Текст книги "Пламя зимы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/plamya-zimy-2503.jpg)
Автор книги: Роберта Джеллис
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Моя детская кроватка была передвинута в мамину спальню так, чтобы мама могла присматривать за мной даже лежа в постели. В этот теплый весенний день окно было широко распахнуто и свет от него падал прямо в лицо папе, стоявшему в дверном проеме. Я увидела, как сильно он изменился: глаза его запали, их ярко-голубой цвет потускнел до бледно-серого, кожа висела на ширококостном лице. И жестокие слова матери зазвучали в моем мозгу, но показались уже не жестокими, а правильными. Нужно быть чудовищем, чтобы не видеть, как намного я увеличиваю его страдания, думая только о своих собственных горестях. С этого момента я приложила все усилия, чтобы скрыть их, и, полагаю, преуспела в этом, успокоив маму и папу. Но я никогда больше не отмечала свой день рождения … Никогда.
Так начался мой тринадцатый год и так он закончился. Дункан и Малькольм со своими женами и детьми и Ангус и Фергус умерли в первую неделю мая. Эндрю, который, так же как и я, благополучно перенес болезнь, был удостоен высокой чести сопровождать своего епископа в поездке в Рим; он умер там позднее, в январе. Мы не знали о его смерти до конца апреля, но к тому времени у меня уже не было слез, чтобы плакать, так как только двумя неделями раньше умерла мама. Лишь в одном явил милость этот ужасный год – маме не пришлось услышать о смерти Эндрю.
После этого десница Господня была отведена от нас, но не навсегда, а только на время. Дональд оставил свою службу у короля Дэвида Шотландского и вернулся домой, так как теперь он был наследником Улля. Раньше он поклялся, что никогда не женится, но сейчас согласился жениться, чтобы родить сыновей. Папа выбрал ему девушку, руководствуясь скорее той суммой, которую она принесет в качестве приданого, чем ее красотой и характером, – он был уверен, что Дональд слишком закоренелый грешник, чтобы его исправила какая-либо женщина. Приданое Милдред принесло в нашу семью поместье Терл и его земли. А затем случилось непредвиденное: не могу сказать, чтобы Милдред была красивой, но она обладала таким обаянием, что Дональд вскоре отучился гоняться за другими женщинами. Так или иначе, но она его полностью удовлетворяла.
Каждый раз, думая о Милдред, я поражаюсь своей глупости. Я была так уверена в своей власти над мужчинами, не понимая, что это только преимущество сестры и дочери, что никогда не спрашивала Милдред, как она покорила Дональда. Мы с ней были большими друзьями, так как Милдред по природе была не ревнива и никогда не жалела мне моей сестринской доли Дональдовой любви. Но и этого я тоже тогда не понимала. Я открыла, что Милдред не христианка: хотя она ходила к мессе, чтобы избежать неприятностей, она поклонялась древнему рогатому божеству. Священник сказал, что это была такая дьявольская вера, которая в конце концов и навлекла на нас беду, но, думаю, он не прав. Большая часть простого люда веровала, как и Милдред, и ничего плохого с ней не случалось. К тому же я любила Милдред и люблю ее до сих пор.
Первые годы после женитьбы Дональда были очень хорошими. День за днем та боль, которую я скрывала, не надеясь, что она когда-нибудь пройдет, становилась все меньше. Я снова научилась смеяться. Милдред принесла радость в нашу семью. Они с Дональдом жили в усадьбе Терла, а не в Улле, но между нами было не слишком большое расстояние, и мы частенько бывали вместе. И сначала, когда папа увидел, что Дональд бросил свои дурные привычки и очень изменился к лучшему, он был в восторге от власти Милдред. Мне тоже никогда не приходилось думать о Дональде иначе, как об очень счастливом человеке. Однако у Милдред не получалось с ребенком. Годы шли, а семя в ее лоне не прорастало, и отец становился все больше недоволен. Я понимаю папу: он испробовал все, чтобы получить наследника для Улля, прежде чем сказать хоть слово против Милдред. Как только Магнус стал рыцарем, отец подыскал и ему жену.
Я вела мое повествование так, словно события внешнего мира не касались Улля и это до некоторой степени верно. Местность вокруг Улля, дикая и гористая, была мало привлекательна для чужестранцев. Они опасались крутых, заросших тропинок, которые поднимались из наших узких долин и вились над высокими ущельями через холмы и вокруг берегов глубоких горных озер. Но эти долины защищены и плодородны, а озера полны рыбы. Поэтому, хотя мы небогаты золотом и драгоценностями, для тех немногих людей, которые здесь живут, пища имеется в изобилии. Да, здесь немного людей, но они отличаются силой и непокорностью. Каждый человек умеет пользоваться луком, копьем и длинным ножом для защиты себя, своей семьи и домашних животных от медведя и водка, которые бродят в горах. И наши люди не боятся повернуть это оружие против враждебно настроенного человека.
И все же мы были не вполне свободны от событий вне нашего графства. Я уже рассказывала, как король Генрих, затратив лишь небольшую часть влияния своей власти на Англию, справился с моим отцом и устроил его брак. Через несколько лет, когда умер король Эдгар Шотландский, король Генрих помог Александру, единокровному брату Эдгара, без споров наследовать шотландский престол. Так как папа был согласен, что Александр имеет права на власть, это не вызвало изменений в нашей жизни. Правда, иногда приходилось слышать папино ворчание, что не дело Генриха вмешиваться, даже если он прав. Папа считал, что шотландцам следует самим устраивать свои дела, даже если это означает, что они будут годами воевать и убивать друг друга. Теперь я не знаю, согласилась ли бы я с ним, но тогда я была слишком мала, чтобы иметь собственное мнение.
Гораздо важнее для нашей семьи было то, что принц Дэвид, младший брат Александра, стал правителем Комберленда. Папа ездил на церемонию введения его в должность и засвидетельствовал ему свое почтение, а вернувшись, очень хвалил принца. Я не помню этого. Мне было всего шесть лет, когда король Александр умер и Дэвид стал королем Шотландии. Король Генрих настоял, чтобы Дэвид, всходя на престол, отказался от прав на Камберленд. Я знаю это потому, что папа постоянно сокрушался о потере Дэвида как правителя. Я никогда не понимала, почему это его так огорчает, но намекали, что Дэвид благоволил шотландским парням, тогда как английский правитель мог иметь пропет них предубеждение.
В течение многих лет я думала, что это просто смешно. Я из Улля, не шотландка, не нормандка и не англичанка, но чувствую себя превосходно. И я не понимаю, почему отец, который всегда жил в Улле, за исключением нескольких лет в самом начале своей жизни, не чувствовал себя так же. Более того, после смерти матери я отвечала за подсчет налогов, поступавших от наших арендаторов из более мелких поместий, которые папа купил или основал на ничейных землях возле нас, и налогов, которые мы отсылали нашему правителю или королю. Поскольку нет большой разницы в том, из какого источника идут налоги, я не верю, чтобы с нами обходились хуже, чем с другими владельцами графства.
Позднее я поняла, что грамоты на малые поместья, которые папа основал в Визе, Райделе и Эфинге, где он поселил своего старого друга сэра Джеральда, были написаны и скреплены печатью принцем Дэвидом. И даже тогда я не увидела реальной причины для папиного неудовольствия. За эти новые поместья мы платили налоги, которые приносили прибыль правителю, кто бы он ни был. Хотя я вела расчеты, папа не допускал, что женщина способна понимать сложности политики, и никогда не обсуждал эти дела со мной. Поэтому я решила, что он просто опасается, как бы новый правитель по своей злобе не перестал уважать его права. Я не понимала, что было более прибыльным пожаловать поместье новому человеку, чем собирать мирно выплаченные налоги.
Эти поместья, которые основал папа, держали нас в бедности. Если бы он не отправлял туда людей и стада из Улля, мы могли бы создать новые деревни к Улле, расширить рыболовный флот и продавать наши продукты, в частности озерную рыбу, на которую был большой спрос. Иногда я сетовала, на утечку нашего достатка, особенно когда он был небольшой и приходилось отказываться от какой-нибудь безделушки, или нескольких метров красивой материи, или золотой ленты. Но вскоре я поняла, почему папа был так заинтересован в этих поместьях. Он любил своих сыновей и не хотел отсылать их, чтобы они шли своей дорогой, как когда-то отослали его – без земли, на которую можно было бы вернуться. А одно из этих поместий, Виз, должно было стать моим приданым.
Все у нас было хорошо до тех пор, пока не умер король Генрих. Мы от всей души радовались рождению королевского внука в 1133 году, потому что, если бы ребенок выжил, то скорее он правил бы вместо деда, а не Матильда, которой бароны были вынуждены присягнуть. Несмотря на преклонный возраст, король выглядел сильным, земли жили в мире и, что касалось лично нас – кто будет править Камберлендом, – казалось, было решено. Чтобы не наносить обиды королю Дэвиду, который претендовал на Камберленд для своего старшего сына, или Ранульфу, графу Честерскому, который претендовал на него, так как его отец когда-то правил там, король Генрих сохранил над Камберлендом контроль как. над владением. Короны. А поскольку никто не может отчуждать земли Короны, за исключением самого короля, папа надеялся, что новые владения станут «старыми» и нашими в силу обычая, так же как и в силу закона, прежде, чем могут возникнуть вопросы в отношении их. В 1134 году у Матильды родился второй сын, Джеффри, обеспечив, как мы думали, преемственность.
Папа, беспокойный и ворчливый со времени присяги Матильде, перестал твердить об ужасах, возможных при правлении женщин – о каких, я не спрашивала, хотя он жестоко испытывал мое терпение. Мне часто хотелось порекомендовать ему один из его собственных любимых афоризмов: «Ничего не отбрасывай, тщательно не рассмотрев, внутри может оказаться зерно.» Но я встречала Матильду, когда она прибывала на Север с отцом – не в Улль, конечно, но однажды в Карлайл и еще в Ричмонд, – и, к сожалению, я думаю, что папа был прав, если не учитывать, что он имел в виду всех женщин. Кроме того, недавно я заметила, что иначе, как шутя на незначительные темы, управлять мужчинами невозможно, поэтому я держу язык за зубами.
Так, благополучно начался для нас 1135 год, который усилил надежды на счастье, поскольку Магнус женился на Винифриде – они вполне подходили друг другу и женились по взаимному желанию – и в первый же месяц она забеременела. Чтобы обеспечить ей комфорт и безопасность, папа предложил юной паре пожить пока с нами в Улле, а не в Райделе, который должен был в конце концов стать их усадьбой, и построил для них маленький домик внутри крепости. Винифрида была счастлива. Хотя она отличалась простодушием и мое отношение к ней не могло быть похожим на чувство, которое я испытывала к Милдред, мы вместе жили мирно.
Урожай в том году был хороший и рыба водилась в изобилии. Священники всегда бормочут о знаках и предзнаменованиях, но я думаю, что они все лгуны. Ни летом, ни осенью 1135 года не было никаких предвестий того, что длительный мир, в котором Англия наслаждалась и богатела, будет разрушен.
ГЛАВА 3
Бруно
Я прожил в Алнике десять с лишним лет, прежде чем получил ответ на вопрос, который задавал сам себе, когда ездил вместе с сэром Юстасом посмотреть, как Стефан Блуазский и Роберт Глостерский приносили присягу верности Матильде. Тогда я спрашивал себя: кто первым из них предаст ее? Не знаю, вспоминал ли я об этом теперь, когда известия о смерти короля Генриха и короновании Стефана достигли Алника. Однако я не был удивлен, когда сэр Юстас, по-видимому уже забыв о клятве, данной им Матильде, с радостью приветствовал эту новость и принес присягу новому королю. Я был удивлен, услышав, что король Дэвид шотландский решил сдержать свою клятву Матильде и привел в земли Нортумбрии армию, требуя, чтобы каждая крепость сдалась ему во имя Матильды. Просто то время я не был осведомлен, что король Дэвид, подстрекаемый женой, имел большие претензии на владение Нортумберлендом. Поскольку зима была уже в разгаре, весь урожай лежал в закромах и начали мало-помалу забивать скот, так что крепость имела полный запас провизии на случай осады. К этому времени я был главным бригадиром войска в Алнике и распорядился на полной скорости готовиться к отражению атак и к противостоянию осаде. Были проверены все военные. машины на стенах, собраны и аккуратно уложены камни для метания из пращей огромные стрелы для баллист. Оружейники мастерили стрелы для луков и арбалетов; кузнецы ковали дополнительное оружие и ремонтировали доспехи; а крепостные готовили длинные рогатины для отбрасывания штурмовых лестниц, носили песок и масло, предназначенные для выливания в разогретом виде, на головы наших противников и сваливали кучами шкуры там, где они могли бы пригодиться для защиты от огня. Когда подступили скотты, мы уже успели закончить все приготовления, но усилия оказались напрасными. Сэр Юстас уже продумал условия своей капитуляции. Он намеревался признать короля Дэвида как сюзерена Нортумбрии и повторить свою присягу Матильде, если будут подтверждены его права на владение Алником. Я едва поверил своим ушам, когда он приказал мне сообщить эти условия предводителю скоттов.
– Почему вы собираетесь капитулировать? – протестовал я. – Там снаружи не больше пяти-шести сотен человек. Вероятно, нам удастся их прогнать. Но даже если и не удастся, то у скоттов нет никаких условий для длительной осады.. Мы можем просто пересидеть их.
– Глупец! – вскричал он. – Неужели ты думаешь, что это вся их армия? Норэм был взят…
– Здесь вся армия! – оборвал его я. – И уж разумеется, этой армии недостаточно, чтобы заставить меня поменять свое мнение о том, кому лучше управлять Англией.
– Заставить тебя поменять свое мнение! – бушевал сэр Юстас. – Кто ты такой, чтобы лезть со своим мнением, сукин ты сын?! Ты – мой наемник, но с этой минуты – уже нет, так как ты отказываешься выполнять мои приказы. Убирайся в свои казармы с глаз моих долой! Убирайся!
То, что он прочел на моем лице, заставила его побагроветь и я едва унес ноги со своим конем и оружием. Думаю, мне удалось ускакать на Барбе только потому, что сэр Юстас либо побоялся, либо постыдился отдать приказ моим солдатам остановить меня. А скотты видимо, такой легкой добычи были слишком удивлены, чтобы помешать мне, когда я скакал прочь, а может, просто решили, что одиночного всадника не стоит преследовать. Еще до того, как я почувствовал себя в безопасности, я уже начал думать, что же мне теперь делать.
Сэр Оливер, конечно же, осудил меня за то, что я бросил место службы й лишился средств к существованию. Несомненно, он бы посчитал, что меня не должно касаться, как поступят сэр Юстас с Алником. И в самом деле, моя честь никоим образом не была затронута. Я даже начал думать, что действительной причиной моей ссоры с сэром Юстасом, возможно, была просто скука, а его отказ продолжать военные действия означал для меня скуку и в дальнейшем. Чем больше я думал, тем больше остановился недоволен своим поступком и тем меньше мне хотелось добраться до Джернейва и предстать перед сэром Оливером, несмотря на начавшийся холодный дождь. Я развернул Барбе точно на запад, к Уорку, сказав сам себе, что сэр Оливер, должно быть, уже знает о наступлении скоттов и что ничего страшного не случится, если я переночую в Уорке и, кстати, предупрежу смотрителя замка, который принадлежит сэру Вальтеру Эспеку.
Меня спасла полная темнота, сгустившаяся к тому времени, как я въехал на вершину невысокого холма недалеко от крепости Уорк. Я был в полудреме, но руки инстинктивно натянули поводья и остановили Барбе. Мне понадобилось чуть больше минуты, чтобы осознать: что-то не так. И тогда я увидел желтые отсветы пообочь силуэта башни. Я смотрел через прорезь шлема прямо на замок, приподнятый насыпным курганом над окружающей местностью, но почти ничего не различая от утомления и вверил себя Барбе, который должен был сам найти безопасный путь. И вдруг я глянул вниз по склону холма и увидел источник отсветов. Уорк был опоясан лагерными кострами. Замок был осажден!
Я резко развернул коня на юг и вскоре чуть было не столкнулся с отрядом солдат. У них, похоже, не было намерений нападать; казалось, они кого-то искали. Мне удалось спастись, во-первых, благодаря тому, что я хорошо знал местность еще с тех времен, когда жил в Джернейве й сражался за сэра Оливера, и, во-вторых, потому, что Барбе, как бы ни устал все-таки был лучшим моим конем, чем любой из этого отряда. Но в то же время Барбе представлял для меня и величайшую опасность. Возможно, я еще быстрее спасся бы пешком, проскользнув среди деревьев, пока преследователи гнались бы за Барбе, да и до Джернейва было уже не далеко, но я не хотел и думать о том, чтобы оставить коня. Я действительно любил своего жеребца, однако этим причины не исчерпывались. Барбе был настоящим боевым рыцарским конем, и вряд ли я когда-нибудь мог бы позволить себе завести другого, если бы потерял его. Мой замечательный меч, доспехи и Барбе – главным образом Барбе – вот что выделяло меня из всех остальных воинов. И хотя, наверное, следовало бы преодолеть свой эгоизм и признать, что угроза Джернейву куда более важнее, чем моя лошадь, я этого не сделал.
Не буду останавливаться на ужасных подробностях погони под ледяным дождем. Все они меркнут в сравнении с тем горячим приемом, который мне оказала Одрис. Сэр Оливер не произнес ни слова упрека относительно моего побега из Алника. Он выслушал новости внимательно, ибо до тех пор и не подозревал, что шотландцы так близко – уже под Уорком. Однако я видел, что он был обеспокоен не только ими, но и моим появлением в Джернейве. Для Одрис – как и для меня, хоть я и старался скрыть это, – все происходящее было огромным удовольствием. Понимая, что вскоре мы должны будем снова расстаться и, что Одрис уже взрослая женщина, я сначала пытался соблюдать дистанцию, но Одрис оказалась и теперь не более управляемой, чем тогда, когда была маленькой девочкой. У нее была своя особая манера держаться: она всегда была приветлива и улыбчива. И в то же время я часто удивлялся утверждениям многих людей о том какая Одрис упрямая и своенравная и как она умеет добиваться своего.
Но в тот день я был только рад, что ей опять это удалось. Она настояла на своем и увела меня в свои комнаты. Сэр Оливер с этим согласился. Вначале меня это удивило, я всегда буду признателен сэру Оливеру за то, что он никогда не скрывал ни своих подозрений насчет нашей любви ни желания преуменьшить ее, позже я понял, что он хотел прежде всего удалить меня от посторонних глаз, а в башне Одрис меня как раз никто бы и не увидел. Но тогда меня просто распирало от удовольствия. Все эти двенадцать долгих лет мое сердце оставалось спокойным и равнодушным, ибо у меня не было никого, кроме Одрис, кто любил бы или желал бы меня любить.
К полному моему удовлетворению, в южной башне ничего не изменилось. С тех пор как я видел Одрис последний раз, она подросла на несколько дюймов, но лишь на несколько. Она осталась миниатюрным, волшебным созданием с волосами цвета позолоченного серебра, с самым радостным смехом и удивительно добрым сердцем. Ткацкий станок стоящий у окна, был намного больше, чем сама Одрис; вид пряжи наводил на мысль, что ткачество стало для нее серьезным занятием. На столе другой стороны окна лежала груда пергаментных свитков. Было ясно, что ненормальная склонность Одрис к писанному слову не ослабевала. Глядя не свитки, я вспомнил, как просто готов был убить Одрис, когда она заставила меня вместе с нею учиться читать и писать. Зачем, спрашивал я себя тогда, военному человеку разбираться в таких вещах? Если Одрис хочет забивать себе голову такой ерундой, то почему я тоже должен вязнуть в этом болоте?! Как я тогда страдал! Одрис учение давалось легко. И ткать она выучилась так же легко и естественно, как птица выучивается летать. И хоть она была на шесть лет моложе меня, ей, казалось, было достаточно один только раз просмотреть письмо, чтобы уже навсегда его запомнить. Перо в ее маленькой ручке летело страница за страницей, оставляя за собой изящные знаки. Моя же рука, огрубевшая и привыкшая лишь к оружию, не слушалась меня: чернила лились из пера и оставляли на бумаге какие-то бессмысленные пятна и черточки. Проклиная собственную неуклюжесть, я за урок ломал с десяток перьев. И мои мысли были такими же неповоротливыми, как и рука. В конце концов, я выучился писать потому что моя любовь к Одрис была сильнее моего негодования. Умение писать оказалось даже полезным для меня, но я никогда не получал от него удовольствия и— до сего дня прибегаю к услугам писца до тех пор, пока то, что я должен изложить на пергаменте, не оказывается настолько опасным или настолько милым моему сердцу, что стоит трудов взяться за перо самому.
Я снова и снова благословлял сэра Оливера в эту первую четверть часа, пока Одрис и ее немая служанка убирали мою комнату, а чуть позже я, похоже, всерьез расстроил его, хотя и не хотел этого. Я не мог это почувствовать: причина была в том, что Одрис все еще оставалась не замужем. Мы с ней чуть было не поссорились. Я считал, что ей нужно иметь мужа и как можно скорее. Это отложилось в голове у Одрис и вот спустя несколько месяцев привело к ссоре. В конце концов, все обошлось, но Одрис доставила сэру Оливеру немало огорчений, чего я никогда не мог себе представить.
Даже когда мы ссорились, душа моя пела. Любить и быть любимым вновь – для меня это было все ровно что воскреснуть. Тем горше было то, что удовольствие оказалось таким кратким. Уже на следующий день сэр Оливер приказал мне скакать на юг, чтобы доложить королю Стефану, что большая часть Нортумбрии в руках короля Дэвида.
В то утро сэр Вильям де Саммерфилд подошел к северной стене Джернейва и от имени императрицы Матильды приказал сэру Оливеру сдать крепость ему. Будь я на месте сэра Оливера, я бы рассмеялся в лицо Саммерфилду, но сэр Оливер был более мудрым человеком и потому вежливо ответил, что никому не отдаст Джернейва – ни мужчине, ни женщине. Таким образом, ответив хотя бы и вежливым, но открытым отказом на предложение короля Дэвида, сэр Оливер оказался в числе сторонников короля Стефана и мог сделать доброе дело, предупредив короля о приходе скоттов.
Я понимал, почему он выбрал меня в качестве, гонца: он хотел скорее избавиться от меня. Это делалось не для него самого, а ради Одрис. Тем не менее это причинило мне боль. Мне хотелось отогреться в теплых лучах любви Одрис. Только теперь я понял, каким холодным и равнодушным оставалось мое сердце все время, пока у меня не было о ком заботиться и кого любить. Я чувствовал, что, если бы побыл еще немного с Одрис, я мог бы оттаять и унести теплоту нашей любви с собой. И я вовсе не считал, что мое пребывание в течение нескольких недель в Джернейве представляло для Одрис какую-либо опасность. Напротив, я был уверен, что очень бы пригодился, случись какое-нибудь нападение. Я знал также и то, что гонец с плохими известиями порою становится козлом отпущения. Знал это и сэр Оливер, потому-то и отвел взгляд, когда я посмотрел ему прямо в глаза, услышав от него такой приказ. Он не взял свои слова назад, но предложил мне, абсолютно беззащитному человеку без родных и друзей, в случае необходимости искать покровительства у сэра Вальтера Эс-пека, а также сказал, что посчитал бы честью оказать мне какую-либо услугу.
На следующее утро, на рассвете, Одрис спустилась вниз, чтобы попрощаться со мной. Она подала мне темно-красный отороченный густым, мягким мехом великолепный плащ с капюшоном и тяжелый кошелек. Я сразу вспомнил свое первое с ней расставание и кошелек, который она подарила мне тогда и из-за которого до сих пор я чувствовал угрызения совести. Я взял его тогда из боязни обнаружить при сэре, Бернарде, который ждал меня, что Одрис, похоже, каким-то образом вскрыла сейф своего дяди. На этот раз сэра Бернарда не было. Я спешился с Барбе, крепко обнял Одрис и сказал:
– Ты невозможный ребенок. Где ты взяла такой плащ и этот кошелек?
И она тоже обняла меня и рассмеялась, хоть в ее прекрасных глазах застыли слезы.
– Это мои вещи, я соткала их сама. И ничего нет страшного в том, что я беру что-то из казны Джернейва, ведь я вкладываю в нее по крайней мере в десять раз больше.
Я провел рукой по плащу, понимал, что среди тел людей, которых я, возможно, встречу в королевском окружении, он мог сыграть намного большую службу, чем просто уберечь меня от холода. И все же я не хотел его брать у Одрис. А кошелек я просто оттолкнул в сторону.
– Мне он не нужен. У меня свой достаточно тяжел.
Пока я говорил, она отколола пряжку, на которой держался мой плащ, и бросила его на землю.
– Он весь испачкан! – воскликнула она. – Ты не можешь носить такой плащ, пока его не высушат и не вычистят.
Я покачал головой, но она уже надела на меня обновку. Я видел, как искренне она желала, чтобы я принял ее подарок, и поэтому поцеловал ее в лоб и уступил. Затем еще раз крепко прижал ее, подхватил с земли старую накидку и вскочил в седло, понимая, что еще секунда – и мы оба расплачемся.
В полдень, еще до того, как я остановился, чтобы перекусить, я обнаружил привязанный к моему ремню кошелек. Чертенок! Своими ловкими пальчиками она все-таки пристегнула его либо в тот момент, когда отвлекла меня своим нежным разговором, либо когда я в последний раз обнял ее. Я уже говорил, Одрис почти всегда умела настоять на своем. Когда я расстегнул кошелек с целью уложить понадежнее, что-то хрустнуло в моих руках. Это был клочок пергамента с такими словами: «Не отсылай это назад, возлюбленный мой брат. Воспользуйся этим, чтобы послать ко мне гонцов с новостями. Я не смогу больше засылать к тебе людей, ведь я не буду знать, где, ты, а без известий от тебя я умру от волнения.»
И хотя я не нуждался в деньгах и послал бы весточку Одрис, даже если бы оставался голодным, я решил не отправлять их назад. Жуя свой завтрак, я все время улыбался. Пусть она думает, что опять перехитрила меня. Когда она все забудет, я найду какую-нибудь необычную безделушку, что-нибудь подходящее для принцессы из сказки, и пошлю ей взамен. Придумав такое, я сразу успокоился.
Плащ Одрис оказался таким уютным и теплым, что я чувствовал себя окутанным ее любовью. Он как щит для меня. И даже то, что я был гонцом плохих вестей, уже казалось, не может причинить мне зла. Я уверен, именно сияющее великолепие этого красного плаща с темной меховой оторочкой выгодно завершало впечатление от моего рослого жеребца, серебристого блеска колодки арбалета, голубоватого сияния моей стальной секиры и потертой кожи на рукояти моего меча. Меч, секира, арбалет и конь означали, что я воин, а такой плащ свидетельствовал о том, что я богат. Мне пригодилось и то и другое, когда в полночь я прокричал стражникам, что у меня есть послание к королю, и мне открыли небольшие боковые ворота Оксфорда. Только из-за своей доброты король воздержался от наказания гонца с плохими вестями и даже предложил ему место в своем войске, причем почетное место собственного оруженосца.
Когда мне это сказали, я подумал, что король Стефан равен по великодушию всем богам и легендарным героям. Это был широкоплечий, сильный мужчина, с лицом, не поражающим красотой, но привлекательным, с высоким лбом, светло-русыми волосами, серовато-голубыми глазами, выразительным носом и четко очерченными губами. Нет, не внешность короля поразила меня, а его ответ на мои слова о своем происхождении. Я сразу сказал ему, что я просто-напросто сын путаны, который благодаря милости сэра Оливера выучился воинскому делу, а он рассмеялся и ответил, что это для него намного лучше, ведь в таком случае он может рассчитывать на мою абсолютную преданность. И я был предан ему, хотя он и не всегда верил мне. Был предан даже тогда, когда понял, что ошибся в своем первом впечатлении. Я ошибся не в его доброте. Будучи излишне щедрым, он зачастую с легкостью обещал то, чего не мог потом сделать. А главное, понятие гордости, чести у Стефана сильно отличалось от того, что я усвоил у сэра Оливера. Я научился держать язык за зубами, но только после того, как несколько раз чуть не угодил в тюрьму либо в изгнание. Фактически именно доброта короля спасала меня от его же гнева. И разве не понятно после всего этого, почему я любил Стефана и люблю его до сих пор?
Я нес службу при короле, когда встретил Хью Лайкорна. Несмотря на его странную внешность, он сразу понравился мне, и мы вскоре очень подружились. От него я узнал, что он был первым, кто принес вести о вторжении короля Дэвида. Но именно с моим приездом, получив подтверждение этой новости, король Стефан отложил все другие свои дела и повернул армию на север, чтобы прогнать скоттов. Тогда у меня не было возможности продемонстрировать свою воинскую доблесть. Скотты оттянули войска еще до нашего прихода, и Стефан пользовался случаем, чтобы проявить себя мудрым, справедливым правителем с добрыми намерениями. Зная эти земли и местные обычаи, я мог ему помочь, и он искренне был доволен мной и несколько раз говорил, что поступил действительно мудро, взяв меня в свое окружение.
Лишь одна вещь омрачала эти ясные солнечные недели моей жизни. (Я слышу смех, ибо все знают, что Стефан заключил мир с Дэвидом в феврале, а это обычно влажный, порою снежный и особенно холодный месяц в северных землях. Я не помню, какой была тогда погода. Знаю только, что для меня небо оставалось чистым и сияло солнце.) После утверждения под присягой результатов переговоров Стефан совершил объезд замков и крепостей в северных графствах и везде без обид и давления подобрал из своих людей мужей для наследниц владений и опекунов для сирот. Тучи начали сгущаться, когда я узнал, что Стефан собирается и Одрис причислить к тем девушкам, которым он подбирал мужей.
Но вскоре эти тучи рассеялись. Одрис в присутствии короля назвала меня «братом» и, как только меня увидела, бросилась в мои объятия – таким уж непосредственным созданием она была. И тогда, как объяснил мне Хью, к моему ужасу, замужество Одрис стало для короля бессмысленным, ибо Стефан решил, что, если понадобится, он сможет управлять Джернейвом непосредственно через меня. Но когда моя неприязнь к самой идее, что я мог бы способствовать отобрать у Одрис Джернейв, улеглась, я вдруг, и даже как-то с удовольствием, решил не мешать в этом королю. Если бы это произошло, подумалось мне, я мог бы видеть Одрис счастливой в замужестве и тогда уж найти себе службу где угодно, в другом месте.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?