такие, которые способны подарить свет сердцу не только в сумрачные и хмурые ноябрьские дни, но и в течение всей жизни. Напоминая постоянно, что Новый Завет актуальности своей никак не теряет.
«Какая есть»Мама Тани очень хотела детей, но у нее был высокий сахар. Врачи предупреждали, что с ее диабетом это опасно. Мама все же решилась, и Таня родилась, как она говорила, «такая, какая есть»: с недоразвитыми нижними конечностями. Не могла ходить. Да и сидела, наклонившись вперед и опираясь на руки или локти, отчего на локтях у нее были большие мозоли. Отца помнила плохо, разве что случай, когда мама схватила ее и побежала по улице, а за ними – отец с топором. Он рано умер. В деревне без мужчины нельзя, поэтому мама вышла замуж снова. Отчим был к не своему ребенку, скорее всего, просто равнодушен, но не обижал никогда. Тихая жизнь ребенка-инвалида протекала в восточном районе Вологодской области.
Потом Таню отдали в спецшколу, а мама стала работать медсестрой в туберкулезном санатории, который открылся в Покровском, селе, где была усадьба Брянчаниновых, где маленький будущий святитель Игнатий сделал первые шаги. Мама на работе, Таня – в спецшколе, в дружном, объединенном общей бедой кругу ребят.
На каникулы дочь приезжала домой к маме. Рассказывала: «Она мне часто, раз в неделю, писала, а я, глупая, сердилась, что так часто, ведь на каждое письмо надо было отвечать. И вот письма перестали приходить, я даже обрадовалась сперва – не надо отвечать! А потом, когда меня не забрали на каникулы, я узнала, что мама умерла». Кто-то подсказал: попроси, мол, у бабушки денег, ведь у тебя в деревне дом. Можно будет купить себе что-нибудь, хотя бы одежду. Таня написала бабушке, а она ответила: «Ты находишься на полном государственном обеспечении, а в деревне жить трудно». Тем дело и закончилось. Без мамы, без здоровья, без внимания трудно живущей деревенской родни. На полном государственном обеспечении.
По совестиУныние Тане было чуждо абсолютно: уж если праздник надо организовать для друзей, кружок какой обучающий – это всегда к ней шли. Была даже секретарем комсомольской ячейки, только потом оставила это дело, вплотную занявшись рукоделием. Кстати, рукодельницей Таня слыла необыкновенной. Пожалуй, не было человека в интернате, который не ходил бы в связанных ею жилетках, кофтах, джемперах, а носков и варежек – не счесть.
Взрослела. Радости взросление не прибавляло. Передвигаться на низкой тележке, отталкиваясь руками, смотря постоянно снизу вверх, хоть и привычно, но не очень удобно. Много читала. Однажды, грустя, подняла глаза выше и увидела священника. Тогда наступило время возвращения Русской Церкви. Гонения закончились.
Как-то после молебна в интернате к отцу Василию Павлову подъезжает на своей низенькой тележке девушка. Сначала священник увидел ее огромные глаза: «Я хочу с вами поговорить». – «Да?» – «Мне бы хотелось креститься».
Добросовестно – а все, за что Таня ни бралась, она делала на совесть – подготовилась к Крещению, и там же в интернате через какое-то время отец Василий совершил таинство. Потом каждый раз, когда мы с батюшкой приезжали в интернат, она причащалась. Заметили, что книги на полке появились другие: Евангелие, жития святых, молитвослов, Псалтирь заменили прежние романы и повести.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?