Читать книгу "Отражения: Последний осколок"

Елена сжала рукоять пистолета, но не достала. Вместо этого тихо пошла вниз. Каждый шаг давался медленно, как во сне, когда ноги вязнут в невидимой воде.

В кабинете никого. Но лампа действительно горела – настольная, с треснувшим абажуром. Её кто-то включил. На столе лежали раскрытые папки, которых раньше не было. Одна из них – «Архив. Проект “Отражение”».

Она пролистала страницы. Фотографии, схемы зеркальных установок, графики пульса и мозговой активности. И подпись внизу: «Побочный эффект – дублирование восприятия. Субъект видит “себя”, но отражение реагирует на внешние стимулы отдельно. Восстановить контроль невозможно.”

На полях – заметка карандашом: «Семь зеркал – семь носителей. Каждый хранит часть оригинала.»

Елена почувствовала, как в горле пересохло. Это уже не терапия. Это – расчленение сознания. Эксперимент, где человек перестаёт быть целым.

Она отложила папку. На краю стола лежал небольшой блокнот. Обложка истёрта, но на последней странице – что-то написано торопливо, почти царапая:

«Он жив. Я видел его отражение. Оно стареет отдельно. Это – расплата.»

Снизу, где-то из подвала, донёсся глухой звук. Будто ударили по трубе или закрыли тяжёлую дверь. Она вздрогнула, подошла к люку в полу. Доски вокруг были свежие – недавно менялись. На петлях следы смазки. Елена присела, провела рукой. Люк тёплый. Внизу – движение воздуха. Кто-то недавно спускался.

На мгновение ей показалось, что где-то рядом мелькнул свет – короткий, красный, как индикатор камеры. Она обернулась. На стене, среди тени, действительно мигнула точка. Маленькая, почти незаметная, но ритмичная. Камера. Современная.

Кто-то следит. Прямо сейчас.

Она медленно подошла ближе. Провод уходил за шкаф, в щель между стеной и досками. Попробовала потянуть – тянется. Провод идёт вниз, в подвал.

Дом молчал. Но теперь молчание было иным – настороженным, внимательным.

Елена достала диктофон. Шепотом, почти неслышно, сказала:

– Объект: дом Соколова. Подтверждение – наблюдение активное. Камера установлена недавно. Следы присутствия.

Она выключила запись. Её ладони были влажными. Сердце билось в горле.

Когда она подняла глаза, в зеркале напротив снова дрогнуло отражение. Оно стояло ближе, чем должно было быть. И, кажется, дышало.

Снаружи, за окном, шумело море, но здесь, в доме, оно звучало как кровь.

И вдруг сверху – шаг. Один. Второй.

Лестница застонала.

Елена повернула голову к проёму, где ещё минуту назад горел свет настольной лампы. Теперь лампа погасла.

В воздухе запахло озоном – как перед грозой.

Она сжала фонарь и поднялась к лестнице.

Всё внутри подсказывало: наверху кто-то ждёт.

Но если уйти сейчас – она никогда не узнает, жив ли Соколов.

А тень, что стоит за зеркалом, – она ведь не могла появиться сама.

Елена медленно спускалась в подвал. Каждый шаг по скрипучей лестнице отзывался эхом, будто дом повторял её движение с лёгким опозданием, запоминая каждый звук. Воздух становился всё тяжелее, плотнее. Сначала пахло сыростью, потом – железом, потом чем-то сладковато-гнилым, что-то вроде старого медикамента, пролежавшего десятилетия в закрытой ампуле. Луч фонаря дрожал, как дыхание, и на мгновения терял форму, выхватывая из темноты образы – то отблеск стекла, то угол ящика, то белесое пятно, похожее на лицо.

Лестница закончилась узким коридором, обшитым досками. Слева – металлические двери с проржавевшими ручками, справа – бетонная стена с трубами. На одной из них кто-то когда-то мелом написал: “Этаж -1. Архив.” Елена провела пальцем – мел был свежий. Под ним – вмятины, будто ногтями царапали.

Подвал был огромным. Из темноты вырастали стеллажи, заваленные папками, магнитофонными катушками, рулонами бумаг. Свет фонаря двигался, словно по воде – воздух здесь дрожал от влажности. По полу бежала тонкая струйка воды, тихо звеня. Она пахла морем.

Елена остановилась у первого стеллажа. На верхней полке – картонные коробки с надписями: “Терапия. Сеансы 1–10”, “Клинические заметки”, “Метод 7/2”. Она потянула одну коробку наугад, поставила на пол. Внутри – пленки и записи, аккуратно перемотанные, каждая подписана чернилами. «Ирина К. День 3». «Лена М. – зеркало №4». «Виталий П. – реакция». Всё аккуратно, методично. Слишком аккуратно для безумия.

Она достала первую попавшуюся пленку, вставила в переносной магнитофон, который стоял рядом – старый, но исправный. Щелчок, скрип, потом голос:

– Это сеанс номер семь. Испытуемая Ирина К. Сегодня работаем с зеркалом V. Смотри. Говори, что видишь.

Тишина. Потом детский шепот, еле слышный:

– Оно меня знает. Оно смотрит, даже когда я не двигаюсь.

– Что ты видишь сейчас?

– Свою спину. Но я стою лицом.

Звук, похожий на соскальзывание пальцев по стеклу, и приглушённый крик.

– Прекратить.

Елена нажала «стоп». Губы пересохли. Она посмотрела на коробку – на дне кто-то мелко написал простым карандашом: «Он всегда был рядом. Даже когда свет выключали.»

Она перешла к следующему стеллажу. Здесь вместо бумаг – старые медицинские приборы: лампы, электродные шлемы, зеркала в металлических рамах. Одно зеркало было почти целым, лишь тонкая трещина тянулась по диагонали, как шрам. Елена провела фонарём по стеклу – отражение появилось с задержкой. Секунда, две – и только потом её силуэт повторил движение.

Она прищурилась, шагнула ближе. В отражении по-прежнему была она, но лицо… другое. Точнее – то же, но с другим выражением: чуть приподнятые уголки губ, взгляд – усталый, но внимательный. Как будто отражение живёт по своим правилам.

– Задержка, – пробормотала она, будто пытаясь объяснить происходящее себе. – Оптический эффект.

В этот момент зеркало дрогнуло. Не стекло – свет. Казалось, кто-то зажёг свечу за отражением, и пламя пробилось через толщу стекла, осветив на секунду то, что было по ту сторону.

На миг ей показалось, что там кто-то стоит. Не она. Не ребёнок. Силуэт мужчины, в халате. Руки за спиной. Голова чуть склонена набок, как у врача, наблюдающего пациента.

Сердце ударило резко, звук отдался в ушах. Она сделала шаг назад – отражение повторило, но с опозданием. Мужская фигура осталась неподвижной. Потом исчезла.

– Соколов… – прошептала она.

Из глубины подвала донёсся глухой звук – будто металлическая крышка упала на бетон. Фонарь дрогнул. Елена на мгновение ощутила слабость – ту самую, что бывает перед обмороком, когда тело кажется чужим. Она прижала ладонь к стене, дождалась, пока дыхание выровняется.

Дальше по коридору виднелись старые двери с табличками: “Процедурная”, “Хранилище зеркал”, “Архив”. Из последней пробивался слабый свет, желтоватый, будто из старого фонаря. Она подошла ближе, толкнула дверь.

Комната оказалась просторной, но заставленной ящиками и рулонами старых записей. На полу – разбросанные кадры киноплёнки, как высохшие змеи. На стенах – доски с фотографиями. Семь детей. Те самые. Под каждой фотографией – имя и номер зеркала.

Ирина К. – I.

Виктор С. – II.

Марина К. – III.

Алексей П. – IV.

Олег К. – V.

Сергей Л. – VI.

Елена М. – VII.

Елена застыла. Её имя. Её фотография. Маленькая, лет десяти, с косичками и испуганными глазами. Сердце замерло, потом сорвалось в бешеный ритм. Она не помнила этой фотографии. И не помнила, чтобы участвовала в каких-то экспериментах. Но подпись была её рукой – детской, неровной: “Не смотреть дольше трёх минут.”

Она сделала шаг назад. Воздух стал вязким, как будто время застыло. Из динамика старого магнитофона, стоявшего на полу, вдруг послышался треск, потом голос – мужской, тихий:

– Елена… ты помнишь, как всё начиналось?

Она замерла. Голос был знаком. Тот же, что на записях. Соколов.

– Ты не должна была возвращаться сюда, – продолжал он. – Отражения не терпят повторения. Они узнают тебя.

Запись оборвалась, магнитофон щёлкнул и замолчал.

Елена закрыла глаза, пытаясь собраться. Перед внутренним взором мелькнули лица – Ирина, Андрей, Марина. Все те, кто уже исчез. Все, кто смотрел в эти зеркала. Все, кто не смог уйти.

Она подошла к столу в центре комнаты. На нём лежали распечатанные фотографии из наблюдений. Камера снимала залы санатория, пляж, даже её собственную квартиру. На одном снимке – она, стоящая у окна, с телефоном в руке. Снято издалека, ночью.

– Значит, он наблюдал, – прошептала она. – Всё это время.

Она схватила стопку бумаг. Среди них – письмо, сложенное вчетверо, на плотной бумаге. Чернила выцвели, но подпись читалась ясно: А.С.

Елена развернула лист. Текст был короткий, будто вырванный из дневника:

«Если ты читаешь это, значит, ты выжила. Не ищи меня. Отражения не убивают – они возвращают. Всё, что мы сделали, всё, что видели – не стереть. Семь зеркал. Семь душ. Одна ошибка. Когда смотришь в себя слишком долго, граница исчезает.»

Внизу – кровавый отпечаток пальца.

Елена медленно сложила письмо, спрятала в карман. На мгновение ей показалось, что кто-то стоит за спиной. Она не обернулась – просто знала.

Сверху, где-то в доме, скрипнула доска. Тихо, осторожно. Потом звук шагов – размеренных, неторопливых, словно кто-то проверял, как далеко она ушла.

Она выключила фонарь, прижалась к стене. В темноте всё стало чище, слышнее. Капли воды падали с труб на пол, отмеряя секунды. И среди этих звуков появился новый – дыхание. Чужое. Глубокое, ровное.

Из темноты зазвучало едва различимое слово:

– Осталось двое.

Голос – тот же, что в записях.

Елена сжала рукоять пистолета. Сердце грохотало в груди, но разум оставался холодным. Она знала: если сделать шаг – всё изменится. Если остаться – тоже.

Она повернула голову. В зеркале, стоящем у стены, мелькнуло отражение – мужская фигура, силуэт в белом халате, с поднятой рукой, будто приветствуя.

На полу, рядом с её ногой, темнели следы. Свежие. Сорок второй размер. Мужской. Следы вели к лестнице.

Соколов был здесь. Или то, что осталось от него.

Елена медленно поднялась, чувствуя, как дом снова оживает. Каждый шорох, каждый вздох стен казался ответом.

Она знала – подвал не просто хранил архив. Он был живым организмом, где зеркала – нервные окончания.

И сейчас одно из них смотрело прямо на неё.

Снаружи дом стоял тихо, будто дышал через трещины в стенах. Ветер выл в чердаке, цеплялся за сломанные ставни, пробирался в щели между досками и уходил в подвал, где Елена стояла, не шевелясь, вслушиваясь в собственное сердце. Шаги, что слышались минутой раньше, стихли, но ощущение чужого присутствия не ушло. Наоборот – оно стало плотнее, вязче, как воздух перед грозой. Каждая секунда растягивалась, как струна. Она знала, что если сейчас поднимется наверх, то уже не сможет вернуться. Но и оставаться здесь – значило признать, что зеркало не просто предмет в её деле. Оно стало свидетелем. И, возможно, судьёй.

Елена подняла фонарь, медленно обвела им стены. Луч света скользил по коробкам, по стеллажам, по пыли, по старым табличкам. Всё вокруг будто было частью одной картины, нарисованной рукой человека, который хотел, чтобы всё выглядело именно так: хаотично, но с какой-то внутренней логикой. Уголки коробок подрезаны ровно, шнуры сложены в пучки, даже пыль ложилась равномерно, как если бы кто-то расставил её по местам. На секунду ей показалось, что подвал не заброшен – что здесь живут, просто очень тихо.

Она подошла к столу, где лежала папка с надписью «Терапия. Конфиденциально». Бумага пожелтела, края осыпались, но почерк – уверенный, чёткий, мужской – читался без труда. Это был отчёт. Первая строчка: «Объект №7. Жен., 10 лет. Зеркало VII. Реакция: аффективная, устойчивое восприятие отражения как “второго Я”.» Ниже – графики, схемы, формулы, какие-то медицинские термины, среди которых взгляд зацепился за слова: «эмпатическая проекция», «задержка отражения», «инверсия реакции».

Она читала дальше, чувствуя, как дыхание становится неровным.

«Субъект утверждает, что отражение моргнуло первым. На третий день наблюдается обратная реакция – отражение повторяет движения с задержкой 2–3 секунды. Испытуемая утверждает: “Оно думает”.»

Внизу – пометка красными чернилами: «Немедленно прекратить. Дальнейшая стимуляция опасна для психики.»

Елена провела пальцем по строчке. «Опасна» – последнее слово, написанное рукой Соколова. Она не знала, кого он имел в виду – ребёнка или себя.

Снаружи скрипнула дверь. Глухо, тяжело. Елена замерла, подняла пистолет. Шаги – один, второй, третий. Ровные, спокойные, как будто человек не прятался, а просто ходил по дому, проверяя, всё ли на месте. Шорох ткани, лёгкий стук – что-то поставили на стол наверху. Потом – тишина.

Она тихо двинулась к лестнице, стараясь не шуметь. Фонарь светил тускло, батарея садилась, и свет стал желтоватым, уставшим. Каждая ступень скрипела под ногой, будто жаловалась. Наверху виднелся прямоугольник тусклого света – дверь на кухню оставалась открытой.

Когда она поднялась, воздух изменился. Было ощущение, будто кто-то только что прошёл. Запах – слабый, но узнаваемый: чистый табак и антисептик. Соколов курил именно так. В пепельнице на подоконнике дымилась сигарета, тлеющая ровным красным огоньком.

Елена подошла ближе. Возле пепельницы лежал старый хирургический пинцет. На его кончике – волос. Чёрный, короткий. Она подцепила его салфеткой, убрала в пакет. Всё это выглядело слишком свежим. Слишком живым.

На стене напротив висели старые фотографии. Большинство пожелтело, но одна была новой, глянцевой, напечатанной на современном принтере. На ней – группа людей в белых халатах, стоящих у зеркала. Посередине – Соколов, моложе лет на двадцать, улыбается, но глаза напряжены. Справа от него – женщина, лицо которой она узнала не сразу. Ирина. Та самая Ирина, из дневников. Молодая, уверенная, с лёгкой улыбкой на губах. Под снимком – дата: 2004.

Она сняла фотографию, перевернула. На обороте – короткая фраза: «Мы не знали, что зеркало запоминает.»

Елена опустила голову. В комнате стало тихо. Слишком тихо. И в этой тишине что-то изменилось. Воздух будто дрогнул, едва заметно. Она подняла глаза – зеркало на стене. То самое, что висело позади стола, теперь отражало не комнату, а подвал. Слишком точно, слишком реально, словно сквозь него можно пройти.

Она медленно подошла. В отражении – те же коробки, стеллажи, даже фонарь, брошенный на полу. Но там, среди теней, стоял человек. Силуэт – высокий, худой, в халате. Стоял боком, слегка наклонив голову, как будто слушал. И – дышал. Она видела, как грудь едва заметно поднимается.

– Соколов, – прошептала она, и от собственного голоса стало страшно.

Силуэт шевельнулся. Не шагнул, не подошёл – просто изменил положение головы. И вдруг, без звука, зеркало покрылось трещиной, тонкой, как паутинка. От неё разошлись лучи, как от удара током. Свет фонаря на секунду мигнул, и отражение исчезло.

Елена отпрянула, сердце колотилось. Она хотела дотронуться до стекла, но не смогла. В руке всё ещё дрожал пистолет, а на полу, под зеркалом, лежала тонкая полоска бумаги. Она нагнулась, подняла её. Это была фотография – та самая, где она стояла среди семерых детей. Но теперь лица на фото были вычеркнуты. Все, кроме одного – её. Под изображением выведено: «Следующая – ты.»

Холод прошёл по позвоночнику. Она сжала фотографию, чувствуя, как бумага под пальцами становится влажной от пота. На мгновение захотелось вырваться из дома, вдохнуть воздух, услышать шум моря, но ноги будто приросли к полу.

Где-то наверху хлопнула дверь. Ветер? Нет. Слишком ритмично. Как будто кто-то специально приоткрывал и закрывал её, чтобы услышать, дойдёт ли звук вниз.

Елена подняла голову. Лестница, ведущая на второй этаж, была тёмной, но у самого верха мерцал слабый свет – то ли от фонаря, то ли от свечи. И там, в полумраке, на ступенях, виднелись следы. Мокрые, свежие, с чётким рисунком подошвы.

Сорок второй размер. Мужской.

Она медленно поднялась по лестнице, держа пистолет наготове. Каждый шаг отдавался в груди. Наверху дверь была приоткрыта. Сквозь щель виднелся тусклый огонёк – маленькая лампа, покачивающаяся от ветра. Комната, судя по всему, была спальней. Кровать, стол, старый шкаф с зеркальной дверцей. На столе – книги, блокноты, очки без одной дужки. Всё стояло на своих местах, но воздух здесь был другим – тёплым, живым, будто человек только что вышел.

Она подошла к шкафу. В зеркале отражалась комната, но с искажением – угол наклона был неправильный, как будто стекло смотрит чуть в сторону. Она заметила это, когда её собственное отражение не совпало с движением руки. Повернула голову – и в отражении угол кровати был пуст, хотя в реальности на нём лежала книга.

Зеркало снова запаздывало.

И вдруг, из глубины, из той самой задержки, появился контур лица. Мужчина, седой, глаза усталые, но живые. Смотрел прямо на неё. Не угрожающе. Просто смотрел.

– Зачем ты вернулась, Лена? – голос прозвучал тихо, почти ласково.

Елена не ответила. Она знала этот голос. Он был реальнее, чем отражение.

– Мы хотели вылечить, – продолжал он, – но открыли дверь. Ты ведь видела. Они не ушли. Они просто ждут.

Мгновение – и лицо исчезло, как будто растворилось в воздухе. В зеркале снова осталась только она, искажённая, бледная, с дрожащей рукой.

Она сделала шаг назад. Фонарь осветил пол. На досках – следы. Те самые. Один вел прямо к шкафу.

Елена медленно опустила взгляд. Из-под шкафа выбивалась бумага. Она нагнулась, достала. Пожелтевший лист, по краям – следы влаги. На нём почерком Соколова: «Если ты читаешь это – я уже внутри. Не верь отражению. Оно первым заговорит твоим голосом.»

Она почувствовала, как кровь стынет в венах. За спиной, в зеркале, её отражение улыбнулось. Едва заметно.

Елена медленно опустила пистолет. Дом дышал. Зеркала шептали.

И где-то в глубине лестницы послышался звук – тихий, как стук пальца по стеклу. Один. Второй. Третий.

Она знала: Соколов жив. Или то, что от него осталось, живёт в отражении. И теперь оно следит.

Глава 3

Дом Соколова словно знал, что ночь снова возвращается за своим долгом. Она легла на крышу тяжёлым свинцовым слоем, пробираясь в каждую щель, в каждый шов, заполняя собой воздух и звук. Ветер стих, и от этого тишина стала ещё острее, будто натянутый провод, готовый лопнуть. Елена стояла у окна, глядя в чёрный прямоугольник сада. Там не было ничего – ни движения, ни жизни, только редкие отсветы, когда за деревьями мигала молния. Снаружи пахло сыростью, гнилым деревом и чем-то морским – слабым, но отчётливым. Камфора и соль. Она знала этот запах. В старом санатории «Сосновый мыс» им пропитывали бинты и простыни, чтобы скрыть запах страха.

Комната за её спиной дышала едва слышно – щёлкали старые панели, тянуло холодом из-под пола. На столе лежали раскрытые папки, страницы, диктофон, фонарь. С потолка свисала лампочка, но света она почти не давала – только бледное, жёлтое пятно на полу. Всё вокруг казалось слишком неподвижным, словно дом замер, выжидая.

Она села на край стола, достала из папки последнюю фотографию, ту, что нашла в подвале. Семь детей у зеркала, и Соколов за их спинами. Теперь, приглядываясь, Елена заметила то, чего раньше не видела: за спиной одного из подростков – слабое отражение. Не тень, не блик, а будто второе лицо, смазанное, едва различимое. От него шёл странный холод – не физический, а внутренний, как воспоминание о лихорадке. Она перевернула снимок, провела пальцем по обороту. Бумага чуть влажная, хотя окно закрыто.

В тот момент где-то наверху послышался звук. Лёгкий, как шаг босой ноги по доске. Потом – второй. И ещё один. Три. Между каждым – одинаковая пауза. Дом затаил дыхание.

Елена поднялась. Взяла пистолет, фонарь, направилась к лестнице. Ступени под ногами тихо скрипнули. Свет дрожал, отбрасывая длинные тени, которые двигались чуть раньше, чем она сама. Она поднялась на второй этаж, остановилась, прислушиваясь. Ветер стих. Снаружи молнии больше не сверкали. Только дом жил своей жизнью – под полом гудел воздух, где-то капала вода. И снова – шаг. Прямо над головой, на чердаке.

Она подняла глаза к люку, ведущему наверх. Деревянная крышка чуть шевелилась, словно от дыхания. Елена поставила фонарь на подоконник, освободила руку и дотянулась до ручки. Люк поддался неожиданно легко. Из темноты пахнуло пылью и чем-то знакомым – камфора и соль. Воздух, будто перенесённый из прошлого.

Она включила фонарь и поднялась. Чердак встретил её глухой тишиной. Низкие балки, паутина, старые ящики. В углу – сломанное зеркало, прислонённое к стене. Луч света скользнул по стеклу, и Елена замерла. В отражении мелькнула тень. Быстрая, как движение ресницы. Она резко обернулась – пустота. Никого.

Сердце билось часто, гулко. Она сделала шаг к зеркалу, опустила фонарь. В отражении – она сама. Только в углу за спиной, там, где в реальности была стена, стояла фигура. Нечёткая, словно затуманенная дымом. Фигура сделала шаг – вперёд. И стекло дрогнуло.

Елена подняла пистолет, направила на отражение. Оно остановилось. И вдруг – свет погас. Всё. Мгновенно. Никакого предупреждения – просто темнота. Чердак провалился в полную тьму, где даже собственное дыхание казалось громким. Она осталась стоять, не двигаясь, слушая. Шаги. Не отражённые, не воображаемые. Настоящие. Где-то справа. Потом – слева. И снова над ухом – тихий вдох.

Она повернулась на звук, подняла фонарь, щёлкнула – батарея села. Ничего. Только один короткий всполох, осветивший на секунду стену. На ней, прямо под потолочной балкой, выцарапано: «Тебе осталось одно.»

Елена ощутила, как ледяная волна прокатилась по спине. Слова были свежие, выведенные чем-то острым – возможно, ножом. Она шагнула ближе, провела пальцем по буквам. Крошки штукатурки осыпались на пол.

И в этот момент под ногой хрустнуло стекло. Она опустила взгляд – маленький осколок зеркала. На нём – её глаз. Отражение двигалось, хотя она стояла неподвижно.

Из темноты донёсся тихий звук – почти шёпот. Едва различимый, словно кто-то произносил её имя.

– Елена…

Она обернулась. Ничего. Но сердце ударилось сильнее. В голове вспыхнуло: «Не верь отражению. Оно первым заговорит твоим голосом.»

В этот момент снизу – громкий хлопок. Дверь. Кто-то вошёл в дом. Потом шаги – быстрые, тяжёлые, торопливые.

– Елена! – голос Серова, глухой, взволнованный. – Елена, ты здесь?

Она выдохнула, ощутив, как тело возвращается к жизни. – Здесь! Наверху!

Люк дрогнул, скрипнули ступени. Серов поднялся, осветил пространство фонарём. Луч выхватил пыль, балки, пустоту.

– Что случилось? – спросил он, переводя дыхание.

Елена опустила пистолет. – Он был здесь.

Серов молча оглядел чердак. – Кто?

– Тот, кто пишет на стенах. – Она показала рукой на надпись. – Видишь?

Он подошёл ближе, провёл пальцем по буквам. – Свежо. Минут десять, не больше.

– Камфора и соль, – тихо добавила она. – Тот же запах, что был в санатории.

Серов посмотрел на неё. – Ты уверена, что это не он? Соколов?

Она покачала головой. – Нет. Это не его шаги.

Снизу донёсся тихий стук. Будто кто-то закрыл дверь. Елена и Серов переглянулись. Он направил фонарь вниз, она – пистолет. Тишина. Ни одного звука. Только слабое эхо их собственных дыханий.

– Он был рядом, – сказала она. – Смотрел из зеркала.

Серов хотел что-то сказать, но не успел. Снаружи, за окном, на мгновение сверкнула молния – и на стене, в её свете, мелькнула тень. Высокая, вытянутая, с наклонённой головой. Потом исчезла.

Елена шагнула к окну, распахнула ставню. Снаружи никого. Только ночной воздух, запах моря и едва слышный шорох. Она закрыла глаза – на секунду – и услышала где-то внизу тихий звук. Капля. Потом ещё одна. Вода. Нет, не вода. Кровь. Она знала этот ритм.

Они спустились вниз. В коридоре под лестницей лежал маленький кусок ткани. Тёмный, влажный. Серов поднял, понюхал. Камфора. И соль.

– Он был здесь, – сказал он.

– И ушёл, – ответила она. – Но не далеко. Он знает, что мы видим только то, что позволяет зеркало.

Елена посмотрела на стену, где свет фонаря выхватывал остатки пыли. Ей показалось, что там, под слоем старой краски, проступает контур другой надписи. Она медленно стерла пыль. «Я рядом.»

Серов тяжело выдохнул. – Нужно уходить.

– Нет. – Елена подняла голову. – Если уйдём, он заберёт следы.

Дом снова задышал. Глухо, как подземная шахта. Доски под ногами задрожали, и где-то сверху, на чердаке, послышался тихий, почти осторожный шаг. Один. Второй. Третий.

Елена подняла пистолет. – Поздно. Он остался.

И когда свет Серова метнулся к потолку, они оба увидели – между балок, в темноте, стояла фигура. Без лица, без цвета. Только силуэт. Он не двигался, не издавал ни звука. Но воздух вокруг него дрожал, как горячий металл.

Серов шагнул вперёд, но фигура исчезла. Мгновенно.

Только на стене, где секунду назад была тень, остался след – чёткий, кроваво-бурый отпечаток ладони.

И под ним – короткая фраза:

«Тебе осталось одно.»

В доме снова стало тихо. Слишком тихо.

Шум моря добирался сюда, в дом, глухим подземным гулом, будто волны катились не по камням у скал, а прямо под полом, в пустотах, где когда-то тянули воздух трубы вентиляции. Серов присел у отпечатка ладони, повёл фонарём по стене: бурое пятно было тёплым, плотным, с едва заметным следом на подушечке большого пальца – как небрежный отпечаток печати. Он хотел коснуться, но передумал, сунул руку в карман, нашарил пакетик, сделал жест, которым криминалисты прикрывают реакцию. Елена в это время подняла взгляд к люку: в щели, как в тонком горле, рождался сквозняк – лампочка под потолком дрожала, и её слабый свет казался пульсом дома.

– Он не спешил, – сказал Серов негромко. – Смотри на кромку. Буквы выведены ровно, без смазанной штукатурки. Значит, писал в темноте, но руку держал уверенно.

– А ещё – не боялся, что мы поднимемся, – ответила Елена. – Или был уверен, что уйдёт раньше.

Запах камфоры и соли качнулся сильнее, как будто чья-то рука распахнула незримую дверь. Елена двинулась по чердаку, обводя балки узким лучом фонаря. Под ногами предательски потрескивали старые доски, пыль поднималась маленькими облаками и оседала на язык солоноватым привкусом. Там, где минуту назад видели тень, висела верёвка – от старого крюка для сушилки белья. Узел был свежий, тугой, без ворсинок. Ещё один признак живого: тут недавно привязывали что-то тяжёлое – мешок, свёрток, камеру.

– Видишь, – Елена обогнула балку, – он метит пространство, как хирург – поле перед разрезом. И двигается по привычной схеме: наверх, петля, вниз. Как в «Сосновом Мысе»: зеркало, переход, зеркало. Те же радиусы, те же окна.

– Ты говорила – задержка в отражениях, – Серов остановился у сломанного зеркала, поднёс фонарь вплотную. – Сейчас её нет. Либо зеркало другое, либо… – Он не договорил: на серебрящейся крошке амальгамы промелькнул крошечный блик, будто из глубины стекла кто-то повёл спичкой. Серов завис на полудыхании. Оттуда, с обратной стороны, тонко, почти неслышно провела по поверхности ноготь, и в темноте шевельнулось то, что могло быть тенью, а могло и не быть ничем.

– Пойдём, – сказала Елена. – Не кормить. Зеркала голодные: им достаточно взгляда.

Они спустились со скрипом, вернулись на второй этаж, где тени были ниже, а воздух тяжелее. Дом звучал ритмичнее: каждый новый звук возвращался эхом, как в морской пещере. На площадке у лестницы Елена замедлила шаг: под ногами, в древесной поре, темнело крошечное пятно. Капля. Она присела, поймала лучом. Не вода – густо, вязко. Внутри свет разрушался, становился тёмным. Кровь. Свежая – не успела потемнеть по краю. Тянулась едва заметная дорожка – от дверного косяка вглубь.

– Он порезался, – сказал Серов. – На стекле.

– Или так помечает путь, – ответила Елена. – Чтобы вернуться в темноте, если свет вырубят.

В спальне Соколова лампа снова горела – ровным, как гадюка, светом. Абажур висел чуть косо, и от этого тени у стены были кривыми, ломаными. На столе, где Елена оставила папки, сверху лежала новая вещь: детская ложка с эмалью, на ручке – облезлая чайка. Ложка была чистая, сухая и почему-то очень холодная, будто её держали перчаткой. Елена взяла её на край пакета, бросила взглядом на зеркало шкафа. В отражении – она. И только в глубине, как всегда с задержкой, проявился второй контур – чужое плечо у дверного косяка. Когда Елена резко повернулась, косяк был пуст.

– Он играет на реакции, – тихо сказал Серов. – Вызывает движение там, где ты не хочешь двигаться.

– Он воспитывался зеркалами, – ответила Елена. – У них у всех детство одно: научиться не моргать.

Они прошли коридор, вышли к лестнице, ведущей на первый этаж. Внизу пахло сильнее – той самой смесью камфоры и соли, лечебной и морской одновременно, как если бы склад бинтов открыли на берегу. В кухне в раковине – мокрый след, и возле него – круглый отпечаток банки. На краю стола – пелёнка, серая от времени. Елена коснулась края: ткань влажная, вязкая; пальцы стянуло холодом.

– Он ходит с набором запахов, – сказал Серов. – Как с ключами. Камфора поднимает старые коридоры из памяти. Соль – возвращает море в дом.

– И уводит нас к санаторию, – ответила Елена. – К тому, что там не закончили.

В прихожей дверь была приоткрыта, как у актового зала в «Мысе» – ровно на ладонь. Сквозняк двигал паутинку в углу, она дрожала – живое сердце на нитке. На внутренней поверхности двери ножом процарапана параллельная надпись, свежая: «Дыши тише». Буквы тонкие, неторопливые, каждая, как шаг. Елена отметила: в конце строки – рывок, рука дернулась, как будто писавший чихнул или услышал звук. Рядом – микроскопическая вмятина от нагрудной кнопки: возможно, он носит скрытую камеру или диктофон. Её мысли сразу взяли упреждение: значит, картинка не только для него, но и для кого-то ещё – архив, зритель, свидетель. Третий.