Текст книги "Не спешите нас хоронить"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ne-speshite-nas-horonit-15445.jpg)
Автор книги: Раян Фарукшин
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
– Во заколбасил, а! – Сосед, обращаясь ко мне, покрутил пальцем у виска. – Как он мог видеть откуда мы свернули, если ни фига не видно. – Ладно, забудь!
Сосед попытался развернуть машину. Не удалось. Сначала мы снесли невесть откуда появившееся дерево, потом зацепили большую бетонную плиту и заглохли.
С третьей попытки Сосед всё же смог развернуться. И только он повел бэху в сторону предполагаемого поворота, как начался новый обстрел. Пули с новой силой забарабанили по броне. Где-то неподалёку раздались взрывы. Стало страшно. Я решил попросить Соседа остаться здесь до утра. Не успел.
– Усман! Надо оставаться, иначе не доедем, – первым выпалил Сосед.
– Да я двумя руками «за»! Рули куда сказали, к котельной.
Удачно приткнув БМП к стене котельной, мы дождались относительного затишья и осторожно обошли прилегающую к нашей машине территорию, более детально ознакомившись с местностью.
От котельной до дороги буквой "Г" стоял высокий, почти двухметровый бетонный забор, закрывавший духам обзор на всю свою длину, метров на сорок. С другой стороны, впритык друг к другу, горбатились три длинные пятиэтажки, надёжно укрывавшие нас с тыла. Самарцы, видимо, обосновалась именно там, рассосавшись по всему освоенному периметру. Это обнадёжило. И лишь спереди нас ничего не закрывало от удара прямой наводкой, но пустырь, метров на сто излучавший вселенскую пустоту, сам по себе держался под прицелом всей нашей – с самарской пехотой – братией. Да, оттуда могли появиться только самоубийцы. Получалось, прав был сержант, место для нас действительно удачное.
– Во, дебилы! – я слегка ударил себя ладошкой по лбу. – Рация же есть!
– Ничего ты с этой рацией не сделаешь. Не мучайся, толку нет. Только засветишь перед духами наше хреновое настроение, – Сосед, тремя короткими предложениями, вернул меня с облаков на землю.
– Думаешь, не поможет?
– Уверен, что нет.
Напрасно я мучался с рацией. Ничего кроме сквернословия я, в ответ на свои призывы о помощи, не услышал. Наши войска орали друг на друга многоголосым матом, а чеченцы клялись Аллахом, что зарежут всякого, не сдавшегося в плен до конца этой бурной ночи. Все кому-то что-то передавали, но никто ничего ни от кого не принимал. Вот такая оказия.
Посидели на картонных коробках у стены, поёжились от нехолодного, но страшного войной холода, стали грузиться суицидальными мыслями. Боялись погибнуть здесь, прямо на этом месте. «Нас не найдут и объявят, что мы – пропали без вести, а может и вовсе, сбежали. Обзовут трусами и дезертирами. И родителям так напишут, что мы добровольно сдались в плен, что мы – предатели…» – лезли в голову отвратительные своей правдоподобностью мысли. Чтобы как-то отвлечься и воспрянуть духом, Сосед решил напиться. Но никакого спиртного у нас, разумеется, не было, и он решил напиться хотя бы воды. Но даже воды у нас в бэшке не нашлось ни грамма. Обшарив все закоулки БМП, ударившись лбом и локтями о всевозможные углы и железки, Сосед расстроился ещё больше:
– Попить бы чего! – он жалостно, словно маленький ребёнок, почмокал ртом. – В горле пересохло, петь не смогу.
– А не нужно было целый день огуречный рассол хлебать. Ты ж один – три литра выдул. Говорил я тебе, а ты слышать не хотел. Один всё выдул, жаба.
– Нашёл дурака. Да кто в нашей жизни от рассольчика отказывается? Да и с хлебушком. Нам эти огурцы от чистого сердца подогнали, а я от чистого сердца их съел. И, что такого?
– Ничего. Мучайся теперь. Хрен мы тут воду найдём.
– А вон, смотри, – Сосед показал на желтую пятисот литровую бочку-полуприцеп, брошенную посередине дороги. – Там наверняка что-то есть.
– Где-где? – сощурился я. – Я ничего не вижу и никуда не пойду! Жить хочу!
– Да вон, что по левую сторону от ТП.
До бочки идти семь секунд – десять метров, но нам это расстояние даётся примерно за час с небольшим: мешает снайпер, неожиданно объявившийся в недавно покорённой, нашими совместными с самарцами усилиями, девятиэтажке. Этот козёл и попасть в нас не мог, снайпер хренов, и успокоиться никак не желал, палил, да палил. Мы лежали, уткнувшись носами в гусеницы БМП. Я хотел спрятаться «дома» – внутри, но боялся встать, а Сосед хотел набрать во фляжки воды, но тоже боялся встать. Как только кто-то из нас поднимался и делал какое-то движения, мудак, считавший себя снайпером, открывал огонь. Куда стрелять в ответ, мы не знали. Так и лежали, пока снайпер сам не смолк. Патроны у него, наверное, кончились.
Сосед резко вскочил и, сделав три быстрых шага, рухнул на землю. Выстрелов нет. Сосед снова повторил свой незамысловатый трюк, и снова – выстрелов нет. Последний рывок и Сосед, радостно скаля лошадиными зубами, полулёжа, вытянутыми руками с трудом откручивает вентиль крана бочки. Какая-то жидкость звучно струится во фляжку.
– Прикинь, вода! – Сосед радостно сообщает приятную новость мне, а заодно и всему кварталу, который отзывается разнокалиберной стрельбой во всех направлениях. – Достал, сейчас напьёмся!
Вода была явно не родниковой, с привкусом, но ничего, пить можно. Напились от души.
Сидим, молчим, слушаем отголоски боя. Стреляют достаточно далеко от нас. Обрадовались, успокоились, невольно заулыбались. И вдруг, как обухом по голове – внезапно из-за стены выскакивают солдаты, все в мыле, в рваных бушлатах, без головных уборов, только бритые затылки сверкают. Бегут, что-то кричат. Сосед сразу напрягся, соскочил с брони, подбежал к одному солдату, остановил. Тот, сбиваясь, сообщил, что чечены идут в прорыв и скоро будут здесь. Пока Сосед думал что спросить, солдат сорвался догонять своих.
Обсудив наше непростое положение и решив, что деваться нам всё равно некуда, Сосед почесал свои грязные, поцарапанные ладони и постановил: «Остаёмся!»
От греха подальше забрались в бэшку. Напряжённо выискивали врага, ждали чего-то страшного. Всё нормально, в квартале никто не появился. Плюнули на войну и решили поспать. Определяя очередность дежурства, дёрнули спички – мне выпало отдохнуть первым.
Согнулся котёнком, лежу и снова не могу заснуть: думаю о доме и вспоминаю родителей. Никак не получается вспомнить черты лица отца. И так его в мыслях поверну, и эдак, но так и не вижу его глаз, не вижу губ. Только голос слышу: «Ты когда вернёшься, сынок?» Аж слёзы на глазах навернулись, как домой охота.
Прошло не больше получаса, мне страшно захотелось в туалет. Ёрзал я, ёрзал, – не помогает, выпитая недавно вода упрямо рвётся наружу. Делать нечего, надо вылезать в ночь и делать свои маленькие дела.
– Сосед, мне сходить надо, отлить. Поспи ты, я подежурю.
– Попробуй, – Сосед за три секунды развалился, на сколько это возможно в тесноте БМП, по отсеку и, приторно посапывая, захрапел бурым, впавшим в глубокую зимнюю спячку медведем.
– Во люди дают, – прошептал я и только хотел выполнить свой план, как раздалось несколько десятков мощных взрывов и автоматная трескотня стала звучать всё ближе и ближе. Послышались крики – это соседи-самарцы готовились к встрече незваных гостей. Дышать свежим воздухом мгновенно расхотелось, но мочевой пузырь гневно продолжал настаивать на освобождении своих пространств. Я сидел в замешательстве, а стрельба за бортом приняла новый, ещё более неприятный оттенок. Подумав, я решил лишний раз головой не рисковать и, высунув в люк одни лишь причиндалы, начал своё мокрое дело.
– Сколько время? – неожиданно открыл глаза Сосед. – Э, ты чё делаешь, пенёк? Отстрелят тебе ща женилку, останешься без наследства. Ну, ты, крендель, придумал! – он звонко, нарочно смущая меня хохотом, заржал. – На себя щас нальёшь!
– Не переживай, себя не обижу! Да уж лучше без женилки, чем без головы. А женилку, между прочим, и новую могут пришить. Это сейчас умеют.
– Не дай бог, новую. Мне и со старой не плохо. – Сосед прекратил ржач. – Расслабься ты, женилка! Нельзя без отдыха, отдыхай!
Снова пытаюсь заснуть. Фиг там.
Пролежал с закрытыми глазами ещё с полчаса. Сознание, в глубине души рисуя страшные картины смерти, не позволяет уснуть. Страшно умереть во сне, и на яву страшно. Страх охватывает меня и прожигает насквозь. Страх, страх, страх.
Грубый автомобильный сигнал чуть не поверг меня в шоковое состояние. Боясь открыть глаза и увидеть страшное, зажмуриваю и без того закрытые глаза. Лежу без движения, как труп.
В подсознание врывается Сосед:
– Ну и дела… Вылезай, смотри, фура приехала!
– Какая фура? – я открыл глаза.
– "КамАЗ", фура! Как она досюда доехала, ума не приложу. Это что, прикол такой?
– Что за фура? – оцепенение наконец-то пошло на убыль. Я, вслед за Соседом, поспешил увидеть это чудо собственными глазами.
Перегородив поперёк всю улицу, рядом с нашей коробочкой стоял «КамАЗ» – фура, огромный полуприцеп. Особых повреждений ни на кабине, ни на кузове я не заметил. Целёхонький «КамАЗ», как с неба спустился, прилетел.
– Э, мужик! – Сосед осторожно открыл дверцу «КамАЗа». – Мужик! Ты откуда?
В стельку пьяный водитель, еле окинув нас мутным взором, прошептал:
– С Новым годом… сегодня же Новый год… А где 131-ая бригада?
– Не знаю. А что тебе?
– У меня продуктов… полная машина… продуктов. Забирайте всё, мне ничего не надо, – водитель кое-как подбирал нужные слова. – Забирайте всё… Я домой хочу… Забирайте всё… Меня сожгут, пропадут продукты… забирайте, – он чуть не вывалился с сиденья.
– А твоя бригада? – я, придерживая его за рукав, заглянул этому пришельцу в лицо и увидел черноволосого, лет тридцати пяти, мужчину с волевым подбородком и орлиным носом. Абсолютно нетрезвый, растерянный, неконтролирующий свои эмоции, он почти повис на моих плечах.
– Братуха… Открывай там, бери, всё забирай. И друг твой пусть берёт… А я домой хочу, домой… Берите, мужики…
– Сосед! Берём?
– Бери, солдат, пока дают! Беги, солдат, когда пошлют! Базара нет, будем брать!
Затолкав водителя внутрь, закрыв дверцу кабины, мы заглянули в кузов.
– В рот компот! Сыр, настоящий голландский сыр в моей любимой красной упаковке! Усман, давай, таскай! – Сосед не мог скрыть радости от такого шикарного подарка. – Больше сыра бери!
Целиком забив немаленькое десантное отделение БМП колбасой, сыром, хлебом, консервами, тушёнкой и свежими куриными яйцами, мы поблагодарили водителя и отправили его в сторону пятиэтажек, к «махре». Так решил Сосед.
– Щас его там встретят, разгрузят, положат отоспаться, – оправдывался он мне. – Пусть лучше эта жратва пацанам достанется, чем душманам. Всё равно бедолага до своей бригады не дотянет. И кто в этом бардаке знает, где они воюют? Кто ему подскажет? Никто! Считай, мы доброе дело сделали. Может, именно за такие благие дела люди потом в рай попадают. И мы, значит, попадём.
– Благими намерениями выложена дорога в ад! – я вспомнил где-то ранее услышанную фразу. – Сечёшь?
– That's all right, mama, that's all right! – напел Сосед.
– Чё?
– Элвис Пресли. Великий и могучий. Таких надо знать, дюрёвня ты невоспитанная. Дэбилла из Нижнэго Тагилла! Деревенщина татарская! Запомни: Элвис Пресли – король мирового рок-н-ролла. Это музыка такая: рок-н-ролл. Быстрая, заводная, танцевальная. Элвис жил в Америке в шестидесятые, но он и сейчас считается непревзойдённым, настоящим королём. Элвис Пресли – король мирового рок-н-ролла. А я, Сосед, король чеченского. Король чеченского рок-н-ролла! Звучит, как ты думаешь?
– Звучит. С тобой всё звучит. Балабол чеченского рок-н-ролла. Вот ты кто. Балабол, – впервые за последние две недели я весело рассмеялся, – хренового, потного, вонючего чеченского рок-н-ролла…
Удалось вздремнуть. Усталость, притупив инстинкты, победила страх и минут сорок я был в полной отключке. Дрыхнул, как кот на лавке. Проснулся от голода.
– Сосед, спишь?
– Нет. Тебя охраняю.
– Жрать охота. Давай, похаваем, еды-то навалом.
– Согласен.
Вылезаем на броню. Светает. В квартале тихо – не свистят мины, не взрываются снаряды, не стонут раненые. Почти мирная тишина. Смотрю на небо – смог над израненным городом закрывает восходящее солнце, тучи тёмные, тяжёлые, агрессивно-дымчатые. Смотрю на землю – снега нет, асфальта нет, только грязь, неприятная свинцово-пепельная жижа. Смотрю на БМП – поцарапанная, замасленная, закопчённая, с многочисленными выемками и вмятинами от осколков и пуль, раненая. Смотрю на Соседа – общий вид отвратителен, морда чёрная, волосы торчком, глаза красные-красные, усталые.
Больно мне, больно. Покажите мне другую, мою Россию.
Вздыхаю, громко сморкаюсь, сплёвываю горькую вязкую массу за прошедший день забившую мою носоглотку. И мы сами, как вязкая отработанная масса, выплюнутая Родиной на свои задворки. Мы никому не нужны.
– Тьфу! – эх, ну теперь хоть дышать можно в полную грудь.
Раскладываем еду: толстыми кусками нарезаем сыр и колбасу, большими ломтями ломаем хлеб, торопливо – царапаясь о края крышки – штык-ножом открываем консервы. Слюни, переполняя рот, вытекают и свисают на подбородке. Сосед довольно смеётся, напевает что-то под нос, шутит.
Сделав бутерброд из всего, что было, я поднёс его ко рту. Откусить не успел – вывернув из-за забора, на полном ходу к нам летел БТР.
Отбросив бутерброды, мы схватили калаши. Бэтэр тормознул резко, и трое бойцов, сидевших снаружи, едва не слетели на землю.
– Здравия желаю, мужики! С новым годом! Лейтенант ***, ***ой парашютно-десантный полк! – отчаянно пытаясь перекричать рёв двигателей, тоненьким писклявым голоском представился худой миниатюрный мужчина.
Никаких знаков отличия ни на ком нет. Снайпера чеченские не разрешают звёзды носить, звёздных – «снимают» первыми. И офицеров от солдат здесь можно различить только по возрасту, да по густой щетине, чёрной полосой выделяющейся на неделю небритых рожах. А этот лейтенант – молодой, «зелёный», ни усов, ни бороды у него и в помине не было, может, он и не брился ещё никогда. И не отличишь его от простого бойца. И по одежде не скажешь, что он – десантник, ростом не вышел. Я думал, таких мелких, как он, в десантуру и не берут.
А Сосед вытянулся в струнку и, как на конкурсе строевого смотра, отчеканил:
– Рядовой Шапошников!
– Это улица Госпитальная? А где улица Госпитальная? – спросил лейтенант и наклонился к открытому люку. – Выруби движки! Не слыхать ни хера!
– Не знаю, что за улица, товарищ лейтенант! – Сосед опустил автомат и вопросительно взглянул на меня. Я пожал плечами.
– Мне сказали, что здесь находится или госпиталь, или санчасть, или медсанбат, – разочаровался лейтенант. – Не важно кто, но кто-то из них должен быть. Хоть кто, любые врачи, медики, медсёстры. Кто есть? Никого? А мне объясняли, что где-то здесь или медгородок, или госпиталь. Если это, конечно, улица Госпитальная. Я не знаю, может, наши сами какую улицу так по-русски окрестили, чтоб сподручней было. Сказали, улица Госпитальная. Короче, мы будем прорываться к своим, на улицу Педагогическую, знаете, где это?
– Нет. Откуда нам знать? У нас ни карты, ни хера! А таблички с окрестных домов сбиты, даже не знаем, где сами сидим. Просто догадываемся, что где-то глубоко в жопе!
– А нам надо оставить в этом госпитале вот их, – лейтенант откинул угол брезента, который я поначалу и не заметил. Под откинутым брезентом, посредине между бойцами, на красном одеяле лежали два сильно обгоревших трупа. Очень сильно обгоревших, одни кости и сапоги, больше ничего.
– Мы их можем потерять при попытке прорыва, а хотелось, чтоб пацанов похоронили по-человечески. Это танкисты из нашего сопровождения. Имён я, к сожалению, не знаю. У них и документов-то не осталось никаких. Из «Мухи» их подбили, – лейтенант, по лицу ему дашь не более двадцати, снял каску.
Боже мой! Лейтенант оказался седым! Седым – в двадцать лет!
– Ни хрена! – вырвалось у меня. – Весь седой!
Кушать расхотелось моментально. Я обмяк, сердце защемило. Мне снова стало больно. Больно за лейтенанта, за его десантников, за танкистов, за всех нас, за всех солдат необъявленной чеченской войны. И за родителей, которые получат похоронки и умрут от горя, умрут вместе со своими сыновьями, навсегда искалечив свои души гибелью ни в чём неповинных детей.
Не услышав моего восклицания, летёха продолжал:
– Их трое было. Эти выбраться не смогли… Когда мы их подбирали, они ещё горели. А третий… третий вылез. Так снайпер, сука, сначала в одну ногу его ранил, потом в другую. Так он и лежал, кричал, помощи просил… Он знал, что мы рядом и что мы видим его, тоже знал. И снайпер, сука, знал, что мы рядом. А у меня из двенадцати подчинённых – осталось двое…
Я робко посмотрел на выживших в безумной передряге бойцов: каски набекрень, кирзачи рваные, некогда камуфлированные свитера стали чёрными и изодранными в локтях. Бронежилеты кривые, помятые, с мелкими пробоинами.
Бойцы сидели неподвижно, с усталыми, а потому беспристрастными, пустыми, отрешёнными лицами.
– … и я решил пожертвовать танкистом, ради спасения жизни моих двоих. По-другому я сделать не мог, – сам перед собой оправдывался лейтенант, – снайпер положил бы всех. Я сделал, что мог сделать, но пацанам своим не разрешил ползти за танкистом. Они плакали, говорили «лучше умрём, но смотреть на это больше не можем». Но я не дал им возможности пойти за раненым… Снайпер, по одному, снял бы всех. Он притих, падла, притаился, ждал нас, я знаю, ждал, дав нам сойти с ума от стонов танкиста. Но мы сидели тихо, мы не показывались. А он, видимо решив, что мы ушли, добил танкиста и исчез. Ушёл живым, падла… Но мы с ним ещё встретимся… Я сам найду его, лично…
– Он снёс ему голову… Тому танкисту, сука снёс голову… разлетелось всё… всё… – безликим, почти равнодушным голосом выдавил из себя один из бойцов. – Он внутри у нас лежит… его тело… без головы… лежит…
Я смотрел то на останки несчастных танкистов, то на седого лейтенанта, то на его бойцов. Глаза мои наполнились слезами, в горле образовался ком, ладони вспотели, пальцы ног свела судорога. Стало неловко оттого, что мы тут спокойно сидим с колбасой и тушёнкой, а летёха уже стал седым, а два танкиста превратились в маленькие нелепые обугленные фигурки, а их третий…
– Мужики, есть хотите? – я не нашёл других подходящих слов.
– Чего? – на моё счастье, лейтенант не расслышал моего глупого вопроса. – Не знаете где их оставить, да? Не в курсе, где госпиталь?
– Не знаем, мы сами заблудились, это не наша территория. Но думаю самарцы, вы сейчас мимо них проедете, они вот, в этих пятиэтажках через дорогу, – указал на соседей Сосед, – должны знать про госпиталь. Если он здесь имеется, Самара вам покажет. Это их квартал.
– Спасибо! Счастливо… – БТР резко взял с места, и бойцы вновь чуть не попадали с брони.
– Не нарвитесь на духов! – Сосед помахал отъезжающим рукой. – Удачи вам, мужики! Удачи! Держитесь!
Я даже не попрощался с бойцами и не посмотрел им вслед. Я не замечал ничего и никого вокруг. Я стал одиноким. Злым, одиноким волком. Волком, которым руководит месть. Волком, готовым убивать. Волком, которому нужна новая, свежая кровь. Я был на взводе. Я рвался в бой. В безумный, кровавый, с кишками наружу.
Я решительно встал и снял автомат с предохранителя. Щёлк! Патрон в патронник.
– Ты куда? – заглянул мне в глаза Сосед. – Э нет, так не пойдёт. Жопой чую, сейчас натворишь ты глупостей, и придётся мне тоже искать этот медгородок, чтоб тело твоё сдать. Усман, послушай меня. Иди, полежи. Ты долго не спал, мозги твои выкипели, глаза не видят ни фига, стресс у тебя, браток. Стресс. Ничего ты сделать не сможешь, и погибнешь напрасно. Давай, договоримся так: ты поспишь, отдохнёшь, наберёшься сил. И мы вместе пойдём и порвём этих грёбаных уродов на части. Я обещаю. Моё слово. Вместе вышибем говнюкам мозги. За наших погибших пацанов: и за «десу», и за танкачей, и за морпех, и за «махру». Мы с тобой за всех отомстим. Но только потом. А сейчас иди, полежи. Полежи.
Сосед медленно забрал у меня автомат, поставил его на предохранитель, повесил себе на плечо:
– Иди, лезь, полежи, давай-давай, я подежурю.
Я, словно под гипнозом, последовал советам Соседа и выполнил все его просьбы. Я уснул.
Политика.
Весь день провели с пацанами-самарцами.
С утреца к нам подошёл какой-то мужик: чистый, статный, атлетически сложенный, лет тридцати. Поздоровался, представился капитаном, заместителем начальника штаба самарских. Расспросил, откуда мы, и как оказались на его территории. Постоял, подумал, описал оперативную обстановку. Ровным, спокойным тоном объяснил, что живыми дойти до своих нам не светит. Предложил на время, «раз уж вы здесь стоите», присоединиться к одному отделению, у которых не хватало двоих – их накануне убило. Обещал бесперебойное обеспечение водой, едой и боеприпасами. Дал пять минут на раздумье.
Пока капитан курил, мы с Соседом устроили тайное голосование. Особого выбора у нас не было, пришлось соглашаться. Согласились.
Знакомились с новыми сослуживцами с чувством вины за тех двух погибших. Я думал, что нас не примут, будут сторониться и игнорировать, может даже подставлять. Ничего подобного. Пацаны попались классные: добродушные, весёлые, не жадные. Поделились всем, что есть. Хорошие ребята, с такими и погибнуть не зазорно. Особенно мы сдружились с двумя друзьями – не разлей вода – рядовыми с погонялами Сапог и Виноград. Не знаю, почему их так назвали, но ребята – от души. Всё объяснили, расставили по полочкам, разжевали и помогли проглотить.
На боевые в этот день мы не ходили, работали на пункте временной дислокации. В работе, а мы укрепляли под огневые позиции окна квартир первого этажа, то, что потяжелее – Сапог с Виноградом охотно делали сами. Нам оставляли то, что полегче. Время пролетело незаметно, но результаты работы говорили сами за себя, потрудились мы на славу. На славу Отечеству.
Вечером появилось свободное время. Вчетвером сели кругом у нашего БМП. Кто курит – покурили, остальные, поёживаясь, подышали сигаретным дымом. Настроение не сказать, что отличное, но и не поганое, как было вчера вечером. За день никого из знакомых не убило – и уже хорошо.
Посидели, помечтали. Заурчало в желудках. Покушать надо. Расстелили газету, загремели мисками, ложками.
– Внимание, фокус! – Сосед, взмахнув указательным пальцем как волшебной палочкой, удивил наших новых друзей обилием хлеба и консервов всех известных наименований, а я поверг самарцев в шок, когда, как бы невзначай, вынул из-за пазухи колбасы и сыра.
Оглядев наши богатства, Виноград одобрил это дело, многозначительно вскинув вверх большой палец правой руки. А Сапог быстренько куда-то слетал и, с улыбкой на всю морду своего веснушчатого, покрытого большими красными болячками лица, продемонстрировал новый чёрный дипломат. Мы, затаив дыхание, ждали чуда. Сапог, с величественным видом древнеримского аристократа, торжественно открыл дипломат и развернул зёвом к нам. А там – типичное солдатское счастье: пол-литра сорокоградусной – «Столичная» и пять бутылок другого превосходного спиртного, раньше отечественного, а теперь забугорного, импортного, а значит, более желанного – «Бальзам Рижский». Бальзам этот – спиртное для эстетов: бутылочки шикарные, глиняные, вылепленные в виде вытянутой груши, по 0,375 литра. Пробочки красивые, элегантные, оригинальные – под цвет и дизайн сосуда, а этикеточки кругленькие, ровненькие, приклеенные на самое дно, и поэтому не нарушающие естественной цветовой гаммы спиртного контейнера.
Бальзам, посоветовавшись, оставили до лучших времён, до завтра. А водку, растянув, чтобы хватило на три тоста, выпили. После «третьего», распитого по новой для нас традиции – молча и стоя, всем взгрустнулось. Каждый вспомнил, кого он потерял за первые дни нескончаемой, до самого ссудного дня, войны.
Сделали молчаливый перекур. Потом голодными дворовыми псами накинулись на еду. Кушали вкусно и сытно. Наелись. По телу разлился долгожданный плотский балдёж, аж вспотели. Настроение улучшилось до весёлого. Потравили анекдотов, порассказали житейских басен, да небылиц из армейской повседневки «до войны».
Несмотря на обилие первоклассной закуски, я опьянел. Не пил давно спиртного, и не расслаблялся давно, а тут разом – и то, и другое, вот и опьянел. Сидел, слушал рассказы двух "С" – Соседа и Сапога, и тихо посмеивался в кулак над их очередной сказкой.
Чем дольше сидели, тем байки становились жизненней и безрадостней. В итоге, дошли до ручки, стали обсуждать войну и политику нашего государства «в целом, в рамках мирового сообщества». Загнались конкретно. Грузанулись по полной. Сошлись на том, что «политика – дело грязное и правительство – алчные сволочи; Ельцин – тупой маразматик, а Грачёв – его прихвостень; но Россия – страна Великая, и воевать за неё будем до последнего».
– Вот у меня, дядя воевал в Афгане. И что он имеет? Если не считать двух ранений и контузии, то ничего. Ровно десять лет назад пришёл он из армии. Ему – тридцать. Ни квартиры, ни машины, ни хрена у него нет. А ведь обещали помочь. Да и помощь-то нужна мизерная, в основном – моральная. Ну и в санаторий какой съездить не помещало бы. Для восстановления организма. У него ведь, если дождь идёт, или снег, или град, ну, при перемене погодных условий, болит всё, ноет внутри. Кричит по ночам, на помощь зовёт. Нормальный он мужик, люблю я его. Когда трезвый – нормальный. А как выпьет, продыху нет. Никто не против алкоголя, в умеренных дозах даже, говорят, полезно. А он, по любому поводу водку жрёт. День ВДВ – он пьян, день автомобилиста – он пьян, день инженера подзаборных наук – он всё равно, пьян. Жена раз пять от него уходила, да возвращается, не хочет, чтоб сын без отца рос. Молодец-женщина, терпит. То, что дядька пьёт как скотина, я не одобряю. Он же мужик, десантник. Мужик должен держать себя в руках. При любых обстоятельствах. А он… Душа у него болит. Лечить его надо. Лечить. Показать, что он – нужен, что он – нужный нам человек. Лицом к нему повернуться, добрым словом помочь.
– Ходить, просить надо. Никто не придёт, не скажет: «На, хлопец, съезди на море, подлечись!», в карман путёвку не положит. Сам, наверно, помощи не просит.
– Да ходил он и в военкомат, и в администрацию местную, и в больницу. Просил помочь с лечением. А там – все друг на друга ссылаются: «Сходи сюда, сходи туда». Походил он так, по кругу, да плюнул на всех.
– Пьёт?
– У-у, страшно.
– И так тяжело, а ты тут про своего дядю. Он, хоть, на войне выжил, и сейчас дома, на гражданке, а мы на войне – сейчас, и нам бы самим продержаться. Если тут не убьют, на гражданке, уверен, не затеряемся! – Сапог снял каску и простучал по ней какой-то латиноамериканский ритм.
– Это ты сейчас так говоришь. Посмотрим, как лет через пять запоёшь, когда и тебе по ночам одни духи будут сниться.
– Так это ж, политика всё, – покачал головой Виноград.
– В смысле?
– Сейчас стране нашей плохо. И ты, рядовой дебил, Сапог, стране своей в её трудную минуту помогаешь. Выполняешь свой долг! – последние слова Виноград произнёс торжественным голосом. – А когда тебе будет плохо, и ты страну о помощи попросишь – шиш ты её, помощь, получишь. Кончится война – и ты стране станешь не нужным. А когда ты осознаешь это, когда до твоей тупой башки дойдёт, что тебя использовали как пушечное мясо, как в жопе затычку, и ты попросишь чего-то взамен, да хотя бы туже грошовую путёвку в санаторий, хрен тебе страна даст, а не санаторий. Ты думаешь, кто-то из погибших здесь пацанов удостоиться памятника, или, думаешь, денег их мамам дадут? Ничего подобного не будет. По их словам, здесь даже войны нет! Нет войны! Мы не воюем! Так, что-то типа маневренных учений! А деньги они, мудаки кремлёвские, на себя потратят, на своё, потерянное в кабинетах власти, драгоценное здоровье. Не веришь?
– Мы же вроде за Родину воюем? – сконфузился Сапог.
– Родина? А что для тебя Родина? Деревня твоя? Или Москва? А ты в Москве-то был? Не был, конечно! А что, чеченцы деревне твоей угрожали, и ты сюда приехал по собственной воле, их агрессию отразить? Или министры местные, чеченские деньги с министрами московскими не поделили? А как же! Москва и Грозный бабки делят, нефть пилят, а вместо щепок – солдаты летят! Деревенские ребята со всех задворок России. Ну, помрём. И что? Ничего, нас Москве не жалко, нас мамки ещё нарожают, мы же не люди, так, мясо.
– Ё-моё, ты чего несёшь-то?
– А ты видел здесь хоть одного москвича? Видел какого-нибудь сына министра или генерала, внука профессора или дирижёра? Не видел? Потому что их здесь нет! Они в Москве! Они новый год отмечают, с бабами обнимаются! Им до нас – посрать! Они, типа, элита! А мы здесь, потому, как мы дети рабочих и крестьян! И армия наша, как была, так и осталась, рабоче-крестьянской!
Ты думаешь, что они, москали холёные, победить хотят этого несчастного Дудаева?
– А чё? – Сапог, изображая поиски смысла жизни, сморщил лоб и одел каску. – Как так? Разве не хотят?
– Да он сам, Дудаев, бедолага, – жертва политических игр Москвы! Я думаю, пацаны, если бы Ельцин хотел победить Дудаева, мы бы здесь сейчас не сидели.
– А где бы мы сидели? – Сапог снова снял каску и помассировал затылок. – Где?
– Дома!
– Как это, дома?
– Если бы Москва хотела победить Грозный, она бы просто дала 24 часа ультиматума для разоружения. А по истечении времени, в случае отказа сложить оружие, применила бы ракеты. Сравняла бы этот сраный город с землёй. Бумс ракетой! Представляете? Прошло полчаса, а война уже кончилась, Москва победила, и у нас потерь нет, и Ельцин – герой Советского Союза, а мятежный бандит Дудаев пал. Всё!
– Ну, ты и завернул.
– А мне кажется, ты прав! – сказал своё веское слово Сосед. – Если мы тут и выживем, о нас потом никто не позаботиться. Кинут на произвол судьбы, как кинули афганцев. Скажут: «Мы вас туда не посылали», и делу конец. Скажут: «Лечите ваши раны сами, это же ваши раны, а не наши, вот и лечитесь, а мы, как-нибудь, и без вас теперь проживём.» Так и будет. Солдат нужен только во время войны, а после войны нужен строитель, врач, учитель, но только не солдат. С окончанием войны кончиться наше время. О нас сразу забудут, похоронят живыми. Так и будет.
– А прикиньте, пацаны, – Сапог, осенённый мудрой мыслью, аж вскочил. – Получается, если твой дядя – афганец, то мы кто, чеченцы!? Это значит, меня что, потом всю жизнь чеченцем будут называть. Ни хера себе, я – чеченец! Сапог – чеченец!
– Тихо ты, сядь!
– Чё вскочил? Не ори! Придурок!
– Ай, блин, как всегда, мне и слова молвить нельзя, – деланно надул щёки Сапог, но, оглянувшись по сторонам, сел.
– Вот увидите, мужики, вы ещё вспомните, как Виноград вас жить учил, – продолжал свою сагу Виноград, – но поздно будет. Хорошая мысля – приходит опосля! Зря мы сюда приехали. Грязное это дело – война. Нехорошее. Ведь и жалеть их, сук, нельзя. Вот и вчера, когда пацана малого с гранатами поймали, наши деды хотели его отпустить. А я им и говорю: «Сегодня отпустишь, по доброте душевной, пацана, а завтра он придёт и захерачит в спину гранатой», и убил его. Сам убил мелкого. Убил, потому что он – враг. И он пришёл убивать нас. Независимо от нашего возраста, он бы подорвал нас всех, не задумываясь и не каясь. Война – это такое дело, когда либо ты его, либо он тебя. Ничьей на поле боя быть не может. Один умрёт, один будет жить. Это у политиков, при дележе финансовых средств, может возникнуть выгода ничейного результата, вот они и придумывают всякие перемирия и прекращения огня. А в дуэли, в период схватки, ничья не возможна. И если Ельцин вдруг остановит войну и заключит с чеченами мир, всё, считайте нас подставили, предали. Значит, все погибшие и покалеченные за эти страшные дни – дань неуёмных политических амбиций. Очередная игра власти. Афёра. Аукцион по продаже вооружений…
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?