Читать книгу "Спаси мою дочь"

Полина Рей
Спаси мою дочь

– Меня зовут Ева. Пожалуйста, помогите. Спасите мою дочь!

С такими словами на пороге моего дома появилась какая-то незнакомая девушка.

– Ей нужен врач? Ребёнку плохо? – уточнила я, глядя на крохотную девочку в люльке.

– Да, ей плохо, но врачи говорят, что она здорова. А у вас же связи, я знаю…

Я нахмурилась, не понимая, что это за Ева и откуда она что-то про меня выяснила.

– Отец ребёнка знает, что вы здесь? – задала вопрос, начиная подозревать неладное.

– Нет, – выдохнула она, помотав головой. – Я ему не говорила… Её отец – ваш муж, Демид.

Пока Дем просил у меня пойти на всё, чтобы родить ему наследника, оказалось, что он без дела не сидел. И у него на стороне появилась дочь, которую, по мнению матери малышки, я должна немедленно спасти.

Я проснулась от того, что Демида не было рядом. Это само по себе было странно: обычно я слышала, как он встаёт по будильнику, потом гремит в ванной, хлопает дверью – и я снова проваливаюсь в сон. Но сегодня будильник не звонил, а его половина кровати, тем не менее, уже была пуста.

Я прислушалась.

Из кухни доносился приглушённый голос – муж говорил по телефону, и тон был напряжённый. Возможно, снова проблемы на работе – какая-нибудь крупная проверка, или что-то в этом духе.

Затем хлопнула входная дверь – Лавров ушёл.

Я полежала ещё немного, разглядывая трещинку на потолке, которую мы всё собирались зашпаклевать, но руки не доходили, и наконец поднялась.

На кухне было чисто. Он даже кружку за собой помыл – редкая «галантность». Я заварила себе кофе, открыла окно, хотя в марте ещё несло холодом, и принялась наводить порядок.

У нас была небольшая двушка в старом фонде, и я любила подобные этому утра, когда солнце лезло прямо в окна и высвечивало каждую пылинку. Я проходилась влажной тряпкой по подоконникам, переставляла горшки с геранью, поправляла салфетки.

Демид иногда посмеивался: «Злата, ты как будто генеральную уборку каждый день устраиваешь». А я просто предпочитала порядок, когда всё лежит на своих местах. Когда есть то, что ты можешь контролировать – гораздо легче жить.

Сегодня мне особенно хотелось этого самого контроля. Потому что последние недели мы с Демидом говорили только о детях. Точнее, об их отсутствии.

Я вытирала полку в шкафу и краем глаза смотрела на наши фотографии. Вот мы на отдыхе в Сочи, ему двадцать восемь, мне столько же, мы ещё не знаем, что будет трудно. Вот на свадьбе – скромное платье, которое я сшила на заказ у знакомой. А вот недавнее – Демид в форме, я рядом, обнимаю его и прижимаюсь к крепкому и надёжному плечу.

На вид – обычная семья. Никто бы не подумал, что мы уже несколько лет ходим по врачам, сдаём анализы, считаем дни, а в итоге каждый месяц я смотрю на тест и вижу одну полоску.

Демид хотел детей безумно. Чуть ли не с первого дня знакомства. Я тоже очень желала стать матерью, но, наверное, не так исступлённо. Для Лаврова это было каким-то смыслом, продолжением рода, мужским долгом. А для меня... я просто думала, что всё получится когда-нибудь само. Однако этого не случилось и мы пошли к врачам.

И понеслось: анализы, таблетки, обследования, вердикты «идиопатическое бесплодие» – красивое слово, которое означает «мы не знаем, почему у вас не получается».

Я прибиралась на столе и поймала себя на том, что тру один и тот же угол. Остановилась.

Вчера вечером Демид снова завёл этот разговор. Сидел на диване, перекидывал из руки в руку пульт, но смотрел не в телевизор, а в пол.

– Злата, – сказал он тихо. – Может, ну его... Может, ты всё-таки поговоришь с отцом?

Я замерла.

– У него же связи, он может устроить консультацию в Москве. Я слышал, там новые протоколы. Я понимаю, что тебе тяжело, но...

– Нет, – ответила я. И даже не дала себе времени подумать. – Нет, Демид.

Он вздохнул, как вздыхают, когда устали спорить.

– Это было давно. Может, он изменился.

– Он не изменился. – Я поставила кружку на журнальный столик так, что чай выплеснулся на полированную поверхность. – У него была вторая семья. Пока мама умирала, он жил с другой! Я ему не нужна была тогда, и сейчас не нужна. Я не буду ему звонить и выпрашивать помощь.

– Это не для тебя, – тихо сказал Демид. – Для нас. Для нашего ребёнка.

Я в тот момент ничего не ответила. Просто ушла в душ и стояла под горячей водой, пока не показалось, будто тяжёлые воспоминания стали смываться.

Я понимала мужа и то, что он отчаянно хочет стать отцом. Он был просто прекрасным супругом, поначалу, когда у нас была «притирка», терпел всё. А сейчас ни разу не упрекнул меня из-за отсутствия детей. Но я не могла переступить через себя.

Я доделала уборку, выкинула мусор, сменила одежду.

Работа у меня начиналась только в шесть – бар «Весёлый кит», администраторская стойка, бесконечное общение с посетителями. Но сейчас был ещё день, и я собиралась посвятить его себе: может, посмотреть сериал, может, перебрать вещи.

Я уже налила себе второй кофе и включила ноутбук, когда в дверь позвонили.

Я не ждала никого. Демид с утра на работе, друзья обычно не заходят без предупреждения. Я взглянула в глазок и увидела девушку. Молодую, лет двадцати трёх-двадцати четырёх, с пепельными волосами, собранными в небрежный хвост. В руках у неё была автолюлька, и она тяжело дышала, будто бежала по лестнице.

Я машинально открыла – вдруг девушка попала в беду и ей требуется помощь. Она смотрела на меня огромными глазами, в которых стояли слёзы, и её губы дрожали.

– Злата? – спросила она тихо, словно боялась, что я захлопну дверь.

Она знала моё имя! Но откуда? Мы ведь точно виделись впервые. Даже если бы эта девица заходила в бар – я бы запомнила. Профессиональное, так сказать.

– Да, – сказала я настороженно. – А вы кто?

– Меня зовут Ева, – выдохнула она.

И вдруг перехватила автолюльку одной рукой, а другой вцепилась в дверной косяк.

– Пожалуйста, простите меня, ради бога, я не знаю, к кому ещё идти. Помогите. Спасите мою дочь!

Это было столь внезапно, что я опешила. Застыла каменным изваянием.

Первая мысль – какая-то беда, может, ей нужна скорая, может, она от кого-то убегает. Но откуда знает моё имя?

Я всё же сделала шаг назад, впуская её в прихожую.

– Заходите, – сказала я. – И спокойно! Что случилось? Ребёнку плохо?

Она переступила порог, и я заметила, что всё её тело мелко дрожит. Ева поставила автолюльку на пол и посмотрела на меня снизу вверх. В её взгляде было что-то отчаянное, дикое, как у загнанного в ловушку зверька.

– Ей всего три месяца, – сказала Ева, и голос у неё сорвался. – Зовут Настенькой. Её только что выписали, а я чувствую: что-то не так. Врачи говорят – всё в порядке, а она не ест, не спит, плачет, и я боюсь, что она... что она умрёт.

Я опустилась на корточки, заглянула в автолюльку. Малышка была крошечной, с бледным личиком и тёмными волосиками, она спала, но дыхание у неё было какое-то неровное, будто бы даже с присвистом. Сердце кольнуло.

– Вам нужен врач, – сказала я, поднимаясь. – Скорая или...

– Нет! – почти выкрикнула она и тут же прижала ладонь к губам, мельком глянув на люльку. – Тише, тише... Простите. Я была в больнице. Три раза за неделю. Они говорят, что всё нормально, что колики. Но я знаю – это не так.

Я не знала, что сказать. Матерью не была, разделить настолько острые тревоги не могла. Но я видела перед собой просто перепуганную девчонку, которая, возможно, сходила с ума от волнения.

– А где отец ребёнка? – спросила я. – Он знает?

Я едва задала этот вопрос, как поняла, что он попал точно в цель. И у меня от предположений о том, что она может произнести в ответ, заколотилось сердце.

Ева подняла на меня глаза, и в этот момент я увидела в них что-то такое, от чего у меня окончательно похолодело внутри. Словно ей было стыдно передо мною за что-то. А ещё там полыхала твёрдая решимость, которая бывает только у тех, кому нечего терять.

– Да, у неё есть отец, – сказала она медленно. – И это ваш муж – Демид.

Мои глаза округлились, брови поползли на макушку. Именно эта новость и родилась в подсознании совсем недавно, только я её от себя отгоняла. И вот – она обрушилась на меня с мощностью, сопоставимой с тем, как падает на человека тяжёлая гигантская плита.

Показалось, что мир кругом застыл, однако я слышала, как в прихожей тикают часы, как внизу под окном проехала машина, как где-то на кухне капает кран. Я смотрела на эту девушку, на её трясущиеся руки, на ребёнка в автолюльке. Смотрела и не понимала… Не верила…

– Что? – переспросила чужим голосом.

– Я не знала, что он женат, – зашептала Ева, и слёзы наконец покатились по её щекам. – Честно, Злата, я не знала! Он мне ничего не говорил про вас. А когда всё выяснилось, было уже поздно, я забеременела. Хотела уйти, сделать аборт, но он... он сказал, что разведётся, что детей у вас всё равно не будет, а я рожу ему сына. Конечно, сын не получился… Получилась девочка, но я в этом не виновата!

Её понесло в какие-то дебри, пока я пыталась прийти в себя. И конечно, первой здравой мыслью были всего два слова – она врёт.

Кому я верю сейчас? Мужу, которого знаю несколько лет? Или этой девице, что явилась ко мне из ниоткуда?

– Я не прошу денег, – продолжала она, и её голос ломался.

То звучал хрипло и надрывно, то тихо и едва слышно.

– Я не прошу ничего для себя. Я прошу за неё. У вас есть связи, я знаю, что ваш отец... Демид говорил, что он может устроить в лучшие клиники! Я умоляю, если вы сможете...

– Стойте, – перебила я, потому что этот словопоток надо было остановить: – А он? Демид? Он знает, что вы здесь?

Ева опустила глаза и её плечи затряслись.

– Он не знает, нет. И он не поможет, – прошептала она. – Демид сказал, что этот ребёнок ему не нужен, что я специально всё затеяла, что он не даст ни копейки. Он вышвырнул нас из своей жизни!

Я смотрела на неё, слушала её всхлипывания, смотрела на ребёнка в автолюльке. Где-то глубоко в груди пульсировала тупая боль, но я не позволяла ей разрастись. Вместо этого включилась привычная за годы работы в баре защита: наблюдай, слушай, не верь на слово.

– Значит, Демид вышвырнул вас, – повторила я медленно. – Сказал, что ребёнок ему не нужен.

Она закивала, вытирая слёзы со щёк.

– А заодно рассказал вам про моего отца – про его связи в медицине. И про то, что я с отцом не общаюсь, но при необходимости могу позвонить. И адрес наш он вам тоже дал, да?

Я намеренно сыпала такими вопросами – они могли развеять легенду Евы в пух и прах.

Ева замерла, и в её глазах мелькнуло понимание – веры на слово нет.

– Я сама узнала адрес, – тихо сказала она. – Он не давал. Я случайно увидела в его документах.

– В его документах, – повторила я, хмыкнув. – Которые он оставлял у вас, пока жил на две семьи. Я верно понимаю?

Она опустила глаза. Слёзы снова потекли по щекам, но теперь я смотрела на них без жалости. Я слишком часто видела в баре женщин, которые умело включали солёные потоки на лице, когда им нужно было что-то получить.

– Вы сказали, что не знали о жене, когда с ним встретились, – продолжила я, не повышая голоса. – Но потом, когда забеременели, и супруга в виде меня перестала быть тайной, он обещал развестись. Обещал, что у нас с ним детей не будет, а вы родите ему сына. Я правильно излагаю вашу версию?

Она молча кивнула.

– И вы поверили ему, родили ребёнка, Демид взял и вышвырнул вас. И теперь вы пришли ко мне – той самой потенциально брошенной жене, – чтобы я позвонила своему отцу, с которым не общаюсь много лет, и попросила спасти вашу дочь. Потому что больше идти не к кому.

Я повторила свою же фразу, чтобы Ева поняла, насколько абсурдно всё это звучит. И не только для неё. Я и сама, говоря об этом, всё больше убеждалась в том, какая искусная мне на голову льётся ложь.

– Я не знаю, к кому ещё обратиться, – прошептала она. – У меня больше никого нет.

– Это не ответ, – оборвала я. – Это эмоция! А мне нужны факты. Где вы живёте? На что существуете? Кто поставил точный диагноз и какой он? Термины? Они ведь их называли? Какие именно симптомы? Почему вы уверены, что это не колики и не обычное беспокойство новорождённого?

Она начала сбивчиво рассказывать про арендованную комнату, про какие-то сбережения, про больницу, где ей сказали, что всё в порядке. Я слушала и видела, что Ева путается в деталях, что её рассказ похож на правду, но слишком удобную для неё – в первую очередь. Или это просто страх матери, которая не может связно мыслить? Я не знала, но не могла позволить себе верить на слово.

Стоило ей замолчать, я выдохнула, отступила на шаг, прислонилась к стене.

– Знаете что, Ева? Я не знаю, что в ваших словах реальность, а что – ложь. Я не знаю, действительно ли ребёнок болен или вы преувеличиваете, как не знаю, что там с Демидом – вышвырнул он вас или нет. И в курсе ли вообще вашего наличия на планете Земля. Вы для меня – посторонний человек, который пришёл в мой дом с историей, которая если и правдива, то рушит мою жизнь. А если нет – то вы просто манипулируете мной ради своих целей!

Она всхлипнула, прижала к себе автолюльку.

– Поэтому я сделаю вот что, – сказала размеренно. – Я найду врача. Не из вашей поликлиники, а нормального педиатра, которому можно доверять. Вы сходите на приём, он скажет, есть ли у девочки реальные проблемы. Если нет – вы исчезаете, и мы больше никогда не видимся. Если да...

Я замолчала. Конечно, никакому отцу я звонить не стану, даже если речь пойдёт о жизни и смерти чужого, по сути, ребёнка. Но пусть считает, что я хоть немного помогу.

– Я не обещаю вам ничего, – добавила жёстко. – Не обещаю денег, связей, не обещаю, что стану вашей спасительницей. Я просто хочу понять, имею ли я дело с трагедией или с манипуляцией. Вас это устраивает?

Она молча кивнула, опустив люльку на пол. Принялась вытирать слёзы снова, но на это я уже почти не обращала внимания.

– Хорошо. – Я достала телефон. – Сидите здесь, вон банкетка. И не трогайте ничего. Я отойду позвонить.

Я прошла на кухню и закрыла за собой дверь. Прислонилась спиной к холодильнику, сжимая телефон. Пальцы дрожали, в горле пересохло, а в груди разрасталось что-то гигантское, мешающее дышать.

Она врёт. Попросту не может не врать.

Я повторяла это как мантру, но перед глазами всё ещё стояла автолюлька, крошечная ручка, высунутая из розового комбинезончика, неровное дыхание спящей девочки. И лицо Евы – бледное, испуганное, с мольбой, которая казалась слишком искренней.

Я открыла список звонков, нашла Демида. Палец завис над кнопкой вызова.

Что я скажу? «Демид, у тебя есть дочь и я в курсе?» А если он рассмеётся, скажет, что это бред? Или промолчит? Я не знала, какой ответ хочу услышать, но понимала – звонка не избежать.

Потому нажала вызов.

Гудки. Один, второй, третий. С каждым мгновением, пока муж не взял трубку, сердце билось всё сильнее и отчаяннее.

– Да, зай? – Голос мужа звучал ровно, спокойно, как всегда, когда он на работе.

А это его обращение – такое родное, привычное… Оно выбило из колеи окончательно.

– Демид, – я постаралась, чтобы голос не дрожал, но вышло глухо. – Ты сейчас можешь говорить?

– Что-то случилось? – тут же встревожился он.

Я услышала, как он, видимо, вышел из кабинета, где были люди, прикрыл дверь.

Я зажмурилась и стала считать про себя хотя бы до пяти. В прихожей за дверью сидела девушка с младенцем, который, возможно, был дочерью моего мужа. Я хотела спросить об этом прямо, но слова застревали в горле.

– У меня здесь... – начала я и замолчала.

Нет, всё не так… Неправильно.

– Злата, – он уже встревожился не на шутку. – Что случилось? Пожар? С тобой всё в порядке?

– Со мной – да, – выдохнула я и решилась: – Демид... ты знаешь Еву?

На том конце повисла тишина. Секунда, вторая, третья. Я слышала, как Лавров дышит – глубоко, с задержкой. Этого молчания было достаточно, чтобы всё понять.

– Откуда ты... – начал он глухо, и его голос дрогнул.

– Она у нас дома, – перебила я. – С ребёнком. Сказала, что это твоя дочь. Что ты вышвырнул их и отказался от ребёнка.

В трубке было тихо. Я слышала только его дыхание – тяжёлое, прерывистое. Где-то на фоне раздавался приглушённый шум пожарки, но здесь, в нашей кухне, время и звуки словно бы исчезли.

– Демид. – Мой голос стал жёстче, холоднее, чем я сама ожидала. – Я тебя спрашиваю. Это правда?

– Злата, – сказал он, и в его голосе прорвалось что-то, чего я раньше не слышала. Боль? Страх? Отчаяние? – Не решай ничего сейчас. Я приеду. Через двадцать минут буду. Не выгоняй её, не делай ничего. Пожалуйста. Я всё объясню.

– Ты всё объяснишь, – повторила я. – Да. Объяснишь.

Я сбросила вызов и уставилась на тёмный экран. Пальцы больше не дрожали. Внутри разрасталась холодная, тяжёлая злость, но вместе с ней – странная уверенность. Он не сказал «нет». Он не сказал «это неправда». Он сказал «я приеду и всё объясню».

Я сунула телефон в карман и несколько секунд стояла, прижимаясь затылком к холодильнику, глядя в потолок. В голове гудело, мысли разбегались, но одна цеплялась за другую: он не отрицал. Не сказал, что это ложь.

Я толкнула дверь и вышла в прихожую.

Ева сидела на банкетке, прижимая к себе автолюльку, и смотрела на меня снизу вверх. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, пальцы, сжимающие ручку, побелели. Девочка в розовом конверте всё так же спала, и её дыхание казалось мне теперь ещё более неровным.

– Я позвонила Демиду, – сказала, останавливаясь напротив Евы. – Он едет. Мы сейчас всё выясним.

Её лицо побледнело ещё сильнее. Она втянула голову в плечи, будто ожидала удара.

– Зачем? – прошептала она. – Он же... он...

– Посмотрим, что мой муж скажет, – оборвала я. – Вы пока сидите здесь. Не трогайте ничего.

Я прошла в гостиную, едва ли не упала на диван, сложила руки на коленях. Телефон пристроила рядом, экраном вверх – ждала, что Демид может перезвонить и сказать – розыгрыш! Я пошутил, тебя разыграли!

Но этого не происходило.

Из прихожей доносилось тихое, прерывистое дыхание Евы, иногда – всхлипы, которые она тут же подавляла. Я смотрела в стену и пыталась собрать мысли воедино.

Она сказала, что Демид вышвырнул их, что Лавров отказался от ребёнка. А муж… он не подтвердил, но и не опроверг, просто попросил ничего не решать.

Я вспомнила его утренний телефонный разговор. Напряжённый голос, ранний уход без обычного шума. Тогда я подумала – работа, проверки. А теперь...

Взглянула на свои руки – кажется их не колотит в приступе озноба, только ногти впиваются в ладони сильнее, чем нужно.

В прихожей заплакала девочка. Тихо, жалобно, как будто просяще, а потом – с надрывом и каким-то отчаянием. Я услышала, как Ева зашептала: «Тише, тише, маленькая, тише...» Голос у неё дрожал, срывался, и от этого шепота у меня сжалось сердце, хотя я не хотела ничего подобного чувствовать.

Резко поднявшись, я подошла к окну. По улице расползался мрак, фонари только начинали зажигаться. Внизу, у подъезда, никого не было. Демид обещал добираться двадцать минут, и я, кажется, пропускала через себя каждую из пройденных секунд.

Я обернулась. Ева пришла из прихожей, держа дочь на руках и укачивая. Девочка хныкала, тыкаясь лицом в плечо матери. Ева подняла на меня глаза – в них было столько искреннего отчаяния, что не поверить в него было невозможно.

– Она голодная, – тихо сказала она. – Можно я... тут?..

Пришлось кивнуть на диван:

– Садитесь.

Она нерешительно подошла, опустилась на край, достала из сумки бутылочку со смесью, дрожащими руками встряхнула и дала ребёнку. Девочка жадно припала к соске, и в комнате стало тихо – было слышно только её чмоканье и тяжелое дыхание Евы.

Почему-то у меня в голове мелькнула мысль: не стоило ли разогреть смесь? Но я от неё отмахнулась, как от назойливой мухи.

Я устроилась в кресле напротив. Если уж есть возможность расспросить о каких-то фактах вне присутствия Лаврова – глупо этим не воспользоваться.

– Как вы познакомились с моим мужем? – спросила я.

Она не подняла глаз. Даже будто бы сомневалась – стоит ли мне рассказывать о подобном. Затем всё же решилась:

– В баре. Он заходил иногда пропустить стаканчик-другой. Я там работала официанткой. – Голос у неё был глухой, безжизненный. – Мы разболтались однажды, он сказал, что разведён и живёт один.

Я усмехнулась – ну-ну, давай, мели. Дем бы точно такого не выдал малознакомой девице. Даже если бы просто хотел её трахнуть, в чём я, конечно же, очень сильно сомневалась, он просто бы сделал вид, что личное – это личное.

– И вы поверили? – вскинула я бровь.

– Я была дурой, – прошептала она. – Мне на тот момент было всего двадцать два. Он казался таким... надёжным. Взрослым.

Я смотрела на неё, на её склонённую голову, на ребёнка, который сосал смесь и постепенно успокаивался. Где-то глубоко в душе копошилось что-то, похожее на жалость, но я тут же задавила это чувство.

– А когда узнали про меня? – продолжила я расспрашивать.

– Через два месяца, – сказала она, не поднимая глаз. – Он случайно оставил телефон, я увидела сообщение от вас. Потом нашла профиль в соцсетях.

Два месяца… значит, по её версии, они были в отношениях, причём не краткосрочных на денёк-другой, а более… монументальных.

– И вы не ушли, а решили и дальше встречаться с женатым мужиком, – констатировала я, но говорила словно бы о ком-то другом. Не о муже. – Беременность уже была на тот момент? – спросила ровно.

– Да. Я была на седьмой неделе. – Она подняла на меня глаза. – Я хотела уйти. Честно. Но он... он сказал, что вы не можете иметь детей. Что он давно хочет развестись, но не решался. Что я подарю ему сына.

Я сжала подлокотники кресла. Два месяца, седьмая неделя. Она что – залетела от него почти сразу, как только они начали спать? Так, стоп! Никто ни от кого не залетал, всё это выдумка. Больные фантазии.

– А родилась дочь, – задумчиво проговорила я, мысленно подгоняя стрелки на часах.

Пусть Демид уже приедет, иначе я изведусь донельзя!

– Да. – Ева посмотрела на девочку, и в её взгляде мелькнули тёплые материнские чувства, несмотря на весь ужас ситуации. – Её зовут Настя. Она... вообще ни в чём не виновата.

Я не ответила. Мы сидели в тишине, только Настя посапывала, наевшись. Ева держала её вертикально, поглаживая по спинке.

В лифтовом холле хлопнула дверь – нам было слышно, когда кто-то из жильцов нашего этажа слишком сильно её за собой закрывал. Я вздрогнула, посмотрела на часы – прошло ровно двадцать минут. Это наверняка Демид – я была в этом уверена.

Ева подняла голову, и в её глазах мелькнул страх – настоящий, животный, какой бывает у тех, кто приговорён к смерти и знает об этом.

– Он не должен меня здесь видеть, – прошептала она. – Он же...

– Поздно, – сказала я, вставая и направляясь навстречу мужу.

Ключ повернулся в замке и дверь открылась.

Демид вошёл в прихожую, и я увидела его таким, каким не видела никогда за годы нашего брака. Он был бледен, глаза лихорадочно блестели, форма расстёгнута, волосы взлохмачены, будто он бесконечно взъерошивал их руками. Лавров переводил взгляд с меня на Еву, с Евы на ребёнка, и его лицо менялось – от страха к облегчению, от облегчения к боли.

– Злата, – выдохнул он, делая шаг ко мне. – Я...

– Стой, – чуть ли не выкрикнув это слово и поднимая руку. – Стой, где стоишь!

Дем замер, в его глазах заплескалось нечто сродни ужасу.

– Ты знаешь эту женщину? – спросила я, глядя ему в глаза.

Он сглотнул, посмотрел на Еву, которая вся сгорбилась, прижимая к себе дочь.

– Знаю, – сказал он глухо.

Значит, часть россказней Евы – правда. И Лавров не станет скрывать от меня всех обстоятельств.

– Ребёнок твой? – потребовала я ответа, и голос мой дрогнул.

Какое-то время Дем молчал, и в этих мгновениях, отделяющих меня от суровой правды жизни, теплилась моя надежда.

– Да, – сказал он наконец, и его голос сорвался. – Это моя дочь.

Данные слова были тем приговором, который уничтожал меня на месте без права на восстановление. Я ощутила, что пол покачнулся под ногами, но меня если и повело, то я выстояла. А на месте Златы вдруг оказалась совсем другая женщина – и ей необходимо было получить ответы на свои вопросы. Причём сейчас – связанные с ребёнком. А уж как она появилась на свет – выясним потом.

– Теперь расскажи мне, – сказала я голосом, которого сама не узнала, – что значит ты «вышвырнул их» и «отказался от ребёнка»?

Демид перевёл взгляд на Еву, и в его глазах вспыхнула самая настоящая лютая злоба. Казалось, что сейчас он попросту ненавидит и любовницу, и младенца.

– Я не вышвыривал, – сказал он медленно. – Я...

– Не надо, – перебила Ева, и голос у неё задрожал. – Не надо, Демид. Я сама...

– Замолчи! – рявкнул Лавров, и я вздрогнула.

Он никогда не повышал голос дома. Это было совершенно нетипично.

– Злата, это не так. Я не вышвыривал их. Я... я плачу за квартиру, я покупаю всё для ребёнка, я...

Он осекся, посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что поняла без слов: он скрывал это от меня месяцами, врал мне всё это время.

Но Дем не бросал их.

Я перевела взгляд на Еву – она смотрела в пол, и её лицо было мокрым от слёз.

– Значит, ты соврала, – сказала я ей глухо. – Про «вышвырнул» и отказ от ребёнка.

Меня колотило от этого понимания – даже если вдруг та похоть, которой жил Лавров, трахая Еву, прошла с известиями о том, что у него будет дочь, он всё равно вёл двойную жизнь и лгал мне.

Ева молчала, только сильнее прижимала к себе девочку.

– Я... я боялась, что вы не поможете, если скажу правду… – прошептала она. – Думала, если вы подумаете, что он бросил нас, вы...

– Ты решила, что я из жалости к брошенному ребёнку позвоню отцу? – усмехнулась я.

На губах осела горечь – я даже ради себя ему не звонила, не то что ради какого-то там бастарда! Злость охватила меня, но я мысленно приказала себе держать её в узде.

Ева же подняла на меня глаза, полные отчаяния, и затараторила:

– А что мне было делать? Она правда больна, я не придумываю! Врачи говорят – ничего страшного, но я вижу, я чувствую! Она плохо ест, она задыхается, я ночью не сплю, слушаю, дышит она или нет! А он... – Ева кивнула на Демида, – он говорит, что это у меня паника, что врачи лучше знают, что я накручиваю себя. Он не верит!

– Я не говорил, что не верю, – сквозь зубы оборвал её Демид. – Я говорил, что надо доверять специалистам! Ты каждый день звонишь в скорую, они уже узнают тебя по голосу!

– Потому что она умрёт! – выкрикнула Ева, и девочка на руках вздрогнула, проснулась и снова разрыдалась. – Посмотри на неё! Она не такая, как другие дети! Она...

– Хватит! – сказала я, и Ева замолчала.

Молчал и Дем, лишь только смотрел на меня так, словно я была Ангелом Господним, готовым карать и миловать.

Я же стояла в метре от него и при взгляде на Лаврова думала лишь об одном – он врал мне год с лишним. Ева не лгала – мой муж действительно подцепил официантку в баре, сказал ей, что разведён, а потом ждал от неё сына. Это было ужасно…

– Вы оба, – сказала я медленно, – сейчас собираетесь и уезжаете к врачу. К тому, которому я доверяю. Я сейчас позвоню, договорюсь. И вы поедете вместе. И сделаете всё, что вам там скажут.

– Злата... – начал Демид, но я так резко повернулась к нему, что у меня хрустнули шейные позвонки.

– А ты молчи! – рявкнула я. – Потом всё расскажешь мне сам. С самого начала. А сейчас – молчи!

Он закрыл рот, а я достала телефон, набрала номер знакомого педиатра. Пока ждала ответа, посмотрела на Еву. Она укачивала плачущую Настю и смотрела на меня с такой благодарностью, что мне стало противно.

– Алло, Лилия Васильевна? Добрый вечер, это Злата Лаврова, жена Демида. Извините, что беспокою, у вас есть возможность принять сейчас? Не меня, нет, вы же знаете, что детей я не нажила.

Сказала и даже самой больно стало от этих слов, но я засунула свои эмоции куда подальше и продолжила:

– У одной девушки трёхмесячный ребёнок, ей кажется, что с девочкой что-то не так, а врачи в поликлинике говорят, что всё нормально. Я хочу, чтобы вы просто посмотрели её. Да. Да, сейчас они приедут.

Мы договорили, я уточнила адрес и завершила звонок.

– Всё, – сказала, убирая телефон. – Поезжайте прямо сейчас. Вас там уже ждут. Лилия Васильевна чуткий врач, Света Лебедева к ней водит дочь.

Я и сама не знала, зачем произносила эту информацию – она ведь никому не была нужна. Но, наверное, если говорить о чём-то отстранённом, станет легче…

– А ты? – спросил Лавров тихо.

– Я? – Этот вопрос задала с усмешкой. – Я буду здесь ждать тебя. И готовиться к разговору, который нам предстоит.

Он хотел что-то сказать, но я качнула головой и отошла к окну гостиной. Видеть их совершенно не хотела и надеялась, что Дем это поймёт.

Они ушли через пять минут. Ева что-то пролепетала о том, как она мне благодарна, но реагировать я не стала. А когда, наконец, Лавров и его любовница покинули моё жилище, у меня к горлу подступили рыдания, а в висках забилась только одна мысль

У него есть дочь…

*

Я просидела в гостиной два часа, которые растянулись до состояния вечности.

Сначала просто смотрела в стену. Потом пересчитала все корешки книг на полке. Потом встала, прошла на кухню, начала заполошно и нервно прибираться. Опять вернулась в гостиную, села на диван, сложила руки на коленях и поняла, что не помню, как оказалась здесь. Мысли метались, как звери в клетке, но я не позволяла им вырваться наружу. Просто сидела и ждала.

Ключ в замке повернулся ровно через два часа и двенадцать минут. Я почему-то запомнила это – как оказалось, просто сидела и смотрела на часы, отсчитывая вместе со стрелками время.

Демид вошёл тихо, не так, как обычно. Он всегда был шумным: кидал ключи на тумбочку, громко выдыхал после смены, перекидывался со мной парой фраз о том, как прошёл день. Сейчас Лавров просто закрыл дверь, повесил куртку и остановился в прихожей, не решаясь зайти дальше.

Я не встала не обратилась к нему. Я вообще ничего не сказала и не сделала. Сидела и смотрела прямо перед собой, пока он наконец не сделал шаг, потом другой, не оказался в проходе между прихожей и гостиной.

– Злата.

Одно слово – моё имя. И в нём – всё: страх, вина, надежда, отчаяние. Я слышала это, но вновь не повернула головы.

– Садись, – сказала, указывая на кресло напротив кивком головы.

Он послушался – опустился тяжело, как старик, провёл ладонями по лицу, и только тогда я позволила себе посмотреть на него. Демид выглядел так, будто его выжали – под глазами залегли тени, пальцы побелели, когда он сцепил их в замок.

– Что с ребёнком? – спросила я, раз уж поучаствовала хотя бы опосредованно в её крохотной жизни.

– Положили в больницу, ответил он глухим голосом, в котором прятались истинные эмоции. – Лилия Васильевна посмотрела, послушала, сразу стала вызывать скорую. Сказала, что у девочки что-то с лёгкими, может быть, бронхи, а может, и хуже. Нужно обследование и анализы, в обычной поликлинике такого не делают.