Текст книги "Снятие с креста"
![](/books_files/covers/thumbs_240/snyatie-s-kresta-81138.jpg)
Автор книги: Пол Клеменс
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава третья
Становилось не скучно. Он стоял на пороге, слушал. Царила тишина. Пока никто не объяснял, как в этих краях обстоят дела с привидениями. Машинально сжав тяжелый бинокль, он вышел в коридор, запер дверь.
– Чертовщина какая-то, – пробормотал он, выбрасывая из головы остатки наваждения. – Мыслим мы, конечно, неплохо, но вот соображаем туго…
Он бродил по лабиринтам второго этажа, пока не начал худо-бедно ориентироваться. Большинство комнат пустовало, кое-где разобрали пол, стены, отсутствовали осветительные приборы вместе с проводкой. Мглистые тени струились по углам…
– Хватит, – прошептал он. – Пора изучать взаимосвязь архитектуры с окружающей ее природой…
Лестница в башенку, исходя из элементарной логики, должна была находиться посреди этажа. Но посреди этажа ее не было. Элементарная логика архитектору была неподвластна. Он обнаружил дверь в западном крыле, подобрал ключ, щелкнул выключателем – осветился извилистый коридор. На цыпочках, чтобы не вспугнуть отдыхающих призраков, он добрался до винтовой лестницы, по которой и выбрался на крышу.
В башне не было абсолютно ничего, кроме узких окон. Квадратное помещение со срезанными углами. С верхней точки Гвадалона открывалась впечатляющая панорама. Над проливом висела плотная водяная дымка. Проступали замысловатые прибрежные скалы, каменные островки, нагромождения булыжников в уютной естественной бухте. Кривые деревья вцепились корнями в трещины и расщелины. Пенно накатывались волны…
Он перебрался на южную сторону и обнаружил под собой ворота и фрагмент садово-парковой зоны. Так называемый регулярный (или французский) порядок: зеленые насаждения аккуратно пострижены, аллеи пересекались под прямым углом, цветники образовывали правильные геометрические фигуры. Угрюмый Йозеф размашисто шаркал метлой. Проплыла femme de chambre – под мышкой увесистый тюк, из которого что-то вываливалось. В стайке подержанных машин объявилась еще одна – черный «Ситроен» начала девяностых с обрубленной кормой. Вероятно, прибыл хранитель искусств Франсуа Винье. Анджей насторожился: в поле зрения объявилась ответственная работница агентства «Голиаф» Селин Шаветт. Подошла к охраннику, что-то сказала. Тот кивнул, удалился. Селин осталась одна. Нахмурилась, погрузилась в мысли. Появилась неплохая возможность ее рассмотреть. Безусловно, интересная женщина. Немного за тридцать, густые волосы, щедро политые лаком, практически не чувствительны к ветру, правильное лицо с глубокими глазами. Умна, сообразительна, деловита…
Она вдруг вскинула голову. Анджей отшатнулся, обругав себя последними словами. Он имеет право рассматривать все, что ему хочется… Интересно, успела она его засечь?
До западных соседей было метров триста. От ворот на северо-запад убегала пешеходная дорожка, упиралась в Неж. Виднелись поручни еще одного мостика над бурными водами. За мостом тропа стелилась ровнее, терялась в скалах. Поместье Гофрэ имело вытянутую форму. Двухэтажное здание с двускатной кровлей, от которого ответвлялось еще одно – продолговатое, низкое, усеянное каминными трубами и слуховыми оконцами. Парадное крыльцо располагалось во втором здании – нарядный портал, обрамленный колоннами с капителями. Виднелись часть пешеходной дорожки, фруктовый сад, производящий в марте не самое аппетитное впечатление, два джипа на парковке – серый и белый…
Что-то шевельнулось на крыльце. Анджей отодвинулся в глубь башни, поднес к глазам бинокль. На крыльце объявилась симпатичная женщина с распущенными русыми волосами. Элегантные сапожки, белая курточка со шнурками-перетяжками, как на гусарском мундире. Блестели глаза. Она без остановки что-то говорила. «Элиза Фанкон, – догадался Анджей. – Новая хозяйка Гофрэ». За женщиной возник мужчина лет тридцати пяти – обладатель неотразимого сексуального обаяния. Доминик Фанкон – сценарист. Он свел женщину под локоток с крыльца, подвел к белому джипу. Обнял за плечи, развернул к себе. Она доверчиво потянулась к нему мордашкой. Произошел исполненный страсти и чудовищного эротизма французский поцелуй, которым обе стороны остались довольны. Женщина села в белый джип, завела мотор. Мужчина стоял рядом. Произошел еще один поцелуй (контрольный), после чего машина тронулась, мужчина помахал рукой, послал воздушный поцелуй (явно излишний) и неторопливо зашагал в дом. Сценарий сочинять.
Анджей переместился к восточному окну. Бруа ютилось под пятой огромной скалы, возвышающейся над проливом. Башня, похожая на ладью, под башней строения поменьше, словно сметенные гигантским веником. Перед крыльцом, затейливо орнаментированным готическим барельефом, располагалась теннисная площадка. И здесь в районе крыльца что-то шевелилось. Он приставил к глазам бинокль.
Увеличение – потрясающее, мороз по коже. Рассерженное лицо худощавого старца. Он что-то выговаривал стройной блондинке. Блондинка была недурна. Молча выслушивала старика, смотрела под ноги. Старик – а это был, по-видимому, Луи Фортиньяк, хозяин поместья – прекратил наезжать, перевел дыхание. Блондинка, воспользовавшись паузой, что-то сказала. Старик презрительно фыркнул, оба дружно повернули головы и уставились на поместье Гвадалон. Анджей не дергался: движение могут уловить, а вот застывший объект в глубине проема – вряд ли.
Старик поднял голову. Блондинка проследила за его взглядом. Отворилась балконная дверь над головами, и выплыла щуплая большеглазая старушка, закутанная в шерстяной платок. Мадам Антуанетта – сестра покойной супруги. Взялась костлявыми руками за перила, посмотрела вниз. Старик прекратил браниться и, похрамывая, удалился в дом. Удалилась и старушка, бросив неприязненный взгляд на блондинку. Блондинка осталась. Послышался шум мотора, на территорию въехал знакомый черный «Фольксваген». Блондинка досадливо поморщилась. Но сменила гнев на милость, вымученно улыбнулась. Из джипа высадился жилистый молодой человек в цветастой курточке, чернявый, кудреватый, со щеточкой усов под носом (Анри Жюбер, племянник Луи Фортиньяка), и плавно заструился к блондинке. Толкнул что-то разухабистое, заржал, как конь, и без галантных глупостей притянул даму к себе. Та позволила чмокнуть себя в лобик. Потом у нее нашлись неотложные дела, она отделалась от щеголя короткой фразой, взбежала на крыльцо. Анри завертел головой. Снова отворилась парадная дверь, появилась особа в чепчике, распахнутой куртке и фартуке поверх неприлично декольтированного платья. Она несла корзину с грязным бельем. Покосилась на молодого бездельника, игриво улыбнулась, побежала через двор – в прачечную. Прежде чем войти, повернулась, демонстрируя, что в одежде девушки обязательно должно иметься специально отведенное место для нескромных взглядов. Скрылась в проеме. Бездельник задумался. Глянул на окна второго этажа и, как-то ритмично подергиваясь, словно репетировал самбу, завальсировал к гостеприимно открытой прачечной.
– Вперед, сыны Отечества, день славы настает, – пробормотал Анджей. – Гнездо разврата какое-то.
Тьма поглотила Анри Жюбера. В окне второго этажа объявилось сморщенное лицо старухи. Она очень пристально смотрела на прачечную…
Замысловато как-то. Без глубокого проникновения в ситуацию не разобраться. Он напряг память. Блондинка, получающая нагоняй от Фортиньяка, – Ирен Маклассар, подруга молодого Анри. Ловкая субретка-горничная – некая Николь Пуатье, недавно принятая на работу. Впрочем, не субретка – последняя занимается сводничеством, а вовсе не достраивает любовный треугольник.
Послышался шум мотора. Он вернулся к западному окну. В Гофрэ тоже происходили занятные события. На территорию поместья въезжал синий джип. Явно не Элиза Фанкон – та убыла на белом и вряд ли за десять минут успела его перекрасить. Джип издал нетерпеливый гудок и припарковался рядом с серым. Две двери хлопнули одновременно: из дома выбежал Доминик Фанкон, из джипа – крепенькая женщина с распущенными волосами – вероятно, управляющая поместьем Диана Ормель. Лица обоих были искажены животной страстью. Они упали друг другу в объятия, произошел исполненный потрясающего эротизма французский поцелуй. Детям до пятидесяти такое лучше не смотреть. Анджей зажмурился. И здесь многотрудная деятельность на службе у порока… Когда он вернулся к наблюдению, энергетический обмен был в самом разгаре. Диана умирала от страсти, Доминик напористо покрывал ее поцелуями, расстегивал куртку, серый жакет.
Диана опомнилась, повлекла Доминика в дом. Он засеменил за ней, не вылезая из ее жакета. Явно не любители тантрического секса. Кажется, Мэрилин Монро однажды сказала: мужья хороши в постели лишь тогда, когда изменяют своим женам.
Франция непобедима. Он вздохнул и поволокся из башни.
Спуск на первый этаж обошелся без приключений. В холле он столкнулся с управляющим Огюстом Шавром. Маленький человечек расплылся в медоточивой улыбке и залебезил, глядя на него, как на «Сикстинскую мадонну» Рафаэля:
– Вы уже осмотрели здание, месье Раковский? Ну и как, вам понравилось? Конечно, некоторые помещения требуют косметического ремонта…
– Требуют, да, – он сухо кивнул. – Думаю, на следующей неделе я составлю список необходимых ремонтных работ.
– Ой, месье Раковский, а правда, что вы художник? – не отставал управляющий. – Мне сказали, вы рисуете очень выразительные картины.
– Правда, месье Шавр. Простите, мы с вами позже поговорим.
Он остановил служанку Луизу Гурден, которая, обнаружив, что их траектории пересекаются, начала сложно маневрировать. Но общаться с хозяином пришлось.
– Минуточку, Луиза, – сказал Анджей. – В моей комнате обнаружился неопознанный попугай с замашками провокатора. Это нормально?
– О, да, месье, – девушка потупилась, наложила на мордашку церковную святость. – Это Арчи, ему уже восемнадцать лет. Это был любимый попугай господина Переля. Когда он скончался…
– Вы уверены, что он скончался? – перебил Анджей. – Он летает и орет, как недорезанная ворона.
– Когда скончался господин Перель… – девушка зарделась, – тогдашняя прислуга не решилась отдавать его в чужие руки. Старый какаду живет в замке, мы его подкармливаем – то я, то Йозеф, то кухарка Сабина…
– Надеюсь, господин Арчи не говорящий?
– Да как вам сказать, – пожала плечами горничная. – Он знает несколько непристойных слов, но применяет их лишь тогда, когда долго не получает корм.
– Ну, это нормально, – улыбнулся Анджей. – Я тоже применяю непристойные слова, когда долго не получаю корм. Так и быть, Луиза, не будем покушаться на вашу дичь. Но учтите, если он еще раз изобразит скрип двери, я прикажу вам сделать из него жаркое.
Холл опустел. Он постоял несколько минут. В холле экономили на электричестве: винтовая лестница тонула в полумраке. Глубокая ниша, ведущая в картинную галерею, слева в стене – приоткрытая дверь. «Времянка» Селин Шаветт. Он покосился по сторонам, приблизился к двери, постучал. Никто не предложил убираться к черту. Он открыл пошире, сунулся в комнату. На вешалке висела серая куртка Селин. Обстановка спартанская – деревянная кушетка, кресло, стол со стопочкой скоросшивателей, закрытый ноутбук, сумочка, кошелек. Откуда такая легкомысленность в трех шагах от места убийства?
За дверью в углу помещения работал душ. Женский голос что-то напевал. Дама решила расслабиться в свободную минуту. Он смутился, хотел выйти, но что-то заставило отправиться в другую сторону. Он подошел к двери. Селин мурлыкала песенку из репертуара Ин Грид. Воображение рисовало захватывающую картину… Внезапно скрипнул кран, оборвался напор воды. Шлепнула босая ножка о кафельный пол. Анджей попятился, застигнутый врасплох. Зацепил ногой стул, который перевернулся. Выбрался из комнаты в крайнем смятении, забыв, зачем сюда пришел, свернул в полутемную нишу…
Он до последнего оттягивал посещение галереи. Было что-то тревожное. Но он уже не мог терпеть. Медленно отворил тяжелую дверь, вошел в вестибюль, озаренный мерцанием красноватой лампы. И сразу понял тонким чувством, что в западном крыле он не один…
Он на цыпочках прошел полутемный зал. Иллюминация не работала, тусклый свет поступал из окна – через неплотно задернутые шторы. Просторный зал с крестовым сводом (в начертательной геометрии это что-то вроде пересечения двух полуцилиндров). Мягкий ковролин заглушал шаги, на стенах проявлялись прямоугольники полотен. Экспозиция закрыта для посетителей, полотна затянуты пористой пленкой, чтобы предохранить их от ненужных воздействий. Все строго, красиво. Ажурные карнизы под потолком, расписанным затейливыми узорами. Датчики объема по всей протяженности зала, приборы, контролирующие температуру, самозаписывающий аппарат в стеклянном футляре, почти незаметный в углу – психрограф, регистрирующий влажность воздуха…
Галерея представляла небольшую аркаду. Дверной проем имитировал готическую арку, за проемом распахнулся аналогичный зал – здесь экспонаты висели плотнее. Он отогнул на одной картине край «покрывала», прикоснулся к шершавому полотну. И вдруг различил глухое покашливание. Отдернул руку, прислушался. Тронулся дальше, одолел еще один проем, вышел в продолговатый зал, на котором экспозиция обрывалась. В дальней стене за волнистой пурпурно-лиловой драпировкой виднелась приоткрытая дверь. Он тихо пересек зал, просочился внутрь. Узкий проход изгибался вправо. Приглушенно работал кондиционер.
«Запасник музея, – догадался Анджей. – Экспонаты, по тем или иным причинам не участвующие в экспозиции…»
Он на цыпочках добрался до поворота, спустился с небольшой лестницы и оказался в низком помещении без окон. Здесь было много шкафов, деревянных стеллажей, заваленных любопытными предметами, стол с настольной лампой. Абажур целился в спину тщедушного человечка. Он сидел на коленях в дальнем углу и выуживал с нижней полки стопку холстов, переложенных пленкой и фанерными щитами. Силенок человечку не хватало. Он тужился, чертыхался культурными французскими оборотами. Сделал передышку, нагнулся, приподнял за угол верхний щит, стал водить подслеповатыми глазами по холсту.
– Определенно, это то, что нужно… – донеслось приглушенное бормотание. – Сейчас мы вас, ребята, как миленьких…
Он опять завелся, закряхтел.
– Помочь? – спросил Анджей.
Человечек подпрыгнул. Вперился, часто моргая, в нежданного посетителя. С лысоватой макушки стекал пот. Стекла очков запотели от волнения. Он снял их с носа, стал усердно протирать носовым платком, выуженным из штанов. Нацепил на нос.
– Вы меня испугали, месье, – человечек непроизвольно сделал жест ногой, словно собирался задвинуть полотна обратно.
– Вы меня тоже. Можно поинтересоваться, почему вы находитесь в моей галерее?
– В вашей галерее?… Боже ты мой, – человечек хлопнул себя по лбу. – Так вы господин Раковский?
– Да, – подтвердил Анджей.
– Извините, незнаком с вами лично… – Субъект нездорово засуетился, полез к Анджею с протянутой ладонью. – Спешу представиться, Франсуа Винье, хранитель, так сказать, вашего музея. Искусствовед, гид, проживаю в Шантуа на улице Коммунаров, дом шестнадцать, разведен в прошлом году… Правда, с того дня, как вы распорядились закрыть музей, я в некотором смысле без работы. Но это ничего, месье, я не в обиде…
– А что вы здесь делали? – нахмурился Анджей.
– Месье, вы не понимаете, – человечек начал успокаиваться, заговорил с укором. – Я уже много лет работаю с коллекцией Венсана Переля. Я обязан следить за ее состоянием. Помещения музея были закрыты целый месяц, это недопустимо! Разумеется, в залах поддерживается микроклимат, но это ничего не значит! Старинные картины живут своей жизнью! Они коробятся, сохнут, образуются трещины, осыпается краска, ветшают холсты, разрушается грунт… Я должен выявлять все случаи порчи материала и давать распоряжения – с вашего, разумеется, разрешения – на переправку под охраной картин в реставрационную мастерскую при Художественном музее города Кале. В этом году мы уже отправили на реставрацию две миниатюры Жана Фуке, бесценное полотно Антуана Гро «Наполеон направляется в Аустерлиц»… Я позвонил госпоже Селин Шаветт, она сказала, что по вашему распоряжению открывает галерею. Я немедленно примчался сюда, в этом нет ничего необычного, месье…
– Вы не ответили, что вы здесь делали, – Анджей выразительно посмотрел на стопку, торчащую с нижней полки.
Но человечек присел и положил руку на соседнюю.
– О, месье, это сытая бюргерская Пикардия, увековеченная ее художниками. Картины писаны по дереву. Художники сами подбирали дощечки, чистые от сучков, – кусочки липы, груши, дуба. Их просушивали, склеивали, шлифовали до шелковистой гладкости, пропитывали маслом, опять сушили – ведь если останется капелька влаги, она покоробит доску, по краскам побегут морщинки, а живопись не должна стареть… Но разве можно полагаться на то, что было сделано четыре века назад?
– Вы работали с другой стопкой.
– Ах, это… – Месье Винье проследил за его взглядом, покраснел, как знамя Парижской коммуны. – Это Клод Шандемо, месье. Семь полотен выдающегося мастера. В прошлом году их вынули из рам, которые вконец расшатались, и заказали новые. Обещали изготовить к концу марта. Разумеется, мы не можем их пока выставлять. Но я должен проверять состояние холстов регулярно…
Он решил не упорствовать. С Шандемо он разберется позже.
– Хорошо, месье Винье, – миролюбиво сказал Анджей. – Разумеется, вы имеете право здесь находиться. Оставим в покое Шандемо и начнем знакомство с экспонатами галереи. Наверное, несложно снять с картин чехлы?
Невзрачный человечек оказался классным специалистом. Он знал о живописи практически все. Они ходили от экспоната к экспонату, искусствовед вдохновенно вещал. О каждой картине он мог говорить часами! Анджей холодел от мысли, что вся эта красота – его собственность. Нет, здесь не было представителей импрессионизма Эдуарда Мане, Эдгара Дега, Гогена, Ренуара, фовиста Матисса, кубиста Пабло Пикассо, романтика Эжена Делакруа, многих других уважаемых французов. Коллекционер Венсан Перель ценил классическую живопись. Несколько полотен Жоржа де Латура – живописца из Лотарингии, которая в XVII веке была центром развития французской живописи. Забытый мастер – только в начале XX столетия его открыли заново. Знаменитые жанровые сцены Латура – на тему, как молодой, прилично одетый человек становится жертвой уличных гадалок или карточных катал. Никому не известная «Сделка» – противопоставление темного пространства потоку яркого света. Напряженные сухие лица договаривающихся граждан, молчаливая игра взглядов, сонм сомнений, тревожная, буквально вибрирующая атмосфера… Жан Калло – еще один график из Лотарингии, увлекавшийся трагическими сюжетами. Бессмысленные, страшные события, удивительные персонажи, преувеличенная острота видения. Заскорузлые попрошайки, вандалы, вскрывающие могилы, казненные преступники, деревья, на которых высыхают повешенные… Несколько полотен знаменитого Луи Ленена, предвосхитителя идей Жана Жака Руссо – абсолютно иные сюжеты: тщательно прописанные картинки крестьянского быта, ежедневный труд. Молочницы, пахари, плотники… Нормандец Никола Пуссен, почитатель Гомера и Овидия, посвятивший творчество античной тематике. Мягкие колориты, обнаженные фигуры в естественном движении. Никому не известные «Богиня Победы возносит Геракла с костра на Олимп», непристойный «Проход аргонавтов между Сциллой и Харибдой», «Похищение Елены Тесеем и Пейрифоем»… Гламурный Шарль Лебрен того же XVII века, получивший звание первого живописца короля и усердно прославлявший мощь монархии и величие короля-Солнце. Блестящий пейзажист из Лотарингии Клод Лоррен с безупречной игрой тонов. Остроумные, «галантные» сцены неповторимого Жана Антуана Ватто – автора знаменитой «Вывески лавки Жерсена», которая должна была служить рекламой антикварной лавки, но когда ее купили, то разрезали пополам, и получилось две картины… Безупречная нагая натура Франсуа Буше в водопаде, гармонично вписанная в пейзаж. Библейские мотивы Эжена Моруа…
– Я вижу кое-где пустые места, – подметил он зорким глазом.
– И это неудивительно, – с готовностью отозвался Винье. – Несколько полотен я лично убрал в подвал: «Портрет гувернантки» Жана Батиста Симеона Шардена, «Чаепитие в беседке» Оноре Фрагонара, «Натюрморт со шляпой» того же автора. Вовсе не за тем, что мне не хочется показывать их людям, нет. У натюрморта осыпается грунт, гувернантка поблекла, чаепитие покрывается кракеллюрами – их видно даже при слабом увеличении. С этим надо что-то делать, месье. Почему бы нам в ближайший понедельник не провести полную ревизию экспозиции и не составить план внеочередных работ? Я могу пригласить эксперта месье Брезака из музея Кале – думаю, он с радостью нам поможет. Мы возьмем перечень экспонатов, он официально зарегистрирован в департаменте по налогам мэрии – вы убедитесь, что вся коллекция в наличии…
– Согласен, месье Винье, – Анджей выбрался из задумчиво-восторженного состояния. – Не сомневаюсь, что вся коллекция в наличии. Горячо поддерживаю идею инвентаризации. Выражаю вам огромную благодарность за экскурсию. Извините, но сейчас я должен вас выпроводить – хочу остаться один. Мы встретимся в другой раз.
Разочарование заблестело в глазах искусствоведа. Человечек опечалился. Но возражать не посмел.
– Хорошо, месье, я удаляюсь.
Он проводил глазами уходящего искусствоведа, закрыл дверь. Вернулся в подвал, спустился к стеллажу и несколько минут смотрел на стопку холстов, которые вытягивал Винье. Зачем они ему понадобились? Проверить состояние? Не убеждало. Слишком суетливо он тут орудовал. Вынести из здания? Непременно попался бы с этой кипой. Да и зачем искусствоведу выносить картины, если подозрение сразу падет на него? Он вспомнил, как тот бормотал: «Определенно, это то, что нужно…» Анджей нагнулся, взялся за кипу. Понятно, почему Винье не мог извлечь холсты по одному. Фактически папка, крепеж – на дальней стороне. Он был моложе и сильнее тщедушного человечка – поднатужился, вытянул стопку. Положил ее на пол. Разжал зажимы, связующие верхний и нижний листы фанеры. Без «обложки» стопка оказалась легче. Он переместил ее на стол под лампу, походил вокруг. Что-то было в этом загадочное… Подборка примерно одинакова по размеру – полметра на семьдесят сантиметров. Полотна явно не эпические. Не только Шандемо – сверху лежал Оноре Фрагонар, произведение бытового жанра, остроумное, как и все у Фрагонара: миловидная кухарка хлопочет по хозяйству, а к ней с любовными ласками пристает молодой бездельник – хозяйский сын. Кухарка не прочь поддаться искушению, но вот дела, дела… Картина писана яичной темперой, что затрудняет мягкие переходы от света к тени, не дает достаточной прозрачности, но состояние очень даже неплохое… Он пересчитал полотна: одиннадцать штук. Если Шандемо всего семь…
Затылок неприятно онемел. Он резко повернулся. Никого. Кто тут появится, если он сам закрыл за искусствоведом? Но неприятное чувство оставалось. В поместье Гвадалон происходят странные события: труп незнакомки, призраки, пугающие новоявленных миллионеров, странные соседи, нервное поведение Винье… Он осторожно выудил из стопки несколько фанерных листов. Стало еще легче. Он сунул холсты под мышку, выбрался из подвала. Одолел аркаду, выключая в каждом зале свет, приоткрыл дверь, прислушался. Из холла не доносилось ни звука. Кто-то разговаривал на улице…
Откуда такое чувство, что он занимается чем-то преступным? Это его картины! Он может нести их даже на костер! Он быстрым шагом пересек погруженный в полутьму холл, взбежал по винтовой лестнице. Заперся в апартаментах, перевел дыхание и положил картины на кровать. Осмотрелся, заглянул в санузел. Погрозил пальцем попугаю, который застыл на жердочке и завороженно наблюдал за его движениями.
– Ты ничего не видел, приятель. Не забывай про жаркое.
Попугай возмущенно фыркнул, повернулся к художнику задом.
Семь картин из одиннадцати действительно принадлежали кисти Клода Шандемо (монограмма из переплетенных «С» и «S»). Остальные, судя по манере исполнения, Оноре Фрагонару – ученику Франсуа Буше и Жана Батиста Симеона Шардена. Озорные «галантные» сцены, из которых то и дело прорываются бурные порывы чувств. Кухарка с любвеобильным барчуком. Страстный поцелуй в беседке, от которого у девушки с томиком сонетов сносит шляпку. Игра в шары с участием знакомого барчука, вожделенно смотрящего на открывшуюся коленку раскрасневшейся леди. Строгая матрона учиняет взбучку юной деве, которая сама кротость, но при этом косит в сторону, и топорщится сбившийся с виска локон…
Картины писались на матерчатом холсте и, в принципе, гнулись. Но он не рискнул, убрал полотна Фрагонара на свободную полку в шкафу, прикрыл рубашкой. Он чувствовал, что дело не во Фрагонаре. Разложил на кровати работы Шандемо, задумчиво на них уставился. Живописец известный, но куда ему до Рубенса, Дюрера, Делакруа. Что он знает о Клоде Шандемо? Хитрец, озорник, плутоватая личность, наделенная даром переносить на холст человеческие мысли и потаенные порывы. Родился в маленькой деревушке под Ипром в последний год XVI века, прожил относительно долгую по тем временам жизнь – целых семьдесят лет. В ранней молодости порвал с родной Фландрией, попал в Париж, брал уроки живописи у разных учителей. Ни у кого не задерживался. Изучал и копировал картины в Лувре. В двадцатые годы поехал во Флоренцию и вернулся оттуда сформировавшимся художником. Из Парижа перебрался в Лотарингию (просто кузница кадров!), где обзавелся нарядным домом, красавицей женой – дщерью крупного городского чиновника. Долго в браке не прожил, супруга попалась немного не в себе, убежала ночью на речку, где и утонула. Больше в браке живописца не замечали. Но женщин не чурался. Считался мастером пейзажа, богедоны (натюрморта, сценок в трактире) и выразительной светотени. Обитал где-то на севере Франции. Писал на заказ, в забвение не погружался, под старость ногой открывал двери начальственных кабинетов. В молодости брал уроки у Жака Калло, написал несколько картин совместно с Якобом Йордансом, Антонисом ван Дейком. Самое знаменитое его творение «Происшествие на дороге» украшает один из залов Лувра – негоциант перевозил товар по горному перевалу и угодил в обвал. Порче имущества, страданиям лошади и сопутствующим чувствам посвящен шедевр…
Он вглядывался в картины, пытаясь схватить за хвост ускользающую мысль. Полотна сохранились терпимо, писаны маслом из льняного семени, дающим глянцевый блеск. Дружная семья на фоне вспаханного поля и дороги тащит воловью упряжку. Вернее, воловья упряжка тащит семью. Отец и три сына. Пот градом, но никто не пропускает уходящую по дороге девушку. Двое смотрят ей вслед, третий со злостью – на братьев. Глубокий потаенный смысл: все люди братья (пока нет сестер). На второй картине каменистая пустыня. Бронзовый закат. Верблюды – корабли пустыни. Караван уходит на закат. С востока приближается песчаная буря, выписанная предельно реалистично, но бедуины ее не видят. Зато видит суслик (маленький торпедный катерок пустыни), улепетывающий от стихии со всех лапок… Две картины – просто пейзаж, свободный от человеческого участия. Лес, поваленный бурей, горное ущелье после схода осыпи. Пятое полотно – типичная богедона. Таверна, где дезинфицируют душу и закусывают мужчины. Дубовые лавки, пол из сучковатых досок. Резкое противопоставление света и тени. Лица пирующих прорисованы условно, свет от масляной лампы падает только на человека, сидящего во главе стола. Бородач с озорными глазами, потрепанный камзол, ворот обвивает и спускается по плечу яркий красно-белый шарф. Можно представить, что художник на этой картине изобразил самого себя. Наверняка себя, на шестой картине – он же в окружении атрибутов искусств – холсты, этюды, портретные наброски, испачканная палитра, рулоны рваной бумаги. Художник сидит перед мольбертом, на котором лишь чистый холст со свежей грунтовкой, опирается на муштабель – специальную тросточку для закрепления творящей руки – и лукаво смотрит на зрителя. Седьмое полотно – пышный портал католического храма. Священник садится в карету. Изможденный бродяга в цепях – клейменый преступник – падает ниц перед служителем культа. «Отпустите грехи, кюре», – умоляют глаза. «Да кто же их держит, сын мой?» – ласково отвечают глаза священника.
Интуиция настаивала, что с одной из картин что-то связано. А если учесть, что Клод Шандемо был не чужд мистификаций и розыгрышей… Он стряхнул оцепенение. Какая ему разница? Он обладатель огромного состояния – из ниоткуда, из воздуха! Не стоит спешить. Он сложил картины, сунул их под матрас безразмерной кровати с той стороны, где не собирался спать, заткнул простыню.
Что ж, даже если сапер ошибся, разминирование он все равно произвел…
Необъяснимая сила тащила обратно в башню, где он оставил бинокль. Оптический прибор лежал на подоконнике, просился в руки. В Бруа у старика Фортиньяка было тихо и безлюдно. Он перешел на западную сторону. Здесь имелось кое-что. На крыльцо, поправляя прическу, выбралась управляющая поместьем Диана Ормель. Бурное свидание со сценаристом, похоже, завершилось. «Верну мужа в семью. Надоел», – говорило ее уставшее лицо. Она подошла к синей машине, зарылась в багажник. В поместье въехал белый джип, остановился рядом с синим, вышла Элиза Фанкон, что-то прощебетала Диане – та приветливо улыбнулась и, увешанная пакетами, побежала в дом. Диана открыла капот. Через минуту объявилась обнявшаяся ячейка общества. На сей раз в дальнее странствие собрался Доминик. Он крепко поцеловал жену, забрался в серый джип и покатил прочь. Элиза махала ему ладошкой. Из капота показалась любознательная мордашка Дианы. Женщины остались одни. «А ведь Элиза просто обязана подозревать Диану», – подумал Анджей. В лице хозяйки действительно что-то изменилось. Она перестала махать и повернула голову. Диана захлопнула капот и распрямила спину. Элиза начала движение. Диана отправилась навстречу. Женщины сошлись напротив крыльца… нежно обнялись и запечатлели долгий французский поцелуй. Чуть бинокль не выпал. Совсем забыл, в какой стране находится… Элиза отстранилась и с любовью посмотрела на Диану. Диана с любовью посмотрела на Элизу. Женщины взялись за руки, взошли на крыльцо и скрылись в доме.
– Франция точно непобедима, – пробормотал Анджей…
День подходил к завершению. Он обнаружил за лестницей в холле незапертую дверь из ударопрочного стекла, вышел в северный сад. За прибрежной территорией, похоже, не следили. Деревья и кусты росли хаотично. Он нашел узкую тропку, выбрался к проливу, постоял на каменистом берегу, наблюдая, как мерно вздымается море, выбрасывая на скалы шипящую пену. В следующие полчаса он совершил обход северной стороны поместья. В лучшие времена его огораживала каменная стена. Но она давно развалилась, поросла мхом, и теперь лишь отдельные фрагменты старой ограды живописно проглядывали в складках рельефа. Западным соседям было не сложно, перебравшись через мостик, минуя ворота, проникнуть на территорию Гвадалона. Чего нельзя сказать о восточных соседях. Старик Фортиньяк бдительно пекся о своих границах: всю его территорию украшала высокая ограда. Она тянулась с южных «рубежей», в районе береговых скал упиралась в бетонный мол, который глубоко вдавался в пролив и служил своего рода фонтаном, о который красочно разбивалась волна…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?