Текст книги "Жатва дьявола"
![](/books_files/covers/thumbs_240/no-cover.jpg)
Автор книги: Поль Виалар
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава V
Только через год, когда кончился срок траура, Адель вышла за Фернана. Свадебного пира не устраивали, после венчания в церкви и записи в мэрии был семейный, но сытный, мясной обед, и перемена состояла лишь в том, что Фернан не пошел ночевать в хлев, а поднялся вечером в мансарду, и хозяйская дочь разделила с ним ложе.
Каждый сдержал свое обещание, и каждый сделал то, что следовало сделать. Пусть теперь Сова убирается на все четыре стороны со своим младенцем, родившимся летом, – никого она уже не интересовала. Зла ей не желали, так же как и она не желала зла обитателям «Края света», которые, хоть она того и не ведала, расстроили все ее планы. Как-то раз Мари встретила ее в Монтенвиле и в разговоре с нею сказала, что, к сожалению своему, по недостатку средств не может приглашать ее раз в неделю на ферму постирать белье, а ведь это было бы подмогой для матери и для ее малыша. Гюстав умер, умер вовремя, и смерть его, вызванная несчастным случаем, никого не удивила и не встревожила. На «Краю света» его оплакивали, но что ж поделаешь? Да и смерть-то всем на пользу была.
Случилось это в январе. Как раз в тот день под вечер за ним пришел Фернан и повел его на сеновал – посмотреть, хватит ли для скотины сена на зиму, много ли надо его давать. А через минуту батрак вбежал в большую комнату, весь бледный, запыхавшийся:
– Идите скорей!.. Идите все!.. Старик с лестницы упал. Разбился!
Его нашли у подножия лестницы, он был уже при смерти, хрипел.
Мари всплеснула руками, вскрикнула:
– Ой, беда какая! – И в эту минуту она искренне так думала.
– Вон как! Он, поди, спину себе переломил, – проговорил Морис.
– Да и голову тоже разбил, – приглядевшись, установил Фирмен.
Альбер заплакал. Адель прижала его к себе, он спрятал лицо в складках ее платья.
– Как же это случилось? – спросил Фирмен.
– Я впереди поднимался, – стал объяснять Фернан, – а он за мной следом… Верно, оступился и сорвался с лестницы.
Они больше ни о чем не спрашивали: старик умер через час в алькове, куда его перенесли; свидетелями его смерти были вызванные на ферму жандармы – они в это время допивали вино, перед тем как отправиться в обратный путь… Все уладилось. Когда Фернан посватался к Адель и она сказала, что хочет пойти за него, Фирмен без всяких споров дал свое согласие, будто так оно и следовало. Выждали положенное время и поженили их. В семье все знали, что если Фернан и толкнул старика (а в этом они не были уверены), то сделал он это для всеобщего блага и по праву занял свое место. Впрочем, никто не стремился углублять вопрос, и Фернану заранее оказывали доверие: поскольку он становился теперь членом хозяйской семьи и разделял ее интересы, незачем было его остерегаться и опасаться каких-либо подвохов с его стороны.
И жизнь потекла, как обычно, только стало в семье Женетов одним человеком меньше, а вместо него появился другой, не стало старика, пришел молодой. От такой замены хозяйство ничего не потеряло: Фернан теперь был крепко связан с фермой, а он все умел по крестьянству и был работягой; с виду сухощавый, но тощим его не назовешь, скорее уж скажешь, что работа иссушила его. Если б не приняли его в дом, пришлось бы с ним распроститься, – он ушел бы, так как платить ему было не из чего. Больше рассчитывали, что Адель удержит его. Ну и вот, не только ей это удалось, но он как бы сделал взнос в хозяйство, когда вступил в семью.
Можно было бы удивиться, что несчастный случай со стариком Гюставом не произвел на обитателей фермы «Край света» большого впечатления. Не такие уж это были бездушные люди, но по простоте душевной они полагали, что раз беда случилась не по их вине, кручиниться им нечего, так как смерть Гюстава Тубона спасла ферму от великой беды, которую он едва не навлек на нее, поддавшись дурацкой старческой слабости к бесстыжей женщине. Мари, например, видела в случившемся «перст божий», и если ей приходило на ум, что ее зять тут немного замешан, она успокаивала себя мыслью, что в данном случае он был лишь орудием всемогущего господа. Адель не понравился поступок Фернана, но к нему самому она не почувствовала отвращения – наоборот, этому парню, который был у нее первым и решился на все ради своей женитьбы на ней, она отдавалась теперь с дикой страстью, а так как брак принес ей душевное спокойствие, она относилась к мужу с уважением, какого раньше не питала к нему. Что касается Фирмена, – он вздохнул с облегчением, освободившись от жестокого страха. Ведь он так боялся! Все уладилось благодаря тому вмешательству, на которое он не мог бы пойти. Все сделал за него другой и притом избавил его от чувства виновности, которое, как он это знал, жестоко тяготило бы его. Морис, не очень-то любивший Фернана, думал так же, как отец, и примирился с положением. Оба они, не зная того, были близки по своей психологии к кабилам, жителям горного массива в Алжире; только кабилы не отказываются от ответственности: когда им нужно убрать с дороги одного из своих врагов, они обращаются для этого к известному, патентованному убийце, своего рода профессионалу, и тот, выполнив поручение и получив за него условленную плату, приносит нанимателям бурнус убитого. Тогда они набрасываются на это одеяние, полосуют его ножами или дают по нему залп крупной дробью и тем самым берут на себя перед лицом аллаха всю ответственность за преступление. Но Фирмен, так же как и Морис, предоставлял Фернану самому нести бремя своего злодейства, а Фернана оно, по-видимому, не очень тяготило. Никогда в течение многих лет на «Краю света» и речи не заходило об этих делах: казалось, совсем о них позабыли, словно все произошло самым естественным путем.
Да и что там! Столько было других забот и огорчений! Смерть Гюстава стала лишь былой опасностью, среди прочих опасностей, которые удалось отвести. Каждый год, каждое время года несли свои бедствия, и бороться с ними было так трудно! Восемнадцать гектаров земли, много ли это? Однако приходилось шестерым обитателям фермы кормиться ею. А сколько мучений было со скотом! Сплошь неприятности! Во-первых, хозяевам фермы однажды пришла злополучная мысль пустить на корм свиньям проросшую картошку, – они не знали, что проросший картофель становится ядовитым. Потом на свиней напала свиная оспа, да не пощадил их и ящур, когда им заболели коровы. Две коровы пали, как ни ухаживала за ними Адель, она спринцевала им глотку водой с уксусом, мыла им ноги и вымя, кормила вареными овощами и мучной болтушкой. Потом пришли неурожайные годы – то сахарной свеклы мало накопали, то на пшеничных полях недород. Рассчитывали намолотить по меньшей мере по тридцать центнеров с гектара, соломы скопнить по шестьдесят центнеров, а с грехом пополам намолотили зерна по двадцать пять центнеров и соответственно собрали меньше соломы. Но вот настал урожайный год, – так что ж ты думаешь! – излишек некуда оказалось девать, не обеспечили себе заранее сбыта, как это умел, например, делать Обуан. По порядку севооборота посеяли рожь в октябре месяце на тощей ниве, – высеяли по сто тридцать килограммов зерна на гектар, а собрали едва по пятнадцати центнеров. И с овсом два года подряд тоже случилась неудача – верной оказалась поговорка: «Февральский овес – в амбар соберешь, а в мае посеешь – по ветру развеешь». Но все же как-никак прожили, и с трепетом думали о том, что бы это было, если бы Гюстав привел на ферму жену и ребенка и если бы Сове вздумалось продать свою часть земли! Ничего другого не оставалось бы тогда, как заколотить в доме двери и окна, продать остальную землю и пойти в люди наниматься.
Прожитые годы, несмотря на все труды и старания Женетов, казалось, были продолжением долгой зимней ночи, когда чуть не умер маленький Альбер, а Гюстав едва не разорил всю семью из-за своего безумства. Ночной мрак все еще длился, и чувствовалось, что он не скоро рассеется. Все смирялись с этим, как с наименьшим злом, с привычным злом, но у каждого жила в душе надежда на лучшие дни, на какое-нибудь чудо, которое господь бог должен же был сотворить в награду тем, кто так упорно боролся с невзгодами и все еще борется с ними. Даже бывали дни, когда в небе, хоть в нем и не видно было ни малейшей полоски синевы, как будто уже брезжила весенняя заря, полная обещаний, надежд и нового света. Но тотчас же обрушивались на людей привычные беды и огорчения: Адель, ходившая в тягости, скинула ребенка; Фирмен старел и терял силы, уставал, можно было опасаться, что уж он-то не доживет до конца этой черной ночи и не увидит рассвета. У матери болела поясница, руки скрючил ревматизм от бесконечных стирок, да и слишком уж Много приходилось этим рукам месить теста и сажать в печь буханки хлеба. Альбер подрастал, но и под мышками и на шее у него вспухли железы. Доктор, к которому уже нельзя было не обратиться, сказал, что у мальчика слабые легкие и хорошо было бы ему пожить в горах, – как будто такая роскошь была возможна!
Проходил день за днем, и в конце концов они составили многие годы. Пошли слухи, что теперь люди летают по воздуху, как в сказках, а по дорогам проносились машины на колесах, которые гудели, трещали и приводили в ужас лошадей, когда Женеты два раза в год ездили в Шартр. Старшая дочь, лавочница Фанни, давно переселившаяся в Париж, вышла там замуж, родила дочку и жила хорошо. Родителей навещала не часто, а когда приезжала, привозила какие-то чудные и бесполезные подарки, – иной раз не понятно было, для чего и делают такие вещи; отцу она подарила, например, пару лайковых перчаток, он до них так никогда и не дотронулся – на что ему были эти щегольские перчатки? Бывали и знаменательные приезды: однажды Фанни привезла свою дочку от господина Арманьяка, служившего в банке, и поместила ее к кормилице в Монтенвиль; Мари навещала ребенка, когда могла, – разумеется, не летом: в страдную пору каждый час на счету; взяв на руки живую куколку, она куда больше дивилась ей, чем, бывало, своим детям, и все не могла привыкнуть к мысли, что это ее внучка. Но знакомство их было недолгим: лишь только Мирей – как звали девчурку – начала говорить, мать, приехавшая повидать ее, вдруг нежданно-негаданно увезла ее с собой, и больше уж ее в деревне не видели: у четы Арманьяков так много было дела в Париже, что они никак не могли приехать в гости на «Край света», хоть им и очень этого хотелось, как они уверяли.
Прошло пять лет. Десять. Двенадцать!.. А вот уже и больше. Долго тянется время, когда нет у тебя уверенности, что ты чего-то достиг, тебе ведь только удалось не разориться и в целости сохранить свое хозяйство. Пережили тяжелый тысяча девятьсот первый год, он уже давно канул в глубину ночного мрака, который все не мог рассеяться. Хорош был тысяча девятьсот одиннадцатый год, когда лето было жаркое, сбор с виноградников дал превосходное вино, да и пшеница уродилась на диво; тысяча девятьсот тринадцатый год сулил много хорошего. Пожалуй, удастся выбраться из трясины. Ведь Женеты ухитрились отложить денег, хотя им и пришлось купить лошадь взамен старой, – та совсем одряхлела, на ногах не держалась. Теперь уже начали запасать зерно впрок, и можно было надеяться, что если в тысяча девятьсот четырнадцатом году дела пойдут не хуже, то, пожалуй, впереди начнет светлеть, можно будет заново перекрыть черепичную кровлю, зацементировать сточные канавки во дворе, обновить кое-что из инвентаря, а потом, если на то будет божья воля (о боге поминали, не испытывая угрызений совести за прошлое, словно о прошлом уже и позабыли, или, по крайней мере, находили, что такие дела допустимы и терпимы, поскольку они вызваны необходимостью), можно будет подумать о покупке у Обуана клочка земли в восемь аров: ведь эта полоска, лежащая у края поля, которое называют Двенадцать сетье, Обуану совсем не нужна, и он наверняка ее уступит, – понятно, за хорошую цену. А как это поможет Женетам, насколько легче станет убирать хлеб и вывозить его с поля, – да еще и то надо учесть, что ферма «Край света» впервые округлит свои владения! Для этакой цели ее хозяева и собирали теперь в закрома зерно, намереваясь продать его, когда придет время, – зерно было для них капиталом, драгоценным благом, которое можно было израсходовать только на приобретение земли. А если бы Гюстав Тубон был жив да привел на ферму Сову, она, чего доброго, раздробила бы участок, и никогда Женетам не удалось бы сделать подобные сбережения. Да, это зерно, являвшееся залогом будущего и плодом прошлого – того времени, когда произошла смерть старика Гюстава и женитьба Фернана на Адель, ни в коем случае не могло быть, несмотря на его происхождение, жатвой дьявола. Да, впрочем, обитателям «Края света» эта мысль и на ум не приходила. Последующие годы, хоть люди испугались вдруг за свою судьбу, когда пошли разговоры об угрозе войны, казалось, должны были доказать, что не надо поддаваться суевериям, ибо пословицы не всегда говорят правду. Но прошло время, достаточное время для того, чтобы свершились большие перемены в мире, и оказалось, что пословицы бывают правы.
Часть вторая
Весеннее тепло
Глава I
Первое весеннее тепло согрело все: перелески в Фукетте и в Блеро, куда под вечер слетаются голуби попить воды в озерках, и луг, спускающийся к оврагу, блещущий каплями росы; весенний теплый ветер уже развеял дымку тумана над Жюмелевым полем и полем Двенадцать сетье, и вскоре в прозрачной дали станет виден собор.
Альбер как раз был в поле, лучшем из всех угодий «Края света». Он был там один. Сидя на седле конной бороны, в которую была запряжена Зели, смирная, спокойная и выносливая лошадка, он озирал свою землю.
Шел только еще третий месяц тысяча девятьсот четырнадцатого года, Альберу в ту пору уже исполнилось девятнадцать лет, – а отцу шестьдесят девять, – почтенный возраст. Между сыном и стариком, давшим ему жизнь, было пятьдесят лет разницы. Альбер чувствовал в себе все силы юности. Так боялись за него в детстве, когда считали его чахоточным, а он вдруг расцвел, возмужал, развился, потому что земля нуждалась в нем, но у него не было к отцу чувства отчужденности, сознания, что время разлучает поколения настолько, что они не понимают друг друга. Десятипудовые башмаки, в которых Альбер шагал по вспаханной земле, не казались его ногам тяжелыми, четырнадцать часов утомительного труда не изнуряли и вовсе не пугали его, но ведь и старик Женет не отлынивал от работы и еще вчера справлялся с нею так же хорошо, как и раньше. Нет, отец и сын были подобны друг другу, объединены привязанностью к земле, узы, соединявшие их с нею, были одинаковы и так крепки, что никакая сила не могла бы их разорвать, – оба они это чувствовали.
Нахлобучив фуражку на лоб, Альбер озирал свою землю – «землю Женетов», как говорили в округе. Он не устремлял взгляд к затуманенному горизонту, где еще не виден был город, отмеченный острым шпилем собора, уже выступавшим из сизой дымки, – нет, он смотрел, как уходят под колеса бороны вспаханные борозды почвы, очертания и цвет которых всегда были у него перед глазами и неизгладимо запечатлелись в памяти. Он понимал, он знал все ее нужды, угадывал, томит ли ее, как живого человека, жажда или голод; озирая ее, он не говорил себе, что хорошо «изучил» ее за девятнадцать лет своей жизни, он только твердил, что хорошо ее знает, так хорошо, как не будет знать никого и ничего на свете. Он не старался определить (это было бесполезно), откуда у него эти познания: от отца, из опыта или он так и родился с ними.
Боронуя, он по-настоящему чувствовал, что должна испытывать земля на поле в двенадцать сетье. Он знал, что боронование разбивает затвердевшие комья в бороздах пашни, и это лучший способ задержать в почве влагу, заделать удобрение, разрыхлить землю, выровнить после вспашки, вырвать и сгрести сорняки; боронуя по всходам, вырываешь некоторые ростки, зато остальным придаешь силу, и пословица правильно говорит: «Борону веди, назад не гляди». А пахота? Альбер так ясно представлял себе, как он пашет, как острый лемех плуга врезается в землю – не для того чтобы ее раскромсать, а чтобы увеличить ее плодородие, чтобы легче было пробиться всходам пшеницы, которую тут посеешь, чтобы проникали в землю и воздух, и солнечное тепло, и дождевая вода, чтобы залег в борозды разбросанный по полю навоз, а лемех подсек бы корневища зловредных сорняков.
На Жюмелевом поле, так же как и на поле Двенадцать сетье, сразу же после уборки урожая лущили жнивье – это уже первое правило, а потом в сухую погоду, потому что «лучше с ума сойти, чем в мокреть плугом скрести», вспахали землю под зябь. За долгую зиму ее морозом хватило, а старик отец не зря говорит, что только от стужи пашня вызревает. Но ведь зяблевую вспашку надо освежить по весне, – так он все и выправит завтра на Арверовом поле: боронованием зачастую заменяют мелкую вспашку, потому что с ним быстрее и легче управиться, оно заделывает удобрения, которые разбрасывают заранее, и разрыхляет поверхностный слой, а потом надо сделать укатку, чтобы раскрошить комки и выровнить пашню.
Вперед. Обратно. Опять вперед. Терпение тут нужно. Вечное терпение. «Взялся за гуж, не говори, что не дюж». Работай, работай, а работе этой и конца не видно, работай прилежно, – пройдешь ряд, вернись, проверь, как вышло, – вот так же, кстати сказать, как другие ткут ковер или пишут книгу; впрочем, такое сравнение Альберу не могло прийти в голову. Да, ведь любое дело, за какое возьмешься, нельзя делать без старания; недостаточно, чтобы ты делал его хорошо, надо, чтобы выходило еще лучше, а затем – чтоб получалось превосходно, и это ведь дольше и труднее. Альбер обладал и терпением и усердием, но они были возможны для него только благодаря его привязанности, его любви (он, пожалуй, рассмеялся бы, если б ему сказали такое слово), да, его любви к земле.
Вдоль края пашни шла тропинка, служившая межой между Женетовым полем и полем Обуана. Доходя до этой грани, Альбер поворачивал упряжку, а тропинка существовала только потому, что две соседние полосы земли принадлежали не одному хозяину. Зачем Обуану, когда у него столько земли, цепляться за эту полоску? Он, конечно, продаст ее, если попросить хорошенько, раз он нисколько или очень мало в ней нуждается, а для Женетов она бы очень много значила. Только ведь надо купить ее. А для покупки нужны деньги. Ничего, деньги найдутся. Наверняка найдутся. Да, в сущности, деньги даже есть. Зерно-то лежит в закромах. Год, как видно, будет урожайный, так что пшеницу можно и продать. Право, можно. Надо довериться судьбе, – может быть, настанет такой день (Альбер дождется его, непременно дождется), когда у старика Обуана Женеты купят еще и другой участок – тот, что лежит по ту сторону тропинки, да еще и другие участки – тот, в котором ни много ни мало, как двадцать три гектара, и еще тот луг, который зеленеет за дорогой в город Вов, – прошлым летом там выросла такая прекрасная, такая сочная люцерна, и сколько на том участке было зайцев и куропаток!
– Как поживаешь, Альбер?
– Хорошо, Обуан! Хорошо!
Он не слышал, как подошел Мишель Обуан, и только сейчас, подняв голову, увидал его на тропинке, – как раз в ту минуту, когда думал о семействе Обуанов, – вернее, об их земле.
Мишель Обуан не годился Альберу в приятели, так как был старше его на пять лет, и до сих пор эта разница в возрасте не давала им подружиться. Теперь же между ними началось сближение, – насколько оно возможно между сыном богатого землевладельца и парнем-землеробом. Но отношения между ними были хорошие, они уважали друг друга; вот так же старик Обуан уважал покойного Гюстава. После смерти отца Мишель должен был стать хозяином фермы – он был единственным сыном. У Женетов же, кроме Альбера, наследниками были еще и Морис, и Адель со своим Фернаном. Много народу, а земли мало. Но это была семья, всегда объединенная одним и тем же стремлением, одной и той же необходимостью; у Альбера ни на секунду не возникало мысли, что он мог бы отделиться, жить сам по себе, сам по себе хозяйничать, завладеть для себя одного землей, которая хоть и принадлежала нескольким членам семьи, все же была его землей.
– Что, Мишель, пришел на землю взглянуть?
– А как же? Земля-то хороша, да надо решить, что посеять на ней. Отец теперь на меня полагается. Знает старик, что я и скажу и сделаю то же самое, что он.
Оба засмеялись. Мишель Обуан сказал верно. Сыновья всегда были согласны с отцами, если их инициативу не стесняли: у обоих поколений была одна и та же точка зрения, одинаковый метод действий, одинаковая суть их крестьянской науки, если можно так сказать.
– Н-но! Трогай!..
Лошадь повернула, потащив за собою борону. Альбер, однако, натянул вожжи и остановил ее, чтобы сказать Обуану еще несколько слов.
– Стой, Зели!
Так хорошо было передохнуть минутку в этот погожий день. Солнце разливало свет, тепло, и поэтому хотелось побыть с людьми, побеседовать.
– Знаешь, что тебе надо сделать, Альбер? – сказал вдруг Мишель. – Купить нашу полоску! Вам бы подмога была, да и тропинку эту ты бы распахал.
– Что ж, я бы не отказался.
– Сходи-ка ты поговори с моим стариком. Нам эта полоска, можно сказать, ни к чему. Много денег вам не придется за нее отвалить, – ты же знаешь, мы с вас дорого не возьмем.
– Я поговорю, – ответил Альбер, тут же приняв решение, – деньги у нас найдутся.
Да, деньги найдутся, если отложить на время некоторые починки и продать остаток зерна, а главное, если год будет урожайный, – тысяча девятьсот четырнадцатый год только еще начался, и разве узнаешь, каким он будет. Но Альбер загорелся мыслью купить эту полоску земли, у него даже щеки раскраснелись.
– Я поговорю с твоим отцом, – твердо заявил он, – и если он согласится, пошлю к нему своего отца.
– Ты ведь знаешь, мои старик не любит с нажитым добром расставаться, но нынче уж очень день хороший, пожалуй, ты добьешься от него согласия, – заметил Мишель. И доверительно добавил: – Нынче утром мы с ним толковали об этом, когда я сказал ему, что собираюсь взглянуть на это поле. Пойдем со мной к нам на ферму.
– Сейчас не могу, я еще не управился.
Он действительно еще не управился, но бороньба на этом поле уже близилась к концу. Оставалось восемь гонов в одну сторону, восемь в другую – и все! Земля, с которой уже сняли корку, мешавшую всходам, казалось, дышала свободнее, лучше впитывала первое весеннее тепло, и Альберу приятно было думать, что он принес ей пользу. Он вновь принялся за работу, понукал лошадь, тянувшую борону, а Мишель Обуан тем временем пошел на свое поле и, внимательно приглядываясь к бороздам пашни, о чем-то размышлял; Альберу он сказал: «Вот только посмотрю, как там и что, и приду за тобой, – вместе двинем». За работой Альбер все думал о полоске земли, соблазнявшей его; клочок, можно сказать, малюсенький, а все ж таки – это начало, да с ним и много удобнее будет. А кроме того, само это приобретение было бы знаменательным, возвещало бы начало больших перемен. Да, надо, надо купить во что бы то ни стало, отложив пока все остальные расходы. Альбер был уверен, что он уговорит отца.
Еще четыре раза проехать до края полосы и обратно. Подъезжая к тропинке в четвертый раз, он увидел Мишеля, возвращавшегося со своей пашни. Высокого роста был Мишель, но пониже Альбера и не такой крепкий. Образованности у него немного – тоже кончил только начальную школу, а все-таки, может, из-за того, что ферма его отца – это большой капитал, он и видом и всеми повадками отличается от Альбера. В нем меньше деревенской неотесанности, даже есть какая-то утонченность, если можно так сказать, хотя одет он, как все крестьяне, как все люди, которые должны пачкаться, возиться с черноземом, с сельскохозяйственными орудиями, смазочным маслом и со скотом; но на нем были штаны, купленные в магазине специально для него, тогда как Альбер носил штаны, оставшиеся после старика Гюстава, да и башмаки унаследовал от него, – словом, Обуаны с фермы «Белый бугор» зря деньги не тратили, но все-таки могли позволить себе некоторые расходы.
Альбер поднял зубья бороны.
– Меня возьмешь с собой? – спросил Мишель.
Не дождавшись ответа, он взобрался на сиденье и пристроился рядом с Альбером, – примостился возле него с грехом пополам, так как места на двоих не хватало. Конная борона запрыгала по кочкам, и оба седока, забавляясь этой тряской и радуясь апрельскому солнышку, засмеялись, как могут смеяться только те, кого переполняет чувство подлинной удовлетворенности жизнью и неизъяснимое счастье.
Борона ковыляла по глубоким колеям, оставленным колесами телег с железными шинами, но эти скачки и толчки были приятны, как колыханье морских волн, которое даст почувствовать моряку, что он плывет среди живой стихии. А когда проезжали мимо кустов орешника, еще не опушенных зелеными листочками, на них веяло благоуханием веток, налившихся древесными соками; в воде, наполнявшей канаву, отражалось небо «все в яблоках», как бок першерона, а запах земли, который они уже не чувствовали, ибо привыкли к нему, был не просто чудесным запахом, но чем-то необходимым для жизни, как необходим для легких воздух.
Они ехали через ноля Обуана, и хотя Альбер молчал, Мишель хорошо понимал его, потому что сам был полон здоровой гордости человека, обладающего тем, что он любит больше всего, и уверенного в своем прочном, неизменном благополучии. Он понимал, что Альбер, хоть это и нельзя было назвать желчной завистью, сравнивал свою землю с угодьями Обуана и все же немного завидовал ему, что казалось Мишелю вполне законным и естественным.
Ведь уж очень хороши были владенья Обуанов! Здесь взгляд не наталкивался на межевые вехи, наизусть известные хозяину поля, тут далеко отошли и тополя Морансеза и Брансейский перелесок, тоже принадлежавший Обуанам и скрывавший границу их земли. Кругом была равнина, гладкая равнина, но не думай, что она всякому легко давалась в руки: много скрывалось тут всевозможных препон – закладных, купчих, перекупчих, отступных, чересполосиц! Сколько приходилось тут помучиться, столько проявить ловкости, чтобы приобрести в свою собственность эту землю, что мало кому это удавалось. У богатых Обуанов не было такой преграды, как у хозяев «Края света», у которых за спиной зиял ужаснейший овраг, известный по всей области, – из-за него Женеты могли бы увеличить свой участок только в одну сторону, а там все поля уже захвачены другими, и владельцы свою землю никому не уступят, если только злосчастье не принудит их продать ее; они будут защищать свое добро ценою собственной жизни и жизни своих близких. И дорогой, когда под колесами бороны и рядом с него земля Обуанов развертывалась длинной и широкой разноцветной лентой, Альбер смотрел на нее взглядом знатока и как будто ощупывал все это богатство, не принадлежавшее ему.
С полевой дорожки выехали на. проселочную, которая вела к ферме, на мощенную булыжником, хорошую дорогу, где ни телеги, ни лошади не увязали в грязи, – она совсем не походила на ту тропу, что вела к «Краю света» по липкому плотному чернозему, наворачивавшемуся на колеса и падавшему с них тяжелыми комьями. Да и сама ферма «Белый бугор» тоже отличалась от фермы Женетов. Ее просторные службы расположены были четырехугольником вокруг двора, казавшегося огромным. Амбары высокие, дом большой, – слишком большой для двух человек, живущих в нем, отца и сына, оставшихся здесь одинокими, с тех пор как умерли все женщины в этой семье – мать и две дочери: дом, построенный для семейной жизни, которой ни у того, ни у другого не было. Зато у них, нужно им это было или нет, в изобилии имелись сельскохозяйственные машины. Альбер так и думал, что они есть у хозяев фермы, но когда въехал в ворота, поразился, увидев, как их тут много: плуги, подъявшие свои рукояти, словно поджидавшие сильных рук, которые умеют держать их, показывавшие свой стальной острый лемех, свой округлый резец, свой плоский отвал, свой грядиль, конечно, и плуг простой, однолемешный, и брабантский двухкорпусный; лущильники, катки, глыбодробильники– так называемые «крокиллы», пропашники, окучники, культиваторы, мотыги, бороны, жатки, сеялки, картофелекопалки, не говоря уж о молотилке, которая тоже ждала, когда понадобится ее служба, – в открытые двери сарая виднелся ее корпус, окрашенный в красный цвет, и ее колеса; были тут и всяческие повозки: фуры, телеги, тележки, самосвалы, одноколки и двуколки; была и сбруя, и хомуты, ручные орудия, которые за зиму починили, поправили, грабли для сенокоса, с приваренными новыми зубьями, был даже опрыскиватель, как будто в хозяйстве Обуана имелся виноградник.
А в хлевах и конюшнях стоял скот. Альбер видел летом на лугах Обуана, лежавших за пахотными угодьями, его коров – прекрасных молочных коров: у них был глубокий выгиб грудины, широкий круп, широко расставленные ноги, узкие бабки и узкая метелка хвоста, тонкая и гибкая кожа, мягкая шелковистая шерсть, объемистое, но не мясистое вымя, протянутое к передней части живота, соски средней величины, расположенные почти квадратом, а жилы на вымени были толстые, выпуклые – такие жилы, проникающие в грудь, как широкие трубы, называют настоящими молочными ручьями; стояли в хлеву и волы: восемь великолепных волов – на две упряжки; они шли в тягле по четверке, когда пахать надо было плотную почву, и уж для этих волов не жалели кормовой свеклы, мякоть которой так питательна для скота. А на конюшне стояли лошади – сколько их там было, Альбер хорошенько не знал, старик Обуан любил лошадей, постоянно покупал новых и, во всяком случае, держал их не меньше десятка, и уж это были настоящие кони, ухоженные, упитанные, ширококостные (не зря же им давали фосфаты), а не какие-нибудь запаленные, изнуренные, одышливые лошаденки с екающей селезенкой; ни одна из его лошадей не страдала мягкими или твердыми желваками на коленках или пястном суставе, водяночными пузырями или костными шишками. А овцы! До чего же хороши были овцы, которые осенью паслись в загонах по жнивью под надзором пастуха, окруженного тремя рыжими овчарками; превосходные овцы беррийской породы, скрещенной, вероятно, с английской. Эти овцы дают много мяса, а кормятся они тем, что остается на полях после уборки урожая, ловко подбирая упавшие колоски; содержать их недорого стоит, плодятся они хорошо, и от разведения их быстро можно разбогатеть. Да овцы – это целое состояние, вдобавок к тому богатству, которое представляет собой земля-кормилица, и все это сливается воедино.
К приехавшим людям со всех сторон побежали куры: вероятно, это был час их кормежки. Как только лошадь остановилась, оба парня спрыгнули с сиденья, и Мишель повел Альбера к дому; за ними засеменили леггорны, голошейки, как видно до сыта клевавшие тут зерна. Не зря говорится: «Коли курочка сыта, так яичек нанесла»; хорошая несушка дает в год по две сотни яиц, а вполне достаточно семидесяти пяти яиц, чтобы оплатить ее корм; за курами в перевалку следовали гуси и утки – очень прибыльная живность. Из дому вышла служанка, вынесла лохань, где плавали в воде только что очищенные овощи.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?