Текст книги "Жатва дьявола"
![](/books_files/covers/thumbs_240/no-cover.jpg)
Автор книги: Поль Виалар
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Отец дома? – спросил Мишель.
– А как же? Ведь уже скоро одиннадцать часов. Он в большой комнате.
Альбер посмотрел на нее: здоровая, крепкая женщина лет сорока. Единственная женщина в доме. Толстые руки и ноги, над верхней губой темный пушок. Лицо загорелое, обветренное, кожа на руках в ципках от постоянных стирок, от морозов. Альбер знал, что в округе говорили, будто Селина «всячески служила» старику Обуану.
– Ты Женетова парня знаешь, Селина?
– Еще бы! Но где ж его узнать-то? Вон как вымахал! Красавец парень стал, право!
– А ведь я у этой старухи на глазах родился! – сказал Мишель.
Он назвал Селину старухой, и она действительно, не по годам, казалась старой. Кто с землей имеет дело, очень быстро стареет, – с виду, по крайней мере, хоть она у человека и не отнимает сил.
– Можешь сказать, что я тебя и подмывала, и нос тебе утирала, ведь матери-то у тебя не было, а сестренки малы еще были. Ах, милочки мои, – добавила Селина, – уж как нам скучно без вас!
Да, в доме было скучно без них, несмотря на то что в нем хозяйничала Селина. Девочки заболели в зимние холода и обе умерли, одна за другой, – младшей едва исполнилось тогда десять лет, а старшей двенадцать. Мишель не забыл этих дней: тогда и он узнал в детстве, что такое смерть.
Селина ушла. Мишель подтолкнул Альбера к порогу горницы. Войдя в горницу, большую, но темную, как во всех крестьянских домах, где окна общих комнат всегда выходят во двор, а не на простор полей, Альбер мало что разглядел, хотя и был настороже, зная, что здесь сидит старик хозяин. Альбер много слышал, много знал о нем и робел перед ним: богатый, престарелый сосед был олицетворением того, о чем Альбер мечтал; конечно, это старик, но у него было все, чего он хотел; совсем не так жилось покойному Гюставу Тубону, его школьному товарищу, – старик Обуан был в глазах Альбера Женета воплощением успеха и всяческих удач в жизни.
– Отец, – сказал Мишель, прежде чем Альбер увидел старика Обуана (сын знал, где он сидит – на обычном своем месте). – Отец, я привел тебе Женетова парня.
Из полумрака послышался голос.
– Младшего? Ладно. Парень славный, он мне нравится. Тебе сколько лет, Альбер?
– Девятнадцать, господин Обуан.
– Ну, это хорошо. Тебе до солдатчины еще два года. Мой-то Мишель три года отслужил.
– Да ведь я уж вернулся, все кончено, отец.
– Надеюсь. А то каково это – три года парня на ферме не было!.. И почему, скажите на милость! Но все ж таки он дома теперь. И уж больше из дому не уйдет.
Старик говорил с легкой дрожью в голосе, выдававшей его глубокую любовь к сыну, – ведь всю силу привязанности, на какую Обуан был способен, он перенес на сына, который был его двойником и преемником. Альбер угадывал это, ведь точно так же отец говорил и о нем самом.
– Входи, входи, парень, – приглашал хозяин. – Выпьем по маленькой.
Обуан направился к стенному шкафу, и теперь, когда он зашевелился, яснее выступила его фигура, заметно было, что он немного сгорблен, но широк в плечах, и еще крепок. Когда он проходил мимо окна, Альбер увидел длинные его усы и вспомнил, что он часто с любопытством смотрел в детстве на эти седые усы, перечеркивавшие лицо Обуана под толстым красноватым носом. Старик достал из шкафа бутылку «домодельной», и Альбер восчувствовал, какую честь ему тут оказывают: его принимали как друга. Мишель принес стаканчики. Это было роскошью, так как обычно для любого питья служили грубые граненые стаканы, подававшиеся к столу. Старик налил всем водки и поднял свой стаканчик.
– За твое здоровье! И за ваш «Край света».
– Спасибо, господин Обуан, за ваше здоровье.
Они выпили и, как полагается, прищелкнули языком.
– Хорошая настойка! – заметил Альбер, и не только из вежливости, а и потому, что это было верно.
– Сам делал, – ответил старик Обуан. – И слежу, чтоб не испортилась. У тебя, Альбер, дело ко мне?
– Мы с ним встретились на меже Двенадцать сетье и потолковали, – сказал Мишель.
– Ну, раз потолковали, – ладно, – отозвался старик. – Что ж ты ему сказал, Мишель?
– Сказал, пускай покупает у нас полоску.
– А деньги у него есть?
– Есть, говорит, у отца деньги.
– Ладно, так и сделаем. Нам от той полоски выгоды никакой нет, а им – будет подмога. Продадим по той цене, какую нотариус укажет. Передай, Альбер, отцу, что я согласен.
– И он тоже согласится.
– У вас, стало быть, дела не так уж плохо идут. Что ж, я рад. Вы ведь все работяги – и ты, и. Морис, и Адель, да и отец тоже трудится, а ведь он в. моих летах, не молоды уж мы с ним. Жаль, что нет теперь с вами старика Гюстава.
– Скоро будет четырнадцать лет, как он помер, – заметил Альбер.
– Да, верно. Он постарше меня был, хотя мы вместе учились в школе. Живи он сейчас, так глубокий был бы старик! Но, бьюсь об заклад, что он все еще помогал бы в хозяйстве, на других не взваливал бы работу. Вот погляди на меня: я пока что не рассыпался и не собираюсь рассыпаться.
– Дядя Гюстав от несчастного случая помер.
– Да, да. Мне рассказывали. Что ж поделать, – так или иначе, а умирать придется. Про Сову ты слыхал?
– Слыхал, господин Обуан.
– Так вот, у меня ее сын работает. Я взял его, потому что матери теперь уж совсем не до него, она и с собой-то никак не управится. А он славный парнишка. Старательный и толковый. Из него хороший работник выйдет. Я пока что приставил его к скотине. Право, можно подумать, что отец его настоящий был землероб, – с лукавой улыбкой заметил Обуан. – Да, Альсид хороший парнишка.
– Его Альсидом звать? Он у вас работает?
– Правильно.
– Некоторые говорят, что он сын моего дяди, – сказал Альбер, глядя прямо в глаза Обуану.
– А что ж, возможно, хоть этой самой Сове верить трудно. Я говорю «возможно», потому что Гюстав в те годы не такой уж был развалина. Вот спроси у Селины, каков я-то был тогда! Так, может, и правда, мальчишка-то тебе родней приходится.
– Ну, значит, можно порадоваться, что он хорошо работает.
– Что ж, мы им довольны. Правда, Мишель?
– Да, – ответил Мишель. – Малому только тринадцать лет, а старается, как взрослый.
– Я, пожалуй, пойду, – сказал Альбер.
– Еще стаканчик выпьешь?
– В полдень нельзя. Работы еще много. А выпьешь – раскиснешь. Никак нельзя.
– Верно говоришь, парень. Молодец! Так, значит, решено? Присылай ко мне отца.
– Непременно пришлю.
– Ну, желаю удачи.
– И вам того же, господин Обуан.
Весьма учтиво простившись с хозяином дома, Альбер вышел впереди Мишеля и только за порогом надел фуражку. Около бороны они пожали друг другу руки, крепко и решительно, словно уже заключили сделку, и, скрепляя ее, ударили по рукам. Альбер разобрал вожжи. Он уже собирался взобраться на сиденье, но Мишель сказал ему:
– Гляди, вон Альсид. Видишь? Вон там.
Альбер повернул голову и увидел красивого паренька, ладного, живого, проворного. Нельзя было сказать, что он похож на покойного Гюстава (Мари хранила пожелтевшую, выцветшую фотографию, где он был снят в форме кирасира; несмотря на работу времени, в молодом солдате можно было узнать черты старика Тубона) ; впрочем, у мальчика были, так же как у Гюстава, светлые глаза, только не голубые, а зеленовато-серые, но красивого оттенка, который не портит впечатления.
– Хочешь поговорить с ним? – спросил Мишель.
– Зачем? Не стоит. – И Альбер дернул вожжи: – Нно, Зели!
Не оглядываясь, он направился к воротам и выехал со двора фермы «Белый бугор».
Глава II
Продажу полоски оформили только в июле, и не без труда. Прежде чем прийти к соглашению, босеронцы долго спорят и торгуются (Фирмену Женету пришлось четыре раза съездить в город Вов к нотариусу). Наконец купчую подписали, но Фирмен уже сожалел об этом, – ведь шли разговоры, что, возможно, будет война.
– Да успокойся ты, деда. Не будет никакой войны, – говорил Альбер.
А Морис:
– Даже если будет война, так живо кончится, – едва призовут, и вернемся.
– Может, оно и так, а все равно не время сейчас последние деньги тратить.
– Зато землицы прикупили, а земля – те же деньги.
– Да, на худой конец, толкнемся в Кредитное товарищество.
Старик Фирмен пожал плечами.
– Для нашего брата эти молодцы никогда ничего не сделают. Побегай… попроси… не дадут. В тысяча восемь сот восьмидесятом году, когда Пиперо с Ваше и Бенуа основали Кредитное товарищество и место ему определили в Шартре, люди думали, что это будет банк для всех и в нем каждый сможет раздобыть под закладную денег, если выпадет тяжелый год или понадобится купить что-нибудь из инвентаря, и ты, стало быть, выбьешься из нужды. Как бы не так! Дудки! Товарищество, понятно, помогает, да только не мелкоте, а крепким хозяевам. Ну, что у нас с вами, к примеру, есть? Чуть побольше восемнадцати гектаров. Как прикупили ту полоску у старика Обуана, стало ровно сорок пять сетье, один мин, один мино и один буасьё[1]1
Сетье – 40 ар; мин – 20 ар; мино – 10 ар; буасьё – 3 ара (Прим. автора).
[Закрыть]. Что это для них? Пустяк. Какой им интерес нас вызволять? Если попал ты в беду, так хоть подыхай, они и пальцем не пошевельнут, а вот всяким шаромыжникам, чужакам, которые откуда-то приползли в Босу, притащили с собой капиталы, накупили земель, а остальные деньги проиграют в Шартре в клубе Марсо, ну, в том, что над «Коммерческим кафе», на площади дез Эпар, или же промотают с непотребными девками в веселых домах на Еврейской улице, – вот этим голубчикам они сколько хочешь ссуды дадут. Право, уж хорошо ли мы сделали, что купили полоску у этого пройдохи Обуана!
– Понятно, хорошо, деда, очень хорошо. Полоска эта нам очень была нужна. Мы и побольше купим, верно тебе говорю. Да, – добавил Альбер и со злобным выражением стиснул зубы. – Эта полоска – только начало. То ли еще будет! Вот увидишь.
Старик пожал плечами.
– Молод ты еще, – сказал он, жалостливо глядя на сына, – в бога веришь!
Ужон-то сам в бога теперь не верил, не то что Мари, его жена, которая крестилась по всякому поводу и ходила в церковь к обедне. «На бога надейся, а сам не плошай, – часто говорил Фирмен Женет. – Богу не подсобишь, так и чуда не будет». Старик Женет был коренной босеронец, – одна уж его фамилия это доказывала. Он родился в краю, где изобиловали такие фамилии, как Кабаре, Изамбер, Бильяр или Пуассон, и где составилась своего рода аристократия – слой крупных землевладельцев (Манури, Леньо, Левасоры), вполне подготовленных к тому положению, какое они заняли после первой мировой войны, которая до них и не докатилась, а немного позже, несмотря на вражеское нашествие, и, может быть, именно благодаря ему, разбогатевших еще больше; этой местной знати не было нужды работать до могилы, как мелкотравчатому фермеру Женету, – они под старость удалялись на покой в город Шартр, так же как и богатеи из Брео-сан-Нап или Отона, жили там в красивых, солидной стройки буржуазных домах с обихоженными, подстриженными садами, где росли ж липы и кедры, а ворота выходили на внешние бульвары или на тихие улицы. Так же как и многие зажиточные босеронцы, привыкшие к легкой жизни, они говорили на склоне лет: «У нашей собаки хвост вырос сам, тянуть его не приходилось» (а это означало, что все в жизни улаживается само собой, не надо тревожиться и мучиться) ; ведь они знали, что ловкому – удача, а сильному – добыча, о мелочах не думай, когда идешь к своей цели, а цель у всех одна – наживай добра. Фирмен Женет был атеист и о боге вспоминал лишь в минуты страха. В чудеса он не верил, – никогда они не падали для него с неба, так же как жареные куропатки, – говорил он, – даже, такое чудо, как смерть старика Гюстава Тубона.
– Ну пока суд да дело, – сказал он, – нечего думать да гадать, посмотрим, что будет. Если случится заваруха, – на наше счастье, придется одному Морису идти – у тебя еще года не вышли. Вот и август наступает, пора пшеницу убирать. Чему быть суждено, того не миновать, но уж пусть хоть это случилось бы после того, как хлеб с поля свезем.
– Да не расстраивайся ты, деда! Ты всегда боишься.
– Не зря боюсь, и всегда боялся, – подтвердил Фирмен. – И пустых выдумок в голове не держу. Ты же сам видел, как нам трудно было ту полоску земли прикупить, вот теперь и боязно, потому как неизвестно, что будет. А ты вон куда заносишься!..
И Фирмен вновь пожал плечами. Чего там замахиваться, и то уж хорошо, что в целости сохранили «Край света». Разве это легко далось? Альбер, конечно, не знал, каково им приходилось, ну хотя бы в те дни, когда на старика Гюстава напала блажь и он вздумал жениться; Фирмен этого не забыл, и воспоминание было не из приятных. Но когда представился случай, так надо же было им воспользоваться; Фернан, новоявленный муж Адель, не жадничал, не требовал очень уж много. Он занял свое место, – вот и все, и Адель всегда могла его осадить. Наверно, так и дальше пойдет, – ведь детей-то у них нет: были бы дети, это придало бы Фернану весу, но за тринадцать лет Адель три раза надеялась стать матерью и каждый раз скидывала. Да, пожалуй, оно и лучше, – ведь Фернан, сколько ни присматривайся к нему, как был чужаком, так чужаком и остался.
– Фернан тоже не пойдет, – заметил Морис.
– Почему так?
– Да он дохлый, – ответил Морис, выпячивая грудь и играя бицепсами.
– Но все ж таки воинский билет у него есть.
Фирмен Женет видел, что у зятя есть билет: однажды Фернан показал этот билет, когда вдвоем с тестем возвращались с поля, и они разговаривали о войне; Фернан довольно гордо сказал тогда: «Если будет драка, то без меня дело не обойдется». Действительно, без него не обошлось; но его оставили в тылу, он был во вспомогательных частях. В Шатодене, где находился его призывной пункт, он считал на вещевом складе солдатские башмаки с подковками и телогрейки. И в это время на «Краю света» оставались только старик Фирмен и юноша Альбер.
– Ну, хватит уж говорить об этом, – сказал Фирмен.
И они расстались, каждый пошел делать свое дело, – они ведь распределяли между собой работу, говорили друг другу: «Я пойду туда-то…» – «Я сделаю то-то…», и никогда это расписание не вызывало споров, – они хорошо знали, что именно так будет лучше всего. Альбер сказал:
– Я пойду на Двенадцать сетье, надо посмотреть, поспел ли хлеб, уже пора убирать.
– Да, мешкать нельзя, – заметил Фирмен.
– Если колос весь вызрел, завтра же и начнем, за нынешний день доспеет, – вон как солнце жарит. А значит, тогда все вместе примемся с рассвета.
– Хочешь хорошенько хлеб убрать, начинай спозаранку жать, – сказал Фирмен.
Альберу предоставили идти в поле. Ему доверяли. Парень, хоть и младший в семье, опрометчивого решения не примет, и если скажет – пора жать, значит, так и надо сделать, зачем идти втроем. У каждого свое дело: и у Фирмена, и у Фернана (он уже работает), и у Мориса.
Итак, Альбер пошел взглянуть на свою пшеницу.
Ведь это он вспахал поле, взборонил, посеял, прикатал и все делал старательно, тщательно. Он видел, как поднимаются и кустятся всходы, часто смотрел на небо, посылающее то дождь, то зной, грозящий засухой. Он трепетал, когда налетала буря, и не раз после сильных проливных дождей приходил посмотреть, не случилось ли беды – не полегла ли на поле вся пшеница. Он эту пшеницу, можно сказать, по нраву называл своей, и, возлагая на Альбера ответственность за ее судьбу, домашние отдавали ему должное. Он сам решил, когда ее посеять, рассудил, исходя из своего опыта, что, если слишком рано посеешь, мало будет влаги для всходов, может напасть на них корневая гниль, и станут они тогда сохнуть; поздний же посев требует много фосфатов, а они не дешево стоят. Всю зиму он поддерживал сточные борозды, весной еще раз пробороновал. В тот день, когда ему встретился Мишель Обуан, проходивший по своей меже, и когда он, потолковав с ним, решился пойти к его отцу поговорить о полоске земли, он как раз бороновал и уже тогда мог думать, что знает, как поведет себя нива и сколько она даст хлеба.
Он дошел до поля и посмотрел вокруг.
На первый взгляд – урожай был хорош. Колосья колыхались под легким ветерком, и, когда Альбер вошел в пшеницу, в лицо ему пахнуло ровное, приятное тепло. Очень мало васильков и маков, – ну, чего там, все идет хорошо! Он наклонился, сорвал колос. Да, колос полный, тяжелый, и скоро уже можно жать – маленько подождавши, потому что на стебле узлы еще зеленоваты, а зерно, которое он положил на ладонь, легко прочеркивалось. Озираясь по сторонам, он взволнованно прикидывал, сколько можно тут собрать: если все пойдет хорошо, то возьмешь не сорок пять, не пятьдесят центнеров с гектара, а все пятьдесят пять, и отцу уж нечего будет бояться. Да, пора жать, но только не завтра, – завтра рановато. Надо подождать дня три; и если постоит такая вот хорошая погода, как сегодня, да ветер все будет с севера, за один день весь хлеб можно здесь убрать и свезти в ригу, – держать там до молотьбы, словно драгоценность в ларце.
Он долго стоял тут. А ведь он знал, как дорого время, знал, что время нельзя терять, когда тебя ждет работа, – и все же он мешкал, с удовольствием смотрел на поле, сжимая в руке пшеничный колос. Эх, когда у него будет много земли (а это по заслугам, по справедливости), он сумеет хорошо ее возделать, так же как вот это поле, с которым в день жатвы благодаря купленной полоске легче будет управиться; а на следующий год все будет еще лучше, потому что земли-то малость прибавилось. Он посмотрел вдаль и вдруг на мгновение вообразил, что и за пределами поля вся земля, до самого горизонта, принадлежит ему. Вообразил потому, что желал этого, а это желание было здоровое и оправданное, – он желал не разбогатеть, а обладать землей, так как чувствовал себя молодым, сильным, достойным широкого поля, более способным, чем всякий другой (созревшая нива доказывала это), справиться с делом, развернуться, а не корпеть на нескольких сетье и минах, лежащих где-то в тупике – на «Краю света»!
Он поднял голову: кто-то насвистывал совсем близко – оказалось, свистит парнишка, который гнал коров с фермы Обуана. Парень перегонял их на другое пастбище, – наверно, ему так велели, и он пустил скот к тому лугу, который шел уже под уклон и граничил с лугом Женетов, пролегавшим у края оврага; но уж своего луга Обуан, конечно, не согласился бы продать, ни за что не расстался бы с таким прекрасным выгоном. Везло этим Обуанам, всегда везло! Во-первых, все они получали богатое наследство, родители были и хитрые и денежные люди, да и земля-то у них была отменная, а не такая, как у Женетов, – тяжелая для обработки и составлявшая всего-навсего восемнадцать гектаров. Обуаны без труда, год за годом увеличивали свои владения, да еще им выпала такая удача, что их сосед д'Экюбле умер, не оставив наследников; у Обуанов, понятно, деньги нашлись, они и купили его землю! Всмотревшись, Альбер узнал пастуха. «Вон как, – подумал он, – должно, Альсид скот гонит пастись».
Это действительно был Альсид, он шел своей дорогой через землю Обуанов, как будто и не замечая Альбера. Альбер же испытывал странное чувство, глядя на этого подростка, уже не мальчика, но еще и не взрослого человека! «Похож он на меня?» – думал он.
Это нельзя было сказать. Однако в Альсиде было что-то, напоминавшее старика Гюстава; что-то похожее в повадках, он тоже ходил, втягивая голову в плечи. «А ведь в конце концов он, может, и вправду нам родня!» – подумал Альбер. Эта мысль была ему неприятна, и на губах у него мелькнула нехорошая улыбка. Родня? А что это меняет, даже если допустить, что он родня? Для Альсида, во всяком случае, нет места на «Краю света». Судьба этого не пожелала, так же как она не навязала Женетам детей Фернана. Зато вот у Альбера непременно будут дети, – позднее, когда он приобретет достаточно земли, чтобы она прокормила их; для его детей найдется место, где они могут травку пощипать.
От стада отделилась шалая корова и направилась к участку Женета. Собака помчалась и пригнала ее обратно. Альсид даже не взглянул в ту сторону, иначе ему пришлось бы «увидеть» Альбера и, разумеется, поздороваться с ним. Он проходил сейчас совсем близко, в нескольких метрах, но как будто не замечал Женетова парня. И это было так странно, – ведь оба они знали о возможном своем родстве, и в эту минуту испытывали, вероятно, противоречивые чувства друг к другу, колебавшиеся между завистью и презрением, между дружелюбием и ненавистью. Альсид уже прошел мимо Альбера, как вдруг издали не то с неба, не то с земли донесся громкий гул, похожий на шумное гудение огромного пчелиного роя, и Альсид замер на месте. Оба юноши подняли головы, напряженно прислушиваясь, и в одно и то же мгновение поняли, что это такое: в деревнях зазвонили колокола.
Это не был призыв к полуденной молитве – час был еще ранний. Не возвещал также этот звон о буре или о пожаре. И все же везде били в набат, более, однако, похожий на похоронный звон, чем на крики о помощи. Прислушавшись, можно было ясно различить колокол Монтенвиля. Его тут все знали, ведь это он сообщал по воскресеньям о начале обедни, на которую никто уже из мужчин не ходил, одни только женщины. Сперва его можно было отличить от других, потому что он гудел ближе всех, но вскоре он уже слился и с более высоким звуком вильневского колокола, с немного надтреснутым звоном колокола в Морансезе и с басистым, чуть-чуть хриплым гулом, который издавал колокол в Никорбене. И всему этому колокольному хору аккомпанировал издалека, за девять километров, колокол Бова, а может быть, и Шартра, отстоявшего еще дальше; большого соборного колокола, созданного для широких далей, быть может, не было слышно, но через землю доходили глубокие вибрации его звона, и у каждого он отдавался в самой середине нутра.
– Ты слышишь, пастух? – спросил Альбер.
– Слышу, – ответил Альсид.
Оба замолкли, а тревога, уверенность, что пришла беда, волнами проникала в них, подобно звуковым волнам набата.
– Как ты думаешь, пастух, что случилось?
– Понятно – что. Оно самое, – ответил мальчик.
И оба вновь умолкли. Корова замычала было и затихла. Вновь воцарилось молчание, живое, трепетное молчание, объединявшее двух этих человек, таких далеких друг другу по многим причинам, быть может, далеких на всю жизнь, двух человек, совсем не знавших и, быть может, неспособных понять друг друга, но в это мгновение испытывавших одинаковые чувства.
– Много кого заберут, – сказал мальчик.
– У вас – кого?
– Возчиков, батраков… и хозяйского сына.
– У нас – Мориса.
Альсид кивнул головой. Он знал. Ему было все известно.
– И зятя возьмут. Кто работать-то будет? А тут как раз хлеб поспел, жать пора. Разве сейчас время воевать? Эх! Идти домой надо, – решил Альбер.
– А я коров погоню на луг. Для них, для коров-то, ничего не изменится… да и для меня тоже.
Нет, у пастушонка Альсида никто на войну не пойдет, и ему все равно – будет война или нет. Ему нечего терять, никоим образом. На мгновение Альбер позавидовал ему, и тут же в нем вспыхнуло негодование: господи, до чего же глупость человеческая доходит!
Так, значит, пришла война! Вот она уже тут. Только что говорили о ней и не верили, что она будет. Однако она уже началась, но пока она и для Альбера и для Альсида значила лишь то, что на фермах меньше станет мужчин, меньше рабочих рук, и вся работа ляжет на стариков и подростков. Нечего сказать, весело получается! А какие убытки для многоземельных! И еще больше убытков для малоземельных, возлагавших надежды на возможную удачу, на стойкую хорошую погоду, на стойкий, спокойный ход событий.
Гул набата все не прекращался. Он захватил все небо. Альбер и Альсид расстались, и с тех пор им долго не доводилось встретиться и разговаривать друг с другом. Мальчик погнал коров к оврагу, на луг, где в конце лета они еще находили себе корм. Альбер пошел обратно к «Краю света».
По монтенвильской дороге шло много мужчин. Казалось, они направлялись к колокольне, с которой разносился перекрывавший все звуки грозный призыв колокола. Альбер не окликнул никого из прохожих: они были далеко. На перекрестке, откуда отходила дорога на «Край света», он, как ему показалось, разглядел вдалеке, уже у самого поселка, фигуру Мориса, а в нескольких шагах позади него, как будто они шли врозь, шел Фернан, Они уже были так далеко, что Альбер не стал их догонять: он знал, что встретит их там, где вскоре соберутся все, кому идти на войну, – в кафе за бутылкой вина. Надо было сперва повидаться с Фирменом, решить, как теперь быть с уборкой хлеба, да и с прочими делами.
Он вошел во двор фермы. Там стояла Адель, держа в руках корзинку с зерном. Вокруг трепыхались, с жадностью вытягивали шеи попрошайки куры. Но Адель стояла неподвижно, ничего им не давала: казалось, она и забыла о них. И Альбер увидел, что она тихонько плачет.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?