Текст книги "Жатва дьявола"
![](/books_files/covers/thumbs_240/no-cover.jpg)
Автор книги: Поль Виалар
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава III
А потом была война. Неумолимая, она все унесла, все изменила, изрезала, искромсала, изрубила, разрушила, перевернула, разорила; однако некоторых она объединила, помогла им, стала источником новой предприимчивости, новых расходов, но еще и неведомых прежде прибылей.
Это, впрочем, произошло не сразу, и начало войны было не только тяжким, но и принесло с собою непрестанную тревогу. Прежде всего хотелось знать, как же теперь быть. В большинстве семей мужчины ушли на войну, а надолго ли? Как там ни кричали, что и месяца не пройдет и наши уже будут в Берлине, – но ведь это были пустые слова молодых парней, охмелевших от вина и от солдатской кокарды на фуражке. Вскоре стало известно, что неприятель наступает, что он вот там-то, совсем близко, и его конные патрули могут ворваться в любую минуту; говорили, что враг сжигал скирды сжатого хлеба или грабил амбары, уводил оставшихся на фермах лошадей, после того как лучших коней хозяевам пришлось сдать по реквизиции в городе Вов или в Шатодене.
С работой на ферме справились. Мориса угнали, и вестей от него все не было; Фернан болтался на вещевом складе в Шатодене, – конечно, их отсутствие очень чувствовалось, но деда работал за троих, трудился изо всех сил, и Альбер тоже отдавал работе всю душу. Адель, оставшись в одиночестве, без мужской ласки, неистовствовала, работала с каким-то иступлением, падая к вечеру с ног от усталости. Помогала в полевых работах и Мари, хотя на ней лежало все хозяйство. Словом, семья Женетов надрывалась, работала по четырнадцати часов в день: так надо было.
Хлеб старались сжать поскорее, а то зерно осыплется, – задержались с уборкой, провожая своих на войну; собрали пшеницы меньше, чем рассчитывал Альбер. Уже свезли ее на «Край света». Лошадей пришлось сдать, и в фуру теперь запрягали старуху Зели, но помаленьку весь урожай свезли. Хлеб теперь лежал в скирдах, в ожидании того времени, когда найдутся рабочие руки и можно будет обмолотить его. Словом, все утряслось, и в сентябре, когда Женеты увидели, что урожай уцелел, они вздохнули с облегчением, хотя судьба фермы оставалась темной.
А тут – несомненно, из-за того, что Фирмену пришлось долгие часы тяжело работать в поле на солнцепеке, с ним ранней осенью случился удар, и паралич обрек его на неподвижность. Самые главные работы были закончены, или почти закончены, но положение дел не улучшилось: теперь на ферме оставалось только три работника – две женщины и Альбер; уже было известно, что скоро призовут в армию и его, потому что теперь стали рыть окопы, и, значит, война затянется надолго.
На фронт его взяли еще раньше, чем можно было ожидать, – правительство ускорило призыв молодых: понадобились новые солдаты, когда подсчитали, сколько их полегло с начала войны. Альбера призвали как раз в то время, когда он думал, что можно вздохнуть свободнее, несмотря на несчастье, постигшее отца. Он считал, что, хотя и наступила зима, а надежда, родившаяся у него весной, когда он боронил Двенадцать сетье и встретил Мишеля, не могла быть тщетной или обманчивой. Войну, думал он, нелегко будет пережить, но все эти потрясения когда-нибудь кончатся, все придет в порядок, и он, Альбер, займет в жизни то место, о котором мечтал.
И вот все рухнуло. Война оказалась не краткой вспышкой пламени от загоревшейся соломы, но огромным, все больше разгоравшимся пожаром, с которым еще долго придется бороться, чтобы его потушить. А что же останется на пожарище? Только пепел. Ведь как Женеты бились, надрывались, чтобы убрать урожай, и достигли этого, и надеялись, что хоть сейчас им тяжело, зато потом хозяйство их быстро двинется вперед. А как же теперь две женщины и беспомощный старик справятся со всеми делами, со всеми неотложными работами – пахота под зябь еще не кончилась, потом бороновать надо, потом сеять, потом прикатать, не считая всех прочих работ. Просто в отчаяние можно прийти!
Мари плакала, собирая на войну сына. Отец молча сидел в старом кресле и, казалось, ничего не чувствовал, но на самом деле все понимал, и глаза его порой чуть не выходили из орбит; хоть не было у него слез, взгляд этих глаз говорил о том, какое отчаяние терзает его из-за того, что он парализован, а главное – оттого, что уходит на войну его мальчик. Адель что-то бормотала, ворчала, яростно возмущалась, хотя плоть ее была спокойна, так как раз в неделю Фернан получал увольнительную на сутки, приезжал домой на старом велосипеде, который брал на прокат и проделывал на нем путь в тридцать километров. Утром жена с большим трудом поднимала его с постели, требуя, чтобы он помогал в хозяйстве, но он уже приучился к праздности в новом своем положении и совсем отвык от крестьянской работы.
Итак, через некоторое время Альбер простился с «Краем света», с родным домом, с которым он никогда не расставался, – только ездил изредка в Шартр вместе с отцом.
Его отправляли в Ньевр, где стояла воинская часть, в которую он получил назначение при мобилизации, а оттуда он после обучения будет послан на фронт. Попасть в Ньевр он мог только через Париж. Париж! Он был там только один раз, хотя его сестра, «лавочница» Фанни, обосновалась в столице. Альбера взяли туда по случаю свадьбы Фанни, однако Париж совсем ему не понравился. Это был новый мир, неожиданно открывшийся для него. Но Альбер остался чуждым ему, как будто добровольно замуровал себя в той участи, которая была ему на роду написана, и не желал изменить ее; а теперь вдруг его грубо вырвали из привычных условий существования, единственно имевшего для него смысл; и он был возмущен этим насилием, несмотря на все воинственные лозунги, расклеенные на стенах всех мерий, и несмотря на рассказы стариков о героических военных подвигах.
– Кто же работать-то будет? – спрашивал он. – И кто будет людей кормить?
– Мы. Все сделаем. Не расстраивайся, – говорила Мари, желая его успокоить.
– Да вам одним не управиться!
– Надо будет, так кого-нибудь на подмогу возьмем.
– А на какие шиши? За подмогу платить надо.
Нет, не стали бы они никого нанимать, сами бы в лепешку расшиблись; все знали, что утешительные слова были только словами, «ложью во спасение», как сказал бы кюре.
– Раз война началась, должны мужчины на фронт идти, – сказала мать.
Ну и пусть идут другие. А у него-то, Альбера, есть свои дела. Но его призвали, да как раз в то время, когда впереди он увидел просвет, счастливые возможности. Ведь как ему повезло с купленной полоской земли! Он уже считал, что это только начало. Оказывается, обстоятельства в сговоре против него, и лишний раз хотят все повернуть вспять, одернуть его. Право, судьба как будто ополчилась на владельцев «Края света», и Альбер не мог с этим примириться.
– Соседям (все понимали, что речь идет об Обуанах) вон как повезло: у них не взяли двух работников, потому как оба уже вышли из призывного возраста. Да еще у них этот пастушонок Альсид (и все позавидовали Обуану); потом старика Обуана, хоть он и старше нашего деда, не хватил удар! А ихний Мишель…
Мишель вернулся из армии, и с этим Альбер тоже не мог примириться. Говорили, что у Мишеля какая-то хворь и к военной службе он не годен. Но стоит только посмотреть на него, и сразу подумаешь: чем же он болен и почему его вернули домой? Меж тем как Фернан по-прежнему торчит без всякой пользы в Шатодене на вещевом складе?
– Видно, неплохо денежки иметь, – с горечью сказала Адель.
Она сказала это с таким видом, будто знала, что Мишель вернулся домой только благодаря отцовским деньгам, что он откупился и власти допустили это, согласились, чтобы он откупился, как это делалось в прежние времена, когда богатый нанимал вместо себя заместителя, который шел вместо него в солдаты.
– Ну, по этой ли причине или по другой, а он все-таки дома остался, зато у нас всех троих забрали.
– У них земли-то на семьдесят пять гектаров больше, – вступилась за Обуанов Мари.
– И, по-твоему, справедливо, что его оставили?
Нет, Мари не считала, что это справедливо, но все же это было некоторое оправдание: ведь нужно кормить население, а для этого возделывать землю, сеять, растить хлеб. Альбер же дерзновенно (он знал это) повторил слова, которые слышал от других в Монтенвиле:
– Хоть у нас и есть земля, но мы ничто! Плюют на нас – и в армии, и в Кредитном товариществе. Всегда только нашего брата на убой посылают.
Ей-богу, он был прав; случается, что перед необходимостью равенство отступает, – нет его тогда на земле, и иные меры оказываются несправедливыми в отношении отдельной личности, хотя для массы людей они полезны. То же получалось и в другой области – на заводах, работавших для национальной обороны. Для того чтобы воевать, нужны были снаряды, гранаты, пушки. Нужен был также хлеб, чтобы кормить людей. Мишель, несомненно, воспользовался, по крайней мере отчасти, таким положением вещей: Мишель вернулся… Альбер ушел на фронт.
Адель запрягла лошадь, и они, две женщины, отвезли его в город Вов; деда не мог поехать с ними, Альбер простился с ним дома, перед тем как сесть в тележку, и, целуя отца, думал: увидит ли его еще? Пока Зели не спеша везла их в город, Альбер все смотрел на знакомый пейзаж, медленно развертывавшийся перед его глазами, единственно знакомый, привычный пейзаж: широкая гладь равнины, пересеченная лишь одним провалом – оврагом, к которому, можно сказать, была отброшена ферма «Край света». Теперь Альберу предстояло увидеть города, горы и, быть может, море. Но ничто никогда не могло бы стереть в его памяти эти картины, запечатлевшиеся с детства, ничто и никогда не могло бы создать у него ощущение, что он у себя дома, в самом сердце этого беспредельного простора, сейчас целиком объятого, затушеванного серой зимней мутью, в которой, однако, совсем еще недавно заиграл для него первый луч солнца и повеяло дыханием подлинной весны: весны надежд и упований. Он безотчетно любил эту равнину, все любил тут, даже грязь, оставленную на мощеных дорогах колесами телег, проезжавших в поля за выкопанной свеклой, даже недавно построенный элеватор, просторное сооружение из бетона, возвышавшееся близ вокзала, – Альбер гордился им и находил его красивым. Да, если бы эта равнина была еще безобразнее, ничто не могло бы лишить ее той прелести, которую она имела для Альбера, того сладкого чувства благополучия, которое он мог испытывать здесь даже в лютую стужу, даже под напором холодных ветров, беспрепятственно проносившихся тут, – он не боялся их, он подставлял им свою грудь, словно только на этой равнине он мог дышать.
Впервые в жизни он расставался с нею и горевал, что пришлось покинуть родной край, да заодно проститься также, думал он, с надеждой, недолго тешившей его. Бог знает, вернется ли он живым и невредимым, а если вернется, то каким увидит «Край света»? Что станется с фермой?
Все трое молчали. Иногда женщины, чтобы хоть что-то сказать, произносили какие-то ненужные слова. Эти проводы совсем не походили на те, что были в начале войны, когда солдаты испытывали чувство бодрости и подъема, будто уезжали на поиски приключений; когда мужчины, Собиравшиеся кучками, хорохорились, пуская женщинам пыль в глаза. Все стихло, умолк набат, раздававшийся в первый день, сникли люди. Теперь уезжали по одиночке, молчком. Война оказалась делом серьезным, печальным и грозным, всем стало ясно ее значение, ее бедственные последствия.
Женеты долго ждали на перроне. Защищаясь от ветра, Мари стягивала красной от холода рукой воротник своего старого, потертого пальто. Адель прохаживалась широким, мужским шагом. Приехали слишком рано, как всегда в подобных случаях, а кроме того, поезд, как сообщил начальник станции, запаздывал. Около железнодорожного переезда время от времени дребезжал пронзительный звонок, стрелочник переводил стрелку, и она как будто щелкала челюстями, – щелканье напоминало тот звук, который слышался, когда Фирмен говорил или ел и уцелевший в его верхней челюсти зуб стучал о нижний зуб; теперь, после удара, этот звук можно было различить только в тишине. Приближалось рождество, несомненно, печальное рождество, а раньше этот день, в который Мари ходила к полуночной мессе, и вслед за ней шла в церковь и Адель, всегда был на ферме настоящим праздником, единственным днем в году (не считая дня молотьбы), когда допускались некоторые роскошества и траты. По возвращении женщин из церкви все собирались за столом, угощались жареной свининой, для Альбера всегда была приготовлена игрушка, купленная за пятьдесят сантимов задолго до праздника (иногда еще в прошлом году), в Шартре, в одной из тех лавок, которые навевают сладкие мечты; получала подарок и Адель – всегда полезную вещь – обычно чулки; Морису дарили какой-нибудь инструмент; все это было очень приятно, хотя подарки стоили недорого (в общей сложности несколько франков), ведь все знали, как трудно заработать деньги, и знали, что их надо беречь про черный день да копить на тот случай, когда удастся прикупить земли.
– Не будет тебя дома на рождество, – громко сказала Мари.
– Нет, мать, не будет. Но нас еще не пошлют тогда на фронт, сперва станут учить солдатскому делу.
– Все равно, рождество-то без тебя проведем. В первый раз.
Да, это была разлука, отсутствие завтрашнего дня.
– Эх, если б еще заботы не было о земле! – сказал Альбер.
Он сказал правду, – несмотря на все чувства, на первом плане оставалась земля, забота о земле была жестоким мученьем для всех троих.
– Все-таки нет нам удачи! – сказал Альбер.
И ни Адель, ни Мари не обманывались относительно смысла, который Альбер вложил в эти слова.
– Ну, вот и поезд, – как будто с облегчением сказал он.
– Уже?! – воскликнула Мари.
– Раз надо, так надо.
Теперь ему приходилось «хорохориться», как тогда говорили, храбриться, как все те, кого уже угнали, кто садился в поезд с этого перрона, на который грубые их башмаки натащили грязи, и грязь останется тут до весны. Весна! Далеко еще до весны, отодвинули ее надолго, думал Альбер, словно не будут теперь сменяться времена года, словно в природе, как и в жизни, все перевернулось. Теперь начиналось для него новое существование, в стороне от прежнего, нисколько не заменяющее настоящую жизнь, и, как бы оно ни сложилось, Альбер всегда считал бы его несчастной случайностью.
Поезд остановился, с шипеньем выпуская пар. Начальник станции махал красным выцветшим флажком, отнюдь не похожим на красное знамя революции, а ведь как раз наступало время революций, Альбер первым заметил дверцу вагона третьего класса, остановившегося перед ним, взобрался по лесенке, ухватившись за медный поручень, положил в сетку для багажа свои сумки, опустил стекло, дребезжавшее в дряхлой деревянной раме, с которой облупилась зеленая краска, и высунулся из окна.
На перроне стояли «его женщины», как говорили с тех пор, как старика отца разбил паралич и на «Краю света» всем заправлял Альбер. Теперь его обязанности переходили к ним, но он всецело полагался на них, он питал глубокое, полное доверие и к Мари, своей матери, и к Адель; боялся он только одного: как бы работы, которые теперь лягут на обеих, не оказались для них непосильными.
– Не расстраивайся! – сказала Мари, словно угадав его тревогу. – Мы справимся.
Теперь это дело касалось только его да их, о Морисе уже забывали: словно по безмолвному соглашению или по какому-то предчувствию, они не упоминали о Морисе, который лишь изредка присылал весточки и все оставался на фронте; в семье как будто уже поставили на нем крест. Что касается Фернана… Но ведь все знали, что Фернан как был подручным, посторонним, так им и остался, даже и после того, как женился на Адель.
Начальник станции подал сигнал долгим свистком. Паровоз запыхтел и медленно тронулся, потащив за собою состав. Альбер еще больше высунулся в окно. Обе женщины, и мать и Адель, по-прежнему неподвижно стояли на перроне: конечно, они уйдут лишь в ту минуту, когда далеко-далеко растает в воздухе последний след дыма. И, видя, как они стоят, обе крепкие, сильные, Альбер почувствовал, что отчаяние у него уже исчезло, и подумал, что, может быть, для него еще придет весна.
Глава IV
Солдатская жизнь (полгода учений, маршировки, стрельбища, «словесность»), потом сама война захватили Альбера и уже не выпускали. Очень долго он не приезжал домой на побывку. До тех пор прошло много месяцев, сменялись времена года, и их почти уже и не отличали друг от друга, так они перемешались, и, кроме погоды (дождь, холод или удушливая жара), не было в них никаких приметных вех, потому что земля, в которую зарылись люди в шинелях, чтобы спрятаться от смерти, была лишь призраком земли, – опустошенная, изъеденная хлором и мелинитом, развороченная плугом свирепых бомбардировок, покрытая обрубками, которые были когда-то деревьями, обломками каменных кладок, которые прежде были стенами ферм, где жили и животные и люди.
Вот что сделали с землей, и Альбер страдал, словно на глазах у него совершилось кощунство, преступление, хотя земля Шампани или Соммы, где он рыл окопы в меловой почве или в размокшей глине, ничуть не походила на родную его землю; видя, как оскверняют землю, он приходил в бешенство. Да и не только у него одного было такое чувство. Таких, как он, были миллионы – «навозники», «чумазые», как их называли в полках, ротах и взводах городские парни, мастеровые, мелкие торговцы, буржуа; при виде этой растерзанной земли им казалось, что главным образом они, крестьяне, защищают ее – ведь их было так много и они так хорошо знали ей цену и всю ее жизнь.
Так как война затянулась, установили отпуска.
Первые отпуска были короткие: утомительная дорога в поездах с выбитыми стеклами в окошках; краткое свидание с женой, с родителями – и обратный путь; только приехал и почти тотчас же возвращайся в часть. Альбер два раза приезжал таким образом на «Край света» – на несколько дней.
Но он не успевал чем-нибудь заинтересоваться, что-нибудь сделать. Отпуск был для него только передышкой в бою, минута отдыха в смертельном сражении. Но благодаря второму отпуску он не участвовал в наступлении, – только это и порадовало его.
Однако и краткие побывки дома были для него благодетельны. Прежде всего он мог тогда опомниться, и, хотя не успевал обрести прежнее душевное состояние, в нем стихало то мучительное беспокойство, которое на фронте длилось для него месяцами. Утром он, как прежде, вставал первым, чтобы задать корму скотине. Остальное время, проводил на полях. Все было в порядке, и, казалось, шло хорошо. Адель и Мари справлялись с делом, и даже лучше, чем он надеялся.
– Не расстраивайся, Альбер, мы же тут, – говорила Адель сердечно, как товарищу.
– А Фернан?
– Из армии все не увольняют. Да оно, пожалуй, и лучше.
Альбер не спрашивал – почему. Раз Адель так сказала, значит, верно. Оба раза, когда он приезжал домой, он не видел зятя: Фернан служил теперь в Бурже, слишком далеко, и не мог приезжать по субботам на велосипеде; по-видимому, Адель не очень сожалела об этом, слишком много у нее было всяких дел.
Когда Альбер приезжал с фронта, «с передовых», как тогда говорили, ему казалось, будто он не успел ступить на порог, а уже надо опять отправляться на фронт. В первый день отпуска приходили из деревни навестить его, в следующие дни он ходил вечером в Монтенвиль выпить стаканчик. Потом он уезжал, мало с кем повидавшись из тех, кто. приходил в первый день: люди не могли же два раза отрываться от работы; да еще те, кто бывал на «Краю света», где Мари потчевала гостей домашней настойкой, приходили только ради Мари, так как в большинстве своем они были в ее годах, а не в возрасте «парнишки». На третий день он встретился с Мишелем Обуаном, и тот «поставил» ему бутылочку, но оба чувствовали какую-то неловкость, и Альберу не захотелось еще раз увидеться с ним. Альсида он не видел и не спрашивал о нем. Он узнал только, что Совы уже нет: однажды утром ее нашли мертвой в ее лачуге, рядом с пустой литровой бутылкой из-под вина; а теперь Альсид ухаживает за лошадьми (Обуану удалось купить новых лошадей вместо реквизированных), и Альсид совсем переселился на ферму «Белый бугор».
Что уж это были за отпуска? Несколько деньков, да и то нужно было помочь по хозяйству, потому что всегда оказывались какие-нибудь работы, с которыми женщинам не удавалось справиться. Но эти работы все были не очень интересными и не очень увлекательными; ведь ничего он тут сам не подготовлял, и даже пшеница, хоть ты и глядишь на нее, и доволен, что она обещает хороший урожай, все-таки не радует, раз не сам ты землю пахал, не сам решал, когда сеять! И Альбер уезжал, не найдя тех глубоких корней, которыми все его существо прежде было связано с «Краем света», так и не почувствовав прежней близости со своей землей, как некоторые его товарищи возвращались в полк, не успев возобновить прежних отношений с женой, отвыкнув от близости с нею.
На фронте он вел такое же существование, как и все солдаты, – то утопал в грязи окопов в спокойных секторах, которые, однако, в определенные часы неприятель «поливал» снарядами, то яростно бросался в атаку, когда полку приходила очередь участвовать в них. Люди сменялись, и все были похожи друг на друга, но все же что-то отличало тех, кто воевал с самого начала, – они огрубели, были выносливее и телом и душой, как-то умели ускользать от смерти: научившись и в некотором роде привыкнув избегать ее, они в игре с нею имели больше шансов выжить, чем остальные. И те, у кого, как у Альбера, были за плечами уже многие месяцы войны, словно приобрели иммунитет, которого новички еще не имели.
Ко всему люди привыкают. Перед войной четырнадцатого года трудная, чтобы не сказать нищенская, жизнь была для деревенской мелкоты – обычной. Вот деревня и стала привыкать к обстановке военного времени, и так как война затянулась, то как будто уже и походила на обычные условия жизни, надеяться же было можно только на возвращение к прежнему. Приехав во второй раз в отпуск, Альбер в минуту нервной разрядки, наступившей у него только накануне отъезда на фронт, сказал:
– И то уж хорошо будет, если я живым выберусь.
Адель возразила:
– Не только выберешься и вернешься, в этом я ничуть не сомневаюсь, – но все переменится, когда ты домой возвратишься.
Он пожал плечами:
– Ну, чего говоришь-то!
– А вот посмотрим. Я кое-что задумала.
На минуту он было поверил ей, но, едва вернулся на фронт, узнал, что Мориса убили.
– Ты что какой-то не такой, Женет? – спросил его товарищ, когда Альбер получил письмо с извещением о смерти Мориса.
– Да вот брата убили. Нету его теперь!..
Весть эта потрясла его. У него даже слезы навернулись на глаза. Нет больше в живых «братика Мориса», но в глубине души он, так же как и Адель, как и мать, всегда чувствовал, что Морис не вернется.
– Чего ж теперь делать-то будешь?
– Да надо стараться, чтоб и меня не убили, а то «мои женщины» одни-одинешеньки останутся.
Приехав на «Край света» в третий раз, он был полон этого ужасного страха. Теперь его отпустили домой на двадцать один день, – такие отпуска назывались «сельскохозяйственными». Двадцать один день! В пору жатвы! Отпуска мужчинам, которые могут принести пользу на своей земле. Это справедливо. Вполне справедливо. Двадцать один день они будут укрыты от огня, от снарядов и пуль, которые подстерегают, ждут фронтовиков.
Когда он сошел с поезда на станции Вов, его никто не встретил: он не мог предупредить о своем приезде. Альбер прошел пешком девять километров, его хлопали по бокам тяжелые сумки, – он привез в них две медные гильзы от снарядов семидесятипятимиллиметровой пушки, обточенные искусником солдатом, у которого он их купил за пять франков; кроме того, он привез обратно деньги, которые мать с сестрой считали нужным посылать ему – на этих кредитках стоял штамп: «Выдано после отвода в запасную часть», ведь он приехал из сектора Понт-а-Муссон, из Буа-ле-Претр, где война была не шуточным делом – немецкие окопы отстояли от французских меньше чем на пятнадцать метров, и однажды поднялась ярая перестрелка по глупости одного новобранца, который, попав на передовую линию и увидев немца, убил его из винтовки, не зная, что по молчаливому соглашению неприятели щадили друг друга, когда, например, ходили по очереди за водой к роднику, находившемуся между позициями.
Альбер шел быстро, не глядя вокруг, – так спешил он добраться домой.
Наконец вошел он во двор, там никого не было. Но когда он позвал, из дому вышла Мари, и Альбер заметил, что она (из экономии, конечно) не сшила себе траурного платья и носит свою обычную будничную затрапезу.
– Вот приехал, – сказал он. – И надолго, на двадцать один день.
– Хорошо-то как! В самую страду! Поможешь нам!
– А Мориса уж не жди, нет его больше. Вот горе!
– Да, горе! – сказала мать, вытирая глаза кончиком фартука. – Парень-то какой был хороший!.. И могутный!
– Вот горе! – повторил он. – А как Адель?
– Ничего. Здоровая, крепкая!
– А Фернан?
– И не говори про этого голубчика! За два года, что прожил в городах, совсем развратился.
– Так вы все время одни?
– Не беспокойся, дело хорошо шло.
– А в поле-то как же?
– Нам помогали.
Альбер удовлетворился этим уклончивым, неопределенным ответом.
– А урожай?
– Пожалуй, неплох будет. У нас под пшеницей больше одиннадцати гектаров.
– Ох, ты!
– И хороша пшеница уродилась. Вот посмотри. Удобрений у нас было достаточно.
– Отец как?
– Уже и не говорит. Только что ест.
– Эх, жалость! – сказал Альбер.
– Да он, знаешь, вроде как мертвый, только вот ходить за ним надо.
– А все понимает, да?
– Нет, думается, теперь и не понимает. Но когда подашь тарелку, открывает глаза.
Значит, и отцу конец. Пришлось с этим смириться. Альберу вспомнилось детство, вспомнилось, как отец, слишком старый для него, водил его за руку в поле, как время от времени бросал он слова, полные мудрости, теперь умолкшей: «Зерно-то, оно дышит…», «Черенок для прививки выбирай из молодых побегов…», «Свеклу хорошенько мотыжь, сахару больше будет…» Да, многое узнал он от отца… Эх, жаль его. И почему не умер, бедняга, сразу же?
Адель пришла с огорода, принесла овощей с грядки.
– Вон кто приехал! Нам на радость!
Она громко чмокнула его в обе щеки. Он заметил, что лицо у нее теперь стало такое же морщинистое, как у матери.
– На двадцать один день, – сказал Альбер. – Сельскохозяйственный отпуск…
– А ты живи себе потихоньку. Отдыхай.
– Да ты что, смеешься? Ведь самая страда!
Отшагав пешком весь путь из Вова, он все смотрел на чужие поля – каковы там хлеба, и нашел, что они сулят хороший урожай. Колос тяжелый, а стебель крепкий, лишь кое-где пшеница полегла.
– Видать, у вас бурь не бывало.
– Как не бывало, бывали. Но мы от них защитились. Теперь ведь есть новые сорта пшеницы; урожайность у ней большая, и устойчива к непогоде, и ко всяким болезням, и муку дает превосходную. Да, есть такие сорта: «фран-нор», «мариваль», «лилль-депре», «вильморен»…
– Кто ж тебя научил этому?
– Обуан, – ответила она. – Мишель Обуан. Он нас не бросил.
– Ты с ним видаешься?
– Кой-когда. Он всегда хороший совет даст.
– Его так на войну и не взяли?
– Нет. А что ж? Так лучше, для всех.
– Ну, он-то уж под пули не полезет, как Морис.
– Нужны и такие, – заметила Адель. – Хочешь стаканчик с дороги?
– Нет, – ответил он, войдя в дом и снимая с себя сумки. – Охота сходить, посмотреть.
Адель засмеялась:
– Двенадцать сетье?
– Да.
– Да у нас под пшеницей еще и все Жюмелево поле.
– Я так и думал, – мать мне сказала, что вы двенадцать гектаров засеяли.
– Почти что тринадцать, право слово.
Альбер достал медные гильзы и поставил их на полку очага.
– Это что такое? – спросила Мари.
– Памятка, мама… чтоб ты думала обо мне, когда я уеду.
– А если тебе не ехать? простодушно сказала мать.
– Ты же знаешь, никак этого нельзя. Да ведь у вас теперь Мишель есть… а может, еще и тот парнишка – Альсид?..
– Ну чего ты? – сказала Мари, почувствовав, что он ревнует. – Чего глупости говоришь? Надо же было с работой справляться. Вот мы и справлялись, как могли. Ладно, что соседи у нас хорошие.
Альбер ничего не ответил, только сказал уходя:
– Пойду, погляжу.
Домашние не стали его удерживать. День уже был на исходе и, кроме хлопот по хозяйству, которые не переводятся на ферме, работа у женщин была уже кончена. Но парню не надо было мешать, пусть идет, ему хочется побыть одному, чтобы прийти в себя. Все встанет на свое место. Они это знали, – ведь Альбер пробудет дома двадцать один день.
– Я на послезавтра курицу зарежу, – сказала Адель. А нынче к вечеру зажарю то мясо, что купила утром.
– Зажарь, ведь он теперь, как барин, привык мясо есть.
Это была правда. На фронте мясо давали за каждой едой, и не только мясные консервы, а «настоящее мясо», как говорил большеротый солдат Жюдекс. Альбер привык к такой пище и чувствовал бы отсутствие мяса, как и все солдаты в отпуске. Сколько за эти годы появилось у них привычек, сколько нового они узнали! Чего только солдаты не насмотрелись. Просто невероятно! Некоторых теперь посылали на Восток, и они путались с тамошними женщинами. Все переменилось. Только здесь все как было, так и осталось, все на одном месте, вся жизнь идет в зависимости от времени года; вот казалось, что для тебя придет весна, но хоть мать с сестрой и справились (в сущности, почему он сердится на Обуана?), а все-таки, думалось Альберу, все тут застыло на мертвой точке.
Альбер дошел до Двенадцати сетье, тотчас же окинул взглядом поле и увидел, что пшеница хороша. Да, хороша! Еще лучше, чем та, которую он собрал в последний раз – в тысяча девятьсот четырнадцатом году: крепкие, прямые стебли, колос тяжелый, но не чересчур, полный, тугой. Наверняка тут возьмешь по пятьдесят пять центнеров с гектара! Ну, значит, доказано: можно и без мужчин обойтись, по крайней мере, когда имеется советчик.
Альбер сорвал один колос, вышелушил зерна. Они еще были, как говорится, «восковой спелости», легко поддавались царапине ногтем, но, несомненно, должны были дать прекрасную муку, маслянистую, очень белую, мягкую, – такую муку, только что смолотую, приятно взять в горсть и с наслаждением пропускать струйками между пальцев.
Он не спеша зашагал домой. Было совсем светло – в конце июля дни долгие. Каким уже далеким казался четырнадцатый год. Разрушила война надежду, которая возникла тогда, но ведь люди умеют ждать; если удастся выжить, не надо терять надежду; только вот зря пропало несколько лет, но женщины ждали и сумели справиться, и ничего еще не потеряно!
Ужинать он сел в хорошем настроении. Отца за стол уже не сажали, – он теперь неподвижно сидел в своем кресле. Альбер поцеловал его, но старик даже и не взглянул на сына.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?