Читать книгу "Бывшие. Миллиардер под елкой"

Глава 5

Анфиса

Тишина. Глухая, давящая тишина, в которой я слышу только бешеный стук собственного сердца. Потом в висках нарастает низкий гул, забивающий все остальные звуки мира.

Он. Игорь.

Не призрак, не наваждение. Стоит в десяти шагах, и его появление – это для меня удар под дых. Воздух вырывают из легких.

Всё тело пронзает леденящее онемение, будто я проваливаюсь в ледяную прорубь. Кончики пальцев в перчатках мгновенно коченеют. В горле встает горячий ком, подпирающий слёзы, которые предательски застилают глаза.

Господи! Только не это! Не сейчас! Мы ведь только начали дышать…

– Мамуль… У меня ручка болит, – слабый всхлип Стеши вырывает меня из ступора. Падаю перед ней на колени, инстинктивно заслоняя дочь собой от взгляда бывшего. Обнимаю, целую в макушку, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по моим рукам.

– Всё пройдет, милая, всё хорошо. Сейчас пойдем в номер, – бормочу я, механически отряхивая снег с её рукава. Мои движения резкие, словно деревянные.

Поднимаю глаза и встречаю взгляд Игоря. Бывший смотрит не на меня. Он пристально, с каким-то острым, болезненным интересом разглядывает Стешу.

И мой страх меняет вектор. Он становится тоньше, острее. Это не страх за себя. Это животный, всепоглощающий ужас за неё. Что он видит? Что ищет в её чертах?

Шесть лет назад…

Поздний вечер. Пустой офис пахнет кофе, пылью и тишиной. Я стажёр отдела маркетинга, засыпаю над третьим вариантом макета, положив голову на клавиатуру. От усталости слипаются глаза.

– Плачете над вёрсткой или над бессмысленностью бытия?

Я вздрагиваю. В дверном проёме, опираясь на косяк, стоит Игорь Чернов. Не «босс Игорь Ефимович», не «вице-президент». В этот момент просто Игорь. В пиджаке, наброшенном на плечи, с расстёгнутой на две пуговицы рубашкой. Усталый. Реальный.

– Над… над кернингом, – почти шепчу, краснея.

– Самое страшное, – Чернов мягко усмехается, заходит и ставит передо мной бумажный стаканчик. – Держите. Двойной эспрессо. Яд, но бодрящий.

Осторожно беру стаканчик.

– Спасибо. Вы… всегда так поздно работаете? – робко уточняю.

– Когда есть дедлайны. А у меня они вечные, – Игорь садится на угол соседнего стола, небрежно, нарушая субординацию. Близко. Я чувствую лёгкий, дорогой запах его одеколона и усталости. – Ваш макет… он не дышит. Слишком много страха.

– Страха? – переспрашиваю я, хлопая ресницами.

– Страха ошибиться. Видно, что вы стараетесь не накосячить, а не сделать гениально. Уберите половину. Оставьте суть. Иногда пустота – самый громкий крик.

Он говорит не как начальник, а как тот, кто сам через это прошёл. Мы спорим о шрифтах, композиции, о том, что цепляет взгляд. Игорь хрипло смеётся, когда я, распалившись, начинаю жестикулировать и чуть не опрокидываю его кофе.

– Осторожно! Это моя вторая кровь!

– Простите! – чувствую себя дурочкой, но босс просто отмахивается, и в его глазах плещется искреннее веселье.

Час летит незаметно. Офисный полумрак, очерчивающий его профиль. Пропасть между нами… Игорь в дорогом костюме, я в платье из масс-маркета… в этот момент исчезает.

Остаются только два человека, увлечённые одним делом. Чернов рассказывает про свой первый провальный проект, как его тогда чуть не уволили. Он уязвим.

И я влюбляюсь. Не в принца на лимузине, а в этого умного, усталого мужчину, но с огнём в глазах, когда он говорит о том, во что верит.

– Знаешь, Анфиса, – говорит он тихо, уже ближе к ночи. – Ты слишком талантлива, чтобы просто бояться. Дай себе право на дерзость.

И я даю это право. Себе. И ему.

Настоящее время…

– Прости меня, пожалуйста. Я больше не буду.

Тихий, виноватый голосок возвращает меня из прошлого в ледяное настоящее.

Это его мальчик. Олег. Он подошёл вплотную к Стеше и смотрит на неё большими, раскаявшимися глазами.

Моя девочка перестаёт хныкать. Она смотрит на него, потом на его протянутую руку, и медленно, будто нехотя, кивает. Её маленькая ладошка ложится в его. Что-то щемящее и нелепое сжимает мне сердце. Брат. Это же твой брат. И вы… держитесь за руки.

– Руку нужно осмотреть, – раздается суровый голос. Игорь подходит. В его тоне нет прежней, привычной мне твёрдости. Есть усталость. И всё тот же цепкий аналитический взгляд, который сейчас прикован к лицу моей дочери. Нашей дочери…

Чернов всматривается, ищет, сравнивает. И мне хочется закричать от несправедливости и страха.

– Спасибо, не стоит! – я почти в панике. Резко поднимаю Стешу, прижимаю к себе, чувствуя, как малышка вся напряглась от неожиданности. – Всё в порядке! Мы сами!

Больше не смотрю на бывшего. Разворачиваюсь и почти бегу обратно к светящемуся фасаду отеля, чувствуя, как спина горит от взгляда Игоря.

Когда мы оказываемся в номере, я наконец-то выдыхаю. Тишина. Безопасность. Дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу.

Что делать? Сбежать? Упаковать чемоданы этой же ночью и исчезнуть, как тогда? Нет. Я больше не та юная, испуганная девочка, которую можно сломать. У меня есть она.

– Мы остаемся, – шепчу в тишину люкса. – Но мы будем держаться подальше. Ради моего душевного покоя. Ради неё.

– Мамочка, – Стеша пристраивается рядом, уткнувшись носом мне в шею. – А почему тот дядя… он смотрел на нас так грустно?

Ее вопрос бьет в больное место. Я не могу вымолвить ни слова. Просто трясу головой, прижимая доченьку к себе так сильно, будто хочу вобрать в себя всю её боль.

На её тонкой ручке уже проступает лиловый синяк. Я веду Стешу в ванную, мою, аккуратно мажу кремом. Она не плачет. Смотрит на меня большими, понимающими глазами, которые видят гораздо больше, чем я хочу.

– Он тебя обидел, да? В прошлом? Как дядя Гриша? – тихо спрашивает она.

– Да, – честно отвечаю я. – Очень давно и очень сильно. Но теперь всё будет хорошо.

Я укладываю Стефанию в огромную кровать, она кутается в одеяло и крепко обнимает своего плюшевого оленя. Засыпает почти мгновенно, вымотанная слезами и впечатлениями.

Я сижу рядом в темноте. Смотрю на спящее личико дочери. На длинные ресницы, на рассыпанные по подушке огненные пряди, на ту самую родинку на ее ключице… такую же, как у него…

Меня накрывает тихая и безнадёжная волна боли. Это не просто старая обида, а осознание, что прошлое не умерло.

Оно где-то здесь, в нашем отеле отеля. У него есть сын, который мог бы стать ей другом.

А у неё есть отец, о котором она просила бога. И я стою посреди этого разбитого зеркала наших жизней, не зная, с чего начать собирать ее осколки…

Глава 6

Анфиса

Раннее утро в «Горной Короне» такое же прекрасное, как и все здесь. Солнце, едва поднявшееся над заснеженными пиками, бьется в панорамные окна ресторана миллионами алмазных зайчиков.

Воздух звенит от предвкушения праздника и пахнет елкой, жареным беконом и дорогим кофе. Где-то тихо играет инструментальная версия «Джингл Беллс». Идиллия, с которой мое внутреннее состояние ведет жестокую войну.

Я веду Стешу за руку, глазами автоматически сканируя пространство по схеме «угол-выход-колонна». Угол у дальней стены, у окна, идеален: укрытие и обзор. Мы усаживаемся, и я, как снайпер, устанавливаю между нашим столиком и остальным миром незримый защитный купол.

– Мам, смотри, круассаны-малышата! – шепчет Стеша, ее глаза горят. Способность моей малышки радоваться мелочам, этим крошечным круассанчикам – моя эмоциональная опора. Я тону в ее восторге, стараясь не смотреть на вход.

Купол рушится через три минуты. Беззвучно, под аккомпанемент детского смеха.

Они входят почти бесшумно. Игорь, в темном свитере, с привычной замкнутой строгостью в каждом движении. Мальчик, его сын (?) Олег, болтает что-то, эмоционально жестикулируя.

Желудок сжимается в ледяной ком. Они садятся за столик в небольшом отдалении от нас.

Притворяюсь, что полностью поглощена намазыванием масла на тост для Стеши. Каждый мускул в теле напряжен, будто ожидает удара.

– Мам, я хочу вафлю! С сиропом! – Стеша выскальзывает из-за стола, прежде чем я успеваю ее остановить. Моя рука замирает в воздухе.

Нет, нет, только не к тому столу…

Но она уже там. И Олег тоже. Дети стоят у одного столика с сиропами, два маленьких полусонных исследователя.

Замираю, не дыша, наблюдая, как разворачивается катастрофа в замедленной съемке. Олег заливает свою вафлю кленовым сиропом. Сладкие янтарные капли падают на пол.

Стеша с серьезностью юного кондитера выбирает розовый. И тут неловкое движение мальчика, и золотистая струя брызжет прямиком на ее розовое творение.

Наступает тишина. Я готова вскочить и унести ее отсюда. Но вижу, как Олег, широко раскрыв глаза, смотрит то на свою бутылку, то на испорченную вафлю.

– Э-э… Теперь у тебя «марсианская» вафля, – говорит он, и в его голосе больше неловкости, чем злости. – Розовая с рыжими полосами.

Стеша смотрит на свое блюдо, потом на Олега. Ее брови ползут вверх.

– Она… вкусная?

– Не знаю. Давай попробуем?

И эти двое вместе отламывают по кусочку от разноцветной массы и синхронно отправляют в рот. На их лицах появляется абсолютно идентичное выражение брезгливого разочарования.

– Фу! – выдыхает Стеша.

– Да, гадость, – соглашается Олег, и тут же его лицо озаряется идеей. – Давай сделаем новую! Я знаю, как надо!

И вот малыши уже спорят у емкости со взбитыми сливками, забыв про снежок, синяк и пропасть между их родителями.

Мой страх, такой огромный и давящий поначалу, уменьшается до размера испорченной вафли. Задорный детский смех и улыбка Стеши будто исцеляют меня.

Олег оборачивается, и я ловлю его теплый взгляд. Я ощущаю его физически. Мы оба стали заложниками этого нелепого, сладкого перемирия.

Кажется, можно выдохнуть. Самое страшное позади. О, как же я ошибаюсь!

– Мам, можно я возьму апельсиновый сок? – громко и четко спрашивает Стеша, закончив с вафлей.

– У нас есть яблочный, родная, – автоматически отвечаю я, все еще наблюдая за детьми.

– Но я хочу апельсиновый! – дочка тянет гласные, входя в роль обиженной принцессы. – Там, у того мальчика, он оранжевый! – И пальчиком указывает через весь зал прямиком на Олега, который как раз делает большой глоток из стакана.

Весь праздничный гул ресторана для меня обрывается. Я вижу, как плечи Игоря резко напрягаются. Сердце колотится делает кульбит и падает в пятки.

– Хорошо, я принесу, – срываюсь с места, почти опрокидывая стул. Мне нужно что-то делать, лишь бы не чувствовать себя так странно. Я же пережила! Справилась!

Делаю три шага к стойке с соками и понимаю, что Чернов тоже направляется сюда. Мы идем параллельно вдоль столиков в одно и то же место. Я ощущаю присутствие бывшего, словно напряженное магнитное поле.

Одновременно подходим к металлическим диспенсерам для соков. Рукой тянусь к ручке краника. Игорь делает то же самое. Наши пальцы почти соприкасаются. Я вздрагиваю и отдергиваю ладонь, словно обжегшись.

– Я… – начинаю, глядя куда-то в область его подбородка.

– Пожалуйста, – одновременно произносит бывший и убирает руку.

Чернов берет стакан и наливает яблочный сок. Но я вижу, что это не то, что он хотел. Быстро наполняю бокал для дочери, звук льющегося сока слишком громкий в тишине между нами. Оба разворачиваемся, и тут происходит нечто абсурдное.

Мы с Игорем совершаем идеальный зеркальный манёвр. Я делаю шаг влево, чтобы обойти его. Бывший шагает вправо, чтобы пропустить меня. И мы снова оказываемся лицом к лицу.

По щекам ползет жгучий румянец. Пытаюсь исправить положение. Делаю шаг вправо. Игорь – шаг влево. Снова тупик. Мы похожи на двух роботов со сбившейся программой, исполняющих идиотский танец в центре ресторана.

Поднимаю взгляд. В глазах Чернова мелькает та же неловкость. Он стискивает челюсть, его желваки ходят ходуном.

– Просто… иди, – сквозь зубы цедит он, отступая и делая широкий, почти театральный жест рукой.

Проскальзываю мимо, несу стакан Стеше, чувствуя, как спина горит под пристальным взглядом бывшего. Возвращаюсь к дочери, которая смотрит на меня большими, удивленными глазами.

– Мам, ты как пингвин на льду, – заявляет Стеша, и ее искреннее наблюдение добивает меня окончательно.

Опускаюсь на стул.

Новогодняя мелодия пробивается сквозь шум в ушах. Гирлянды мигают. Где-то смеются гости.

А я сижу здесь, в самом сердце этой дурацкой, сверкающей сказки, только что проиграв битву со шведским столом и своим прошлым, которое пьет яблочный сок в нескольких метрах от меня.

И самое нелепое… единственное, что мешает мне схватить вещи и сбежать, это довольное лицо моей дочери, которая уже обменивается с Олегом жестами, показывая, как мы с его папой не смогли разойтись.

Они смеются. А в горле у меня стоит этот апельсиновый сок – кислый и липкий, но где-то внутри уже тикает новый отсчет, как тихий ход новогодних часов, которые не остановить.

Глава 7

Игорь

Раннее утро в «Горной Короне» – это контраст. За окном ледяная, чистая безмятежность гор. Внутри меня назойливая какофония.

Сижу за столиком, в руках чашка остывшего кофе. Олег что-то тараторит о трассах, а я киваю, автоматически вставляя «угу» в паузы. Весь фокус моего внимания сведен к одной точке в левой части зала.

Анфиса. Пальцами слегка сжимаю чашку. Шесть лет я вычеркивал ее из каждого дня. А сейчас мой взгляд предательски ползет по знакомому, но изменившемуся профилю.

Яркое шерстяное платье цвета спелой рябины. Она уже не та хрупкая стажерка. Теперь Анфиса – женщина с мягкими упругими изгибами. Огненные пряди собраны в высокий хвост. Это невероятно красиво.

В этой простоте есть сила, которой раньше не было. И это меня бесит. Анфиса не старается понравиться, она просто есть. И смотрит на свою дочь так, словно та – центр вселенной. В ее улыбке нет ни капли той напряженности, что была вчера вечером. Только нежность.

Та самая, которой она когда-то одаривала меня. Кофе обжигает горло горечью.

Взгляд против воли соскальзывает на ее девочку. И что-то внутри замирает. Это не просто сходство. Это миниатюрная копия. Такое же платье, такие же волосы, собранные в идентичный пушистый хвостик. Та же сосредоточенная морщинка между бровей, когда она внимательно разглядывает мини-круассан.

Девочка что-то говорит, жестикулируя, и Анфиса смеется. Я помню этот смех. Дочка – живое доказательство того, что жизнь моего рыжего солнца шла вперед. Цельно, ярко, без меня. Эта мысль пронзает, словно острый ядовитый шип.

– Пап, я хочу вафлю! С сиропом! – голос сына вырывает меня из оцепенения.

– Иди, – разрешаю.

Олег несется к столу с десертами. И как по злому умыслу, к нему же подходит девочка Анфисы. Дети стоят рядом, между ними нет напряжения. Я не слышу их слов, только общий гул зала. Но вижу все в мельчайших деталях.

Олег заливает свою вафлю кленовым сиропом. Слишком много. Но затем все выходит из-под контроля.

Я задерживаю дыхание. Жду слез, обиды, чего угодно. Но вижу лишь, как они оба замирают. Сын смотрит то на свою бутылку, то на испорченный десерт с таким комическим ужасом, что я невольно улыбаюсь. Он что-то говорит. И тут происходит нечто необъяснимое.

Девочка не плачет. Она смотрит на вафлю, потом на Олега, и на ее лице появляется не обида, а любопытство. Она что-то спрашивает.

И затем… они вместе отламывают по кусочку от этого разноцветного месива. Детские лица искажаются в абсолютно одинаковых гримасах отвращения. Они оба смеются.

Олег активно жестикулирует в сторону взбитых сливок. И они вместе начинают строить новую общую вафлю, уже споря и смеясь.

Во мне что-то сжимается. Теплое и неуместное чувство. Это… нормально. Просто. Дети нашли общий язык поверх недопонимания взрослых. И в этом есть жуткая, искренняя правда.

– Пап, можно я возьму яблочный сок? – Олег, вернувшийся с триумфом и тарелкой, тянет меня за рукав.

– Пей, что есть, – бурчу.

– Ну, пааап!

Поднимаю взгляд и вижу, как Анфиса резко встает. Ее лицо бледнеет. И я, будто на автомате, тоже поднимаюсь. Наши движения абсолютно синхронны. Мы идем к стойке с соками, не глядя друг на друга.

Подходим одновременно. Наши пальцы почти соприкасаются. Я чувствую исходящее от нее тепло, ловлю легкий, зимний, незнакомый запах ее духов.

Анфиса быстро наливает апельсиновый. Мы разворачиваемся. И тут – эта идиотская, неловкая ситуация. Анфиса, вся красная от смущения, семенит к своему столу.

А я возвращаюсь к своему. Олег смотрит на меня, потом на удаляющуюся Анфису, и его лицо озаряет понимающая ухмылка.

– Это было неловко, пап, – заявляет сын. Я бурчу что-то нечленораздельное.

Мы доедаем молча. Потом поднимаемся на этаж. Олег строит планы на день, а у меня в голове стучит одна мысль: «Между нами все закончилось шесть лет назад. Нужно держаться подальше».

Дверь открывается. И мир сужается до точки.

Они стоят в двадцати шагах. Анфиса роется в сумке у двери в соседний с нашим номер. Ее дочь пританцовывает рядом и звонко смеется.

У меня перехватывает дыхание. Сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что кажется, его стук слышен в тишине коридора. Это уже не совпадение. И не случайность. Это…

– Пап! – шепчет Олежа, хватая меня за локоть, его глаза горят азартом первооткрывателя. – Они наши соседи! Это же… это судьба! Да?

Не могу вымолвить ни слова. Ключ-карта дрожит в моих пальцах.

– Пап, – сын входит в номер первым и оборачивается ко мне, его лицо серьезное. – Ты ее знаешь. Давно. Я вижу.

– Да, – хрипло признаюсь. Больше нет сил отрицать очевидное даже перед сыном.

– И вы поссорились?