Книга: Смерть – мое ремесло - Робер Мерль

Дьявол — это не дьявол. Это еврей.

Сердце разрывается, когда сталкиваешься с описанием того, что происходило в концентрационных лагерях. И поражает холодность главного героя, который действительно перестал видеть в своих деяниях нечто плохое.

Пугает и то, что прототипом героя был реальный человек.

Я не считаю, что в данном контексте уместно говорить о "понравилось/не понравилось". Роман тяжёлый, и особо чувствительным людям не подойдёт. Однако, если хочется иметь лучшее представление о временах Холокоста, погрузиться в голову убийцы... Определённо стоит.

Ответ на этот вопрос предлагает нам французский писатель Робер Мерль, и сам побывавший в роли заключенного в лагере для военнопленных во времена Второй мировой войны.

Прототипом главного героя романа Рудольфа Ланга является реально существовавший человек – Рудольф Хёсс, занимавший во время Второй мировой войны сначала пост коменданта концентрационного лагеря Освенцим, а затем ставший инспектором концентрационных лагерей. Кстати говоря, существуют биографические заметки этого самого Хёсса, однако, до сих пор отсутствует какая-либо уверенность в их подлинности.

В версии событий, предлагаемой нам французским писателем, зарождение личности «палача» происходит еще в детские годы. Отец Рудольфа, религиозный фанатик и деспот, строгий, суровый и жестокий, держит в страхе всю семью – и заставляет всех жить по его правилам: никаких отклонений от раз и навсегда установленного порядка, никаких разговоров за мытьем окон, постоянные молитвы и наказания за ослушание. Даже выбор будущей стези для своего сына отец оставляет за собой – несмотря на тягу мальчика к военному ремеслу, отец принуждает его стать священником.

Очевидно, что такое неблагополучное детство вкупе с дурной наследственностью не прошли даром для Рудольфа – и по мере чтения всё ярче и отчётливее проступает его диагноз: Рудольф – психопат. И это вовсе не ругательство в его адрес, а вполне себе медицинский термин.

Рудольф, как и многие другие люди с психопатией, не способен к эмпатии и глубокому переживанию сложных эмоций, например, таких как привязанность, вина и радость - вспомните его мысли после гибели его единственного товарища, приютившего юношу в трудные для него дни –

Все дни после этого, когда мы отступали, я думал о Шрадере. Я представлял себе, как он, застывший, сидит в могиле, и иногда во сне мне чудилось, что он делает отчаянные попытки встать и пробить головой промерзшую землю. И все же я не очень страдал от того, что его нет рядом со мной.

Также он периодически страдает от галлюцинаций и подвержен маниакальному стремлению к упорядоченности и ритуалам во всех сферах своей жизни (обсессивно-компульсивное расстройство привет!).

Но тем не менее, для окружающих эти проявления «ненормальности» остаются незамеченными, и Рудольф вполне благополучно продолжает находиться в социуме и даже заводит семью (правда, женился он всё-таки «из-под кнута» - по требованию своего работодателя).

И мало-помалу семейная жизнь на собственной ферме по-своему смягчает черствое сердце главного героя, он всё больше и больше становится похожим на обычного, нормального человека. Но его страсть к упорядоченности, к жизни в соответствии с заранее установленным распорядком и приказами свыше, а также мнимый патриотизм:

Существует лишь один грех. Слушай меня внимательно, Рудольф: грех быть плохим немцем.

- приводят Рудольфа к порогу партии СС.

А там его встречают с распростертыми объятиями, ведь негласное правило отбора членов партии – это

От эсэсовца требуется лишь верность, то есть повиновение. Наш долг, наш единственный долг — повиноваться.... Эсэсовец должен быть готов прикончить собственную мать, если получит на то приказ.

Для Рудольфа, всю жизнь избегавшего ответственности за свои решения и поступки, это идеальное требование, которому он на 100% соответствует.

Очень показателен момент, когда жена героя Эльзи, узнав о его настоящих служебных делах спрашивает, что было бы, если бы Рудольфу приказали расстрелять их маленького сына.

Вот видишь, ты не уверен! И прикажи тебе рейхсфюрер убить Франца — ты бы сделал это! — Она стиснула зубы, как-то вся собралась, и глаза ее загорелись жестоким, звериным огнем. Эльзи, такая мягкая, тихая... Я смотрел на нее, словно парализованный, пригвожденный к месту этой ненавистью. — Ты сделал бы это! — с яростью выкрикнула она. — Ты сделал бы это! Не знаю, как это вышло. Клянусь, я хотел ответить: «Конечно, нет!» Клянусь, я так и хотел ответить. Но слова снова внезапно застряли у меня в горле, и я сказал: — Разумеется, да.

Ту часть повествования, которая посвящена описанию организации процесса массового уничтожения еврейских заключенных в концлагере Освенцим, невозможно читать без содрогания и безмолвного крика в глубине души. Деловитость и практичность Ланга, находчивость и сноровка, проявляемые им при разработке проекта и сооружении газовых камер и печей, призванных уничтожить как можно больше людей за короткий промежуток времени, вызывают отвращение и абсолютно полное непонимание всего происходящего.

Как объясняет сам герой:

Я всегда думал о евреях термином «единицы». И никогда не думал о них как о людях.

Но как нельзя не думать о них, как о людях, когда на твоих собственных глазах их, полностью раздетых, проводят в камеру, обещая напуганной толпе душ и дезинфекцию, а затем ты наблюдаешь, как в эту камеру забрасывают кристаллы яда, которые, испаряясь, превращаются в ядовитый газ, заставляя людей корчиться и содрогаться в предсмертных муках, пока их обездвиженные обнаженные тела, перепачканные экскрементами, не предадут огню. А среди этих людей основным большинством были женщины, старики, дети…

Абсолютная бесчувственность Ланга в этом плане может объясняется лишь его психическими отклонениями. Любой нормальный, психически здоровый человек просто не выдержит этого бесчеловечного обращения с людьми, этих ежедневных, повторяющихся картин массовых убийств и насилия. В этом отношении главному герою противопоставлен его ближайший соратник и помощник – Зецлер.

Я кончаю с собой потому, что больше не в состоянии выносить этот ужасный запах горелого мяса. Р. Зецлер, оберштурмфюрер СС.

Самое страшное, что Рудольфу никогда не суждено осознать какой ужасающий грех он взял на собственную душу, не суждено испытать раскаяния и угрызений совести. В разговоре с американским репортером, уже будучи обвиняемым в Нюрнбернском процессе, он отвечает ему на вопрос о чувстве вины:

— При чем тут угрызения совести? Возможно, уничтожение евреев и было ошибкой, но не я отдал такой приказ. ...вы, быть может, иногда думали о тысячах несчастных людей, которых вы послали на смерть? - Да, иногда. - Ну а когда вы думаете об этом, что вы чувствуете? - Ничего особенного я не чувствую.

Окончательно же любая попытка понять логику Рудольфа разбивается после его реакции на самоубийство Гиммлера. Здесь Ланг впервые проявляет яркие эмоции, которые пробивают броню хладнокровного бесчувствия.

— Он предал меня. — Рейхсфюрер? — послышался голос Георга. Я увидел его глаза — он смотрел на меня с упреком — и закричал: — Ты не понимаешь! Он давал нам жуткие приказы, а теперь вместо него должны расплачиваться мы. — Рейхсфюрер! — воскликнул Георг. — Ты говоришь так о рейхсфюрере! — ...Вместо того, чтобы прямо посмотреть в глаза врагам... вместо того, чтобы сказать: «Я один несу за это ответственность!» Так вот что он сделал!.. До чего просто! Разгрызть ампулу с цианистым кали и бросить своих людей на произвол судьбы! — Не скажешь же ты... Я разразился смехом. — «Моя честь — это верность». Да, да, это для нас! Не для него! Для нас — тюрьма, позор, веревка... — Они тебя повесят? — изумленно проговорил Георг. — А ты что думал? Но мне все равно, слышишь? Мне все равно! Смерть — этого я боюсь меньше всего. Но мысль, что он... вот что приводит меня в бешенство.

- Вы не поняли мой вопрос. Вы и до сих пор убеждены, что необходимо было уничтожать евреев? - спросил он после короткой паузы. - Нет, теперь я в этом не убежден. - Почему? - Потому что Гиммлер покончил с собой. Он удивленно взглянул на меня, и я продолжал: - Это говорит о том, что он не был настоящим начальником. А если он не был настоящим начальником, то он мог мне лгать, представляя уничтожение евреев как необходимость. - Следовательно, если бы пришлось начать все с начала, вы бы не сделали этого? - Сделал бы, если бы получил такой приказ, - ответил я.

То есть, даже зная, что приказ заведомо ошибочный, ложный, несправедливый, противоречащий догмам здравого смысла и понятиям морали, добра, милосердия, он всё равно выполнил бы этот приказ. Даже если бы для его выполнения пришлось застрелить собственного маленького сынишку. Зато

Отныне вся моя жизнь, до последней минуты, была подчинена долгу.

Вот мы и получили ответ на вопрос, кто все эти люди, приложившие руку к массовому истреблению человеческих жизней и зверскому насилию. Это не люди. И не животные, поскольку и животным ведомы привязанность, сочувствие и забота с лаской. Это просто винтики, как называет сам себя Рудольф:

Но ты не понимаешь, Эльзи, я винтик — и только. В армии, когда начальник отдает приказ, отвечает за него он один. Если приказ неправильный — наказывают начальника. И никогда — исполнителя.

Однако и тут он тоже ошибся. Подтверждение тому – приговор суда.

В самом начале книги рассказывается о том, какой строгий отец был у Рудольфа. Он практически мучил сына. Возможно автор таким образом нам показывает важность правильного воспитания ребёнка, а может быть отец единственный тогда видел что-то плохое в тринадцатилетним мальчике. Это был 1913 год.

Потом нам постепенно расскажут всю жизнь Рудольфа, поделённые на временные куски: 1916, 1918, 1922, 1929, 1934 и 1945 годы. Мы узнаем о его карьере военного, начавшего в госпитале, но будучи замеченным офицером, был принят в драгуны. В 1916 он стал драгунским унтер-офицером.

В 1918 Рудольф начал работать на заводе и вот тут мы понимаем, почему он такой. Работу нужно делать хорошо — вот его принцип. Видимо поэтому он делал свою работу максимально результативно, несмотря на тип этой работы. А его душа позволяла делать совсем античеловеческую работу. А потом он идёт добровольцем бороться с большевиками в Латвии. Уже тут они грабили и убивали как будут это делать в СССР другие фашисты. Были и некоторые другие ситуации, которые также показывают характер Рудольфа.

В 1922 году Ланг чем только не занимался, работая в разных местах, пытаясь выжить во время гиперинфляции. В этом году Рудольф знакомится с принципами борьбы Германии с мировым еврейством, вступает в СА и НСДАП и снова начинает борьбу с коммунистами, попадает в тюрьму.

1929 год — Ланг работает на ферме у полковника, приверженца чистой немецкой расы. Тут же происходит его знакомство с Гимлером и продвижение по фашистской карьерной лестнице.

1934 — самая длинная часть книги. Гимлер назначает Рудольфа на административную должность в концлагере, потому что у Ланге имел пятилетний опыт отбывания наказания в тюрьме. И тут, что называется, попёрло, он получал очередное звание одно за другим. Рудольф получает назначение в польский концлагерь Освенцим. Вот тут нас уже глубоко погружают в процессы истребления людей и рассуждения Ланге об усовершенствовании убийства. Тут как раз рассказывается о всем известном способе газового отравления людей Циклоном Б, который как раз и нашел Ланге практически случайно. Этот газ был предназначен для избавления территории от крыс.

И, наконец, последняя глава — 1945 год. Ланг стал инспектором лагерей. Тут же коротко описан конец всего его дела - Нюрнбергский трибунал.

Это аудиокнига, которую озвучил Алексей Старкин. По ощущениям, он делает свой голос грубее, чем он есть на самом деле. Тут есть звуковое и музыкальное сопровождение. В целом, аудиокнига сделана хорошо.

Так исполнительный Ланг и шел по жизни. Вырезать целую арабскую деревню – почему нет, если есть приказ. Массовые расстрелы литовцев – почему нет? Кончилась война, пошел работать. Почему не работать хорошо, если получается, все надо делать хорошо. Тут не повезло, выгнали за нарушение рабочей солидарности. В поисках единомышленников Ланг нашел то, к чему стремилась его душа – четкие команды, беспрекословное повиновение, одобрение за хорошо сделанную работу. И форма красивая, коричневые рубашки, ремни и портупеи, символика, порядок. Правда десять лет за убийство, но он выполнял приказ и в этом плане его совесть чиста… Не удивительно, что спустя годы именно он получил приказ поставить смерть на конвейер. Приказ – это все, приказы не обсуждают, приказы выполняют. Автор пишет об этом подчеркнуто сухо, без эмоций. 500 смертей в день – это мало, надо довести эту цифру до трех тысяч. И именно Ланг должен обеспечить бесперебойный процесс. Ничего личного, это всего лишь приказ, а он солдат, честный солдат своей партии. Рассуждения этого «эффективного менеджера» ничем не отличаются от любых других расчетов – тут ускорить, тут сэкономить, тут оптимизировать. Если не вникать в то, что таится за этими цифрами.

Ланг действительно был первым учеником – даже его самые трудолюбивые помощники не выдерживали ужаса от дел своих, даже его жена, добропорядочная немецкая фрау, идеальная производительница «маленьких солдат для фюрера» не смогла принять его работу ( пусть маленький бунтик, но все же бунт, то, чего я никак не могла ожидать от этой достаточно неразвитой женщины). Но Лангу эти сомнения были чужды. «Не надо думать, с нами тот, кто все за нас решит»(с) Именно поэтому таким ударом стало для него самоубийство Гиммлера – как это непорядочно, ему-то хорошо, а мне теперь отдуваться? И похоже, это единственное, что волновало его арийскую душу – не тысячи смертей за его спиной, не угрызения совести, не смертный приговор – только непорядочность руководителя.