Электронная библиотека » Поль Виалар » » онлайн чтение - страница 11

Текст книги "И умереть некогда"


  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 22:46


Автор книги: Поль Виалар


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Шрифт:
- 100% +

– Я бы ввел вас в курс всех своих демаршей.

– Я знаю. Ну, ладно: так мы хоть время выиграем. Раз уж я тут, с вами и с господином Беллони, я, видимо, сумею подсказать вам что-то, что поможет вам избежать ненужных сложностей… и, наоборот, принять нужные решения.

Гюстав произнес эти слова с затаенной, холодной иронией, которой его собеседники не могли не заметить. Оба насторожились.

– Мы с господином Беллони уже немало тут сделали, – сказал Джонсон. – Но ваше присутствие действительно поможет нам сберечь время. Возможно даже, нам удастся закончить все еще на этой неделе… если вы не возражаете.

– Я буду только рад.

– Мы с господином Беллони, – продолжал Джонсон, – должен признаться, с самого начала идем в ногу.

– Я отнюдь не возражаю присоединиться к вам и шагать вместе, – сказал Гюстав.

Глава XIII

Если Джонсон в Беллони после разговора в тот первый вечер в баре «Римского Гранд-отеля» решили, что Гюстав на их стороне и все будет очень просто, – они жестоко ошибались. Да, Гюстав, как он и сказал им, готов был действовать с ними заодно, вложить свою руку в их руки, чтобы объединенными усилиями быстрее достичь общей цели, но они скоро поняли, что никогда не достигнут того, к чему так стремятся, даже если уступят генеральному секретарю там, где сразу решили ему уступить. Совершенно ясно, что и здесь, помимо главного филиала, возникнут дополнительные компании, для организации которых оба дельца зарезервировали капитал – либо свой собственный, либо принадлежащий верным друзьям, и что участие Гюстава в этих операциях не было предусмотрено. По прошествии двух суток, в течение которых Рабо следил за ходом переговоров, делая вид, будто готов выполнить любое желание своих хозяев, а те действовали в открытую, никак не маскируя своих планов нажиться на этом деле, – им оставалось лишь признать, что перед ними либо полный идиот, либо человек, гораздо более сильный, чем они предполагали.

На третий день, посовещавшись, они решили все-таки выяснить, чем же он дышит. Послал его к ним Фритш, Фритш и двое других, которые не слишком им доверяли, но сам-то Гюстав – чего он в конечном счете добивается? А то, что он чего-то добивался, было совершенно ясно.

Гюстав не принадлежал к числу людей, способных удовольствоваться небольшой прибылью, «чаевыми». Но этого они не знали. Не могли они знать и того, что прежде, чем стать Рабо, он был Ребелем. Имея за плечами такой опыт, Гюстав привык шагать широко, каковы бы ни были правила новой жизни, которую он решил себе создать. Берясь за любое дело, он не мог допустить, чтобы победа досталась другому – таков уж он был: ни по складу своего ума, ни по характеру он не мог плясать под чужую дудку и инстинктивно, почти автоматически, выбирал тот путь, что ведет наверх, и никакой иной, – человек не властен переделать свою натуру.

К тому же все это забавляло его. И доставляло не меньше удовольствия, чем поездка в Рим, когда он сидел за рулем и пел. Причем удовольствие это приумножалось благодаря дару предвидения, которым он обладал и который помогал ему в ходе переговоров в любую минуту, при любом повороте угадать намерения двух компаньонов. А они явно недооценивали его. Естественно, ему хотелось показать им, как они ошибаются, но не сейчас, а позже, когда наступит подходящий момент. Да, он бесспорно принадлежал к той породе людей, к той категории, к которой причислил его Фридберг, – старик-американец не ошибся, тогда как Джонсон все еще этого не уразумел. В делах, как и в боксе, есть легковесы и тяжеловесы. И если первые дерутся изящно, вторые причиняют настоящую боль, швыряют противника Наземь так, что тот уже не встанет. Причем в этом искусстве, которое никак нельзя назвать «благородным», нет правила, запрещающего выпускать тщедушного человека против колосса. Вопрос стоит так: либо ты родился сильным, либо слабым, либо обладаешь могучим кулаком, либо нет, либо натренирован на победу, либо ненатренирован, – вот и все.

Джонсон пошел в атаку за обедом в отеле, когда они ели спагетти, запивая их кьянти.

– Вы меня удивили, дорогой Гюстав, – начал он, – сегодня утром, когда мы обсуждали вопрос о местоположении участков, вы не поддержали нас. Однако в общих интересах…

– Вы хотите сказать: в ваших?

– Вы отлично знаете, что мои интересы неотделимы от общих, как и ваши тоже.

– Я придерживаюсь несколько иного взгляда, чем вы. Мне показалось, что эти участки слишком далеко отстоят от города… Если, конечно, вы не намерены создать здесь, как в Ницце, компанию по прокату автомобилей!

– Ну, а почему бы нам ее не создать?

– Бог мой, так бы и сказали! Вот видите, как важно держать меня в курсе. Значит, я допустил сегодня утром промашку?

– Это можно исправить.

– А как насчет Римской компании по прокату автомобилей?

– Мне думается, что Беллони вполне может ее создать.

– Такую, как вы с Фридбергом создали в Ницце?

– И поручили возглавить вам.

– Так, так, так… понимаю… Идея эта – что мне весьма приятно – исходила ведь от меня. Но в Ницце нам посчастливилось найти гараж Валлоне.

– А здесь у Беллони вложен капитал в аналогичное дело.

– Которое тоже прогорает?

Джонсон соизволил рассмеяться.

– Нам известно, что вы человек неглупый.

– Я?

Гюстав изобразил великое удивление. Казалось, он ничего не понял. А в самом деле – понял он или нет? Джонсон и Беллони всякий раз терялись, не зная, как истолковать его реакцию. Наконец, первый решил прояснить положение, взять быка за рога:

– Раз вы здесь и раз вы вполне обоснованно напоминаете, что идея организации Компании по прокату автомобилей «люкс» принадлежит вам, я полагаю, – тут он повернулся к Беллони, – вернее, мы с господином Беллони полагаем, что было бы вполне естественно назначить вас, поскольку вы возглавляете такую же компанию в Ницце, если не директором, что едва ли возможно, так как не можете же вы одновременно находиться в Ницце и здесь, то хотя бы администратором, ведающим делами этого филиала.

– Нет… нет, – сказал Гюстав. – Об этом не может быть и речи. Я согласен ведать лишь теми делами, за которыми я могу лично наблюдать.

– Рим не так уж далеко от Ниццы, – вы это нам доказали.

– Но ведь меня послал сюда господин Фритш.

– Мы это знаем. Но теперь вы здесь. Так как же?

– А так, что нет. Я считаю, что создать такую компанию должен господин Беллони – чего естественнее. Тогда аэродромы могут находиться далеко от города. Остается лишь узнать, что думают по этому поводу господин Фритш, а также немец и О'Балли.

– Они будут думать так, как вы захотите. Они же поручили вам следить за ходом дела.

– И еженедельно представлять им отчет.

– Который будет достаточно убедительным.

– Я тоже так полагаю. Во всяком случае, если его составить как надо, он будет убедительным. И они сразу поймут, о чем идет речь.

– Все дело в умении.

– Моем.

– Совершенно верно.

– Дорогой Джонсон, я вам многим обязан. Дорогой Беллони, вы мне бесконечно симпатичны, и мне было бы приятно оказать вам услугу.

– Это от вас зависит.

– Знаю… знаю.

– Мы были бы вам весьма признательны.

– И это знаю.

– Если у вас есть какие-то пожелания, скажите нам…

– Никаких.

– Вы говорили нам вчера об одном участке в Симьезе, который наметили для себя и где хотите построить дом. чтобы иметь свой угол и, если мы вас правильно поняли, обзавестись семьей.

– Да, таковы мои намерения, я действительно хочу пожить спокойно, в достатке, но это не имеет никакого отношения…

– Имеет. Именно имеет. Для этого нужны деньги.

– Я думаю создать компанию для постройки жилищного массива.

– На какие же капиталы?

– Ну, капиталы на строительство всегда можно найти. А кроме того, я ведь подписал с вами контракты, по которым вчера вечером вы любезно обязались платить мне жалованье в течение трех лет. Присовокупите к этому заем в Сельскохозяйственном банке… тем более что по новым законам можно получить аванс на строительство под очень низкий процент… Так что видите!.. Тем не менее я чрезвычайно благодарен вам за то, что вы готовы дать мне некую сумму наличными, которую, правда, мне придется потом возвращать.

– Ну, это еще неизвестно.

– Нет… нет… Все известно. На такое я согласиться не могу. Я же не крупный делец, а всего лишь скромный служащий… служащий в достаточной мере добросовестный… у которого весьма развито чувство ответственности. Так вот, я уверен, даже твердо уверен, принимая во внимание взваленное на меня бремя и то, что за все принятые решения я в ответе перед… перед всеми, как генеральный секретарь, что отныне все побочные компании, – это вовсе не мешает господину Беллони стать директором одной из них, – все компании по прокату автомобилей «люкс», вся сеть связанных с ними отелей, все агентства, даже прачечные, «откуда, – как вы изволили вчера выразиться, – наши клиенты будут получать белоснежное, точно в Лондоне, белье», – все без исключения должны входить в один концерн.

– В том числе и СКОПАЛ?

– А почему бы и нет? Будучи ее директором по контракту, я считаю более… более целесообразным, чтобы компания входила в общий концерн, а не принадлежала отдельным лицам.

– Рабо, – распаляясь гневом, воскликнул Джонсон, – вначале вы были заодно с нами, а теперь…

– Так и теперь ничего не изменилось. Я по-прежнему заодно с вами. Но если вначале я знал только вас, а потом узнал господина Фридберга, то теперь я знаю о существовании господина Беллони, – и он почтительно склонил голову, – а также господ Фритша, О'Балли и немца, адрес которого значится у меня в записной книжке. «Вы» – это и есть все эти господа, это – ЕКВСЛ. А я служу ЕКВСЛ, мне за это платят.

Джонсоном овладела такая ярость, что он не в силах был ее скрыть. Он постукивал по столу пальцем, пытаясь найти какой-то выход. Нет, это слишком глупо! Ведь Рабо всего лишь маленький человечек, совестливый мещанин, их служащий, – он это сам сказал. Но в его руках оказалось слишком много власти, и поскольку он такая тупица, это становится опасно. Ах, как он, Джонсон, просчитался, думая, что Гюстав ловкий и изворотливый, – а ведь именно так он охарактеризовал его Фридбергу, – и это было бы в сто раз лучше, тогда как на самом деле Гюстав просто дурак, несомненно честный, но ограниченный, тупой, ничего не понимающий в делах, не видящий даже, в чем его интерес. Слишком большую взвалили на него ответственность, и это пугает его, у него не хватает силенок тянуть такой воз!

А Гюстав тем временем думал о том, что не очень-то приятно выглядеть наивным младенцем, – если, конечно, ты сам не стремишься к этому, как, например, в данный момент. Он все больше и больше утверждался в мнении, что такое предприятие должно быть единым целым, а сохранить его целостность можно, лишь расколов создавшиеся группки. Он отчетливо понимал, что отдать дело в одни руки или в руки какой-то части вкладчиков значило погубить все. Да, конечно, в таком случае кое-кто не останется в накладе и быстро получит прибыль – несомненно большую, но не стойкую. А ведь эта затея может обогатить не только Фридберга, Джонсона и немножко Беллони. Это затея отличная, великолепная. И даже если поставить себе целью поскорее получить сумму, необходимую для постройки дома, что уже было бы немалой прибылью, – все равно обидно было бы ограничивать размах предприятия, исходя из интересов этой тройки, которая набьет себе карманы в ущерб другим, в ущерб идее, а потом своевременно выйдет из игры до того, как все рухнет, предоставив остальным тянуть воз, который сами они не захотели дальше везти. Джонсон и Фридберг – это акулы, Беллони – мелкий хищник. А ему, Гюставу, они выделили роль рыбы-лоцмана, которая пристраивается под брюхом крупного хищника и обречена на гибель, если тот смертельно ранен или же просто решает сменить место охоты. Правда, вчера Гюстав сумел воспользоваться растерянностью Джонсона и заставил его подписать второй контракт насчет СКОПАЛа, а также продлить на три года срок своего пребывания на посту генерального секретаря, – Джонсон имел на это право, так как был уполномочен компанией брать обязательства от ее имени и заключать договора; сделал же он это, будучи глубоко убежден, что сможет лучше держать Гюстава в руках, если выдаст в качестве подачки эту гарантию, которая позволит ему приобрести участок и построить себе домик – «маленькую хибарку», как назвал свое будущее жилище Рабо с ноткой поистине мещанского умиления в голосе. Нет, с этим Рабо, видно, никогда не разделаешься! Джонсону начинало это надоедать.

– Гюстав, пора вам, наконец, сделать выбор.

– Выбор? Какой?

– Достаточно вы над нами поиздевались. С кем же вы, наконец?

– С вами, конечно, я ведь уже сказал… Но и с другими тоже.

– Наши интересы не всегда совпадают.

– Не понимаю.

– Существует не только общий интерес.

– А я не вижу и не могу принимать во внимание ничего другого.

– Вы что же, полный болван?

– Возможно…

Нет, Гюстав не был болваном, – это-то как раз и выводило Джонсона из себя. Что ж, раз этот Рабо ничего не понимает или не хочет понять и даже не желает взять подачку, которую такому прощелыге и ждать-то было неоткуда, – придется его убрать, устранить. С ним подписан договор на три года? Вот тут-то капкан и захлопнется: Джонсон заставит его уйти из дела, способ воздействия найдется. Правда, одному ему это уже не под силу, и даже поддержки Фридберга и Беллони, – а последний теперь всецело на их стороне, – будет недостаточно; нужно согласие трех остальных. Но он сумеет их убедить, он найдет, к чему прицепиться. Начиная с этой минуты, он неустанно будет искать повод. И, овладев собой, Джонсон подмигнул Беллони.

– Гюстав, – сказал он, патетическим жестом протягивая ему обе руки поверх стола, на котором еще стояли остатки Zuppa Inglese[8], – Гюстав, дайте мне вашу руку. Нет, конечно, вы не болван, и вы это сами прекрасно знаете, как знаем и мы, – Беллони в знак согласия кивнул головой, – мы только хотели выяснить, можем ли мы рассчитывать на вас, заслуживаете ли вы нашего доверия.

– Господин Джонсон, – проникновенным голосом произнес Гюстав, – я счастлив это слышать, а то я уже начал было сомневаться в вас.

Он поднял, словно для римской клятвы, руку над столом, уставленным тарелками, и протянул ее Джонсону и Беллони. Все трое принялись пожимать и трясти друг другу руки, стараясь, однако, не опрокинуть бокалов, наполненных «кьянти». Что ж, Гюстав не обманул их, сказав три дня тому назад, что вложит свою руку в их руки. При этом его немало удивляло то, что эти люди могут до такой степени принимать его за дурака, могут думать, что он не разгадал грубого маневра Джонсона, не понял, что несколько минут тому назад тот принял безоговорочное решение покончить с этой помехой, какою он являлся для них, разделаться с человеком, не желавшим плясать под их дудку.

– Доверие – чудесная вещь, – сказал он.

Джонсон и Беллони наклонили головы в знак согласия.

– Да, – сказали они.

И в этот краткий миг все трое были единодушны.

Глава XIV

Возвращались они в Ниццу вместе, в «бьюике», по берегу моря, и каждый – как Гюстав, так и Джонсон – думал о том, что дело было жарким. А кроме того, оба считали – правда, по разным причинам, – что все еще впереди.

Приехали они поздно, когда уже стемнело. Покидая отель в Риме, Гюстав дал телеграмму Лоранс, в которой сообщал, что вечером они уже будут вместе; поскольку он вручил телеграмму посыльному, выходя из отеля, он из чувства застенчивости не прибавил «целую и люблю». У «Рюля» он высадил Джонсона.

– До завтра, мой мальчик.

– До завтра, господин Джонсон.

Поставив «бьюик» во дворе на Французской улице, Гюстав выскочил из машины и, перепрыгивая через ступеньки, помчался вверх по лестнице. Дверь квартиры не распахнулась перед ним как обычно, когда Лоранс заранее знала о часе его приезда и ждала его, – ему пришлось воспользоваться ключом, который она дала ему и который до сих пор он еще ни разу не пускал в ход.

Квартира была погружена во мрак, и ему пришлось постоять немного, чтобы глаза привыкли к темноте. Что же, Лоранс не получила его телеграммы? Странно – неужели посыльный просто-напросто положил к себе в карман пятьсот лир, которые Гюстав ему дал. Задержаться так поздно, – а было восемь часов вечера, – она нигде не могла; назначить свидание с хозяином участка в эту пору – тоже едва ли, а это единственное, пожалуй, что могло бы объяснить ее отсутствие.

Странное чувство пустоты, тоски охватило Гюстава, и только ощутив его, он понял, что́ значила для него Лоранс. Он пробыл в Риме девять дней – ничего не скажешь: девять дней непрерывных боев! – и, конечно, за это время не выбрал минуты, чтобы написать Лоранс или как-либо дать ей о себе знать; только уже перед самым отъездом он подумал о том, что надо предупредить ее о своем возвращении. Нет, все-таки надо было ему связаться с ней, хотя бы сообщить, что он задерживается, но отношения с Джонсоном и Беллони складывались слишком сложно, а вечером, вернувшись к себе в номер, он падал замертво на кровать, – правда, раз или два он протягивал было руку к аппарату, стоявшему на ночном столике, но тут же вспоминал, что у Лоранс нет телефона.

Он покрутился в большой комнате, не находя себе места, не зная, куда себя девать, как вдруг из спальни до него донеслось что-то, похожее на всхлипыванья. Это совсем уж удивило его. Кто там мог плакать? Лоранc? Видимо, все-таки Лоранc, поскольку никого, кроме нее, в квартире быть не могло. Но почему Лоранc плачет? Что с ней случилось?

Он толкнул дверь в спальню. В темноте увидел очертания тела, лежащего на кровати. Он подошел.

– Лоранc! Что ты здесь делаешь? Что происходит? Разве ты не получила моей телеграммы?

Он наклонился над ней и одновременно нажал кнопку ночника. Нет, она получила его телеграмму: бумажка лежала скомканная на ковре, видимо, выпав из ее руки.

– Что с тобой? – повторил он.

Она протяyула к нему руки, привлекла к себе.

– У меня такое горе, – проговорила она сквозь слезы.

Он сел подле нее, принялся ее успокаивать, гладить, как дитя. Дитя! Да, она еще совсем дитя, – просто маленькая девочка. Девочка, которую он любил, теперь это ясно, хотя она и ребенок во всем.

– Какое же?

Она не отвечала. Не могла ответить из-за слез. Наконец она еле слышно прошептала:

– Ты мне ни разу не написал!

Да, он действительно ни разу ей не написал – так было некогда, столько навалилось всяких дел… А, все это пустяки – знала бы она его раньше!.. Но он тут же спохватился, что «раньше» это не «теперь», – ведь он же решил построить свою жизнь по-новому. Но жизнь есть жизнь и надо существовать, да и любовь не выносит посредственности. Женщине, которую любишь, детям, которых мечтаешь иметь от нее, хочется создать пристойное, беззаботное существование, а это требует жертв. И все же он мог бы написать, – Лоранс права. Но еще не успев сказать это себе, Гюстав понял, что ему и в голову не пришло написать ей, потому что эти девять дней он снова жил в ритме прошлого, с которым в силу исключительных обстоятельств вынужден был порвать.

– Да, – сказал он, – я не писал тебе. Не мог.

– Не мог! Но ты же любишь меня!

Конечно, он любил ее – так, как никого еще не любил, и все же – по-своему. Человека нельзя изменить. И переделать себя невозможно. Каков ты есть, таков ты есть и никаким другим не будешь. Да, его захватили дела. Либо человек что-то делает, либо не делает ничего. Но он дал себе слово, что на этот раз поставит себе предел: он сумеет остановиться, когда будет нужно. Как только достигнет цели…

Цели? Какой цели? Просто, когда стабилизирует положение, приведет все в равновесие, упрочит, чтоб судьба предприятия не зависела от двух или трех акционеров, которые, добившись своего, передерутся между собой и погубят все. М-да, прежде в подобных случаях Ребель не колебался – мигом укладывал своих партнеров на обе лопатки. И брал руководство на себя. Подминал всех – и кончались разногласия, опасность банкротства. Стоило ему стать хозяином положения, – наступал порядок во всем, позволявший с успехом отвечать ударом на удар, парировать наскоки извне. Но эти времена прошли, он больше не Ребель; как только все будет налажено и он обеспечит себе необходимую сумму, – дальнейшая судьба дела его не интересует: пусть остальные творят что хотят.

И все-таки, добившись этого, он не сможет поставить точку: за работой механизма надо следить. Ну что ж, он и будет следить – он ведь привык. Но расставаться с Лоранс ему уже не придется – разве что ненадолго, причем, в таком случае, голова у него будет не слишком занята, и он, конечно, выберет время ей написать… что он и должен был бы сделать на этот раз, если б подумал.

– Но, детка моя, я мысленно был все время с тобой.

– Я же ничего о тебе не знала. Не знала, где ты. Ты должен был по приезде тотчас сообщить мне адрес гостиницы, где ты остановился!

– Но я же говорил тебе, что еду к Джонсону, который живет в «Римском Гранд-отеле».

– Я ждала, что ты подтвердишь мне это. И так как от тебя не было вестей, я решила, что ты ездишь из города в город, из одного места в другое! А эта телеграмма, – добавила она, показывая на голубую бумажку, смятую в комок и брошенную на ковер, – она такая сухая, в ней нет души, ничего!

– Я посылал ее через рассыльного.

– Ты же возвращался на машине, мог остановиться где-нибудь, возле какой-нибудь почты, и послать другую.

Это не пришло ему в голову. Он ведь послал телеграмму… телеграмму вроде тех, какие посылал раньше. И с той минуты думал уже только об одном – о встрече с Лоранс. Да, скорее, скорее, тем более что…

У него недостало мужества сказать ей сейчас, что он вернулся лишь затем, чтобы снова уехать. Да, завтра, не предупреждая Джонсона, он сядет в самолет и полетит в Париж к Фритшу. Так нужно.

– Успокойся, любовь моя. Ну, не надо… не надо… Вставай-ка лучше… Пойдем в ресторан, поужинаем… да… да…

– Неужели тебе не надоели все эти рестораны, отели? Девяти дней тебе не достаточно? У меня все есть дома.

Да, конечно, но только здесь не так уж комфортабельно и потом, – по правде сказать, – он завелся и еще не мог остановиться. Вот когда у них будет свой дом, тогда другое дело.

– Кстати, – спросил он, – ты виделась с этим человеком по поводу участка?

– Да. Но он не спускает с семнадцати. Семнадцать миллионов! Не знаю, сознаешь ли ты, какая это сумма!

– Таких денег я ему не дам. А участок куплю.

– Послушай, Гюстав, неужели ты думаешь, что мы можем?..

– Когда мы могли бы повидать этого человека?

– В любое утро. Он живет на своей вилле в Симьезе, рядом с этим участком, но…

– Что ж, я повидаюсь с ним, не откладывая. Завтра.

– Гюстав, меня это пугает.

– Дурочка! У него есть телефон?

– Да.

– Я позвоню ему сейчас же, как только мы выйдем. Вот видишь, нам придется все-таки выйти из дома.

– Какой ты нервный: тебе просто не сидится на месте!

– Да нет! Нет! Просто я всегда такой, когда дела идут полным ходом, когда я чувствую, что нахожусь на пути к успеху. А успех приходит лишь в том случае, если… если все подчинить одной цели. И участок я приобрету такой, как надо – тут все тоже будет в порядке, как и в остальном. С этим твоим господином можно встретиться пораньше утром?

– Думаю, что да. А что? Ты не побудешь завтра хоть немного со мной?

– Но ведь завтра не воскресенье!

– А у тебя было хоть одно воскресенье за эти девять дней?

– Нет.

– В таком случае, ты мог бы взять свободный день… и на неделе.

Он рассмеялся. Право же, Лоранс такое дитя. И смотрит она на все глазами ребенка.

– Детка моя, завтра мне придется работать… придется даже…

Он умолк. Как сказать ей о том, что ему придется снова уехать, что это необходимо, что все сделанное, подготовленное им в Риме, зависит от этой новой поездки.

– Что – даже?..

– Ну, хорошо! Я подумал… если я сам не съезжу в Курпале, мы никогда не получим этих бумаг.

– И ты хотел бы?..

– Так надо. Это единственный способ. А по дороге, проезжая через Париж, я повидаю Фритша. Не стану рассказывать тебе подробности, но в Риме произошло много такого, что вызывает необходимость моей встречи с Фритшем.

– Что-нибудь не так? —с тревогой спросила она.

– Да нет. Все идет хорошо, более того – прекрасно. Я выиграл по всем статьям. Я вырвал у Джонсона трехгодичную гарантию на жалованье в СКОПАЛе и такую же сумму – определили мы ее в сто пятьдесят тысяч – по линии ЕКВСЛ. Ты довольна?

– Ох, дорогой мой!.. Мой дорогой!..

Она вскочила, обняла его, расцеловала на радостях, слезы ее мгновенно высохли.

– Любовь моя… Ты добился такого! А я-то устраиваю тебе сцену… какую-то идиотскую сцену… Я никогда больше не буду, клянусь тебе… Но ты должен понять – это потому, что я люблю тебя. А деньги, комфорт, роскошь – это мне безразлично, для меня важен лишь ты, только ты… я готова отдать все ради тебя… все, что сейчас отнимает тебя у меня. Ах, Гюстав, такая жизнь, какой мы сейчас живем, не может долго длиться, понимаешь!.. Нет, не может…

– А тем временем у мадам появится свой участок… и свой дом…

– Да… да… Ты даешь мне все… я тебе всем обязана… Прости меня… Но сделай так, чтоб не бросать меня, чтобы я всегда знала, где ты. Я не могу жить без тебя. Если бы ты знал, как я тебя люблю!

– Знаю, детка. Знаю.

Он обнял ее, поцеловал в губы. Право же, это были самые свежие губы, какие он когда-либо целовал, первая настоящая любовь в его жизни. Многие любили его – например, Глория, а он – никем еще он так не дорожил, как дорожил Лоранс, – никогда. И на какой-то миг он забыл обо всем, – он был любовником, наслаждающимся ниспосланным ему счастьем, в эту минуту, сейчас. И все же, когда он оторвался от нее, она услышала, как он сказал:

– По-моему, мне надо лететь одиннадцатичасовым. Мы успеем повидаться с владельцем участка до того, как я поеду на аэродром.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации