Текст книги "Пламя зимы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/plamya-zimy-2503.jpg)
Автор книги: Роберта Джеллис
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
В любом случае мне не нужно вмешиваться. Хью и Одрис сами все решат. С тихой радостью я наблюдал, как Одрис привязывалась к Хью. Она не изменила своей привычке держаться холодно с чужаками, но Хью уже слышал ее смех, видел ее сердечность и ласковость, а это действовало на него подобно пьянящему аромату, в котором тонет разум. Я видел, как бедный Хью утопал, но я ничего не говорил ему. Я думал он не нуждался в напоминаниях о том, что наследница, подобная Одрис, не для таких, как он. Я не говорил о Хью и с Одрис, полагая, что она любезничала с ним только ради меня. Я очень рад, что у меня не возникло ни малейшего подоарения в том, что Одрис нашла для себя новый объект обожания. Мои страхи ничего бы не изменили, а, наоборот, только добавили бы трудностей Одрис и Хью. Но я вынужден был себе признаться, что никогда не видел более подходящей друг другу пары.
Однако Одрис и Хью поженились не скоро. Прошло еще два года, пока их желания осуществились. Я ничего об этом не знал. Этот чертенок Одрис ни разу, ни в одном письме, не обнаружила своих надежд. И Хью тоже ничего не говорил мне, хотя мы в тот год вместе участвовали в осаде Эксетера. Он вовсе не старался обмануть меня. Просто в то время он не мог и мечтать о том, что Одрис влюбится в него так же, как и он в нее. К тому же мы оба были слишком заняты – сначала самим сражением, а позже той напряженностью, тем недовольством, которые появилось среди присягнувших королю.
Мне кажется, Стефан надеялся, что сдача Эксетера положит конец всякому дальнейшему сопротивлению и позволит ему укрепить власть над своими баронами. Лорд Эксетерский Бриан де Редверс был одним из немногих, кто не пришел присягнуть на верность и не засвидетельствовал своего почтения королю на королевском приеме в честь Великой Пасхи в 1136 году. Хотя Стефан любезно простил всех, кто не пришел на его коронацию в декабре 1135 года, он ясно дал понять: он ждет, что все посетят его на Пасху. В конце концов даже Роберт Глостерский, единокровный брат императрицы Матильды, отдал должное королю. После приказа Стефана Редверсу сдать королевскую крепость при Эксетере Редверс предложил-таки королю свою присягу, но тут уже отказался Стефан. Он был доволен, что появился человек, сопротивление которого сломлено, и это будет хорошим уроком для других.
Сейчас, спустя столько лет, бессмысленно описывать ошибки и просчеты, сделанные под Эксетером. Я должен только сказать, что под влиянием Роберта Глостерского король Стефан предложил Редверсу слишком уж великодушные условия сдачи крепости. Это послужило поводом к серьезной ссоре между Стефаном и его братом, епископом Винчерским, во время которой епископ нанес Стефану оскорбление, которое тот никогда не простит: он сказал, что Стефан оказался, как и его отец, трусом. Вдобавок, мне кажется, тот факт, что король побоялся обидеть Глостера, навел Вильяма Ипрского на мысль раз и навсегда избавиться от лорда Роберта. Поэтому произошло ипрское покушение на Глостера, которое в конечном счете и привело к утрате Нормандии.
Я уверен, что король считал именно Вильяма Ипрского виновным в провале нашего похода в Нормандию. К тому же Валеран де Мюлан постоянно напоминал королю об оскорблении, нанесенном лордом Винчестером. Мне не нравилось, что Валеран имел такое влияние на короля. Он был прекрасным воином, но я не мог забыть, как он предал короля Генриха. Кроме того, он был слишком честолюбивым и слишком заботился о своей собственной выгоде. Я знаю, что большинство из тех, кто окружил короля, думали в первую очередь о своих собственных интересах, и меня, к моему стыду, можно было тоже обвинить в этом, но Валеран был еще и недальновидным и надменным, и это делало его советы просто опасными. Я думаю однако, что именно Валеран убедил Стефана вернуться в Англию для подготовки к защите северных графств от нового вторжения скоттов. Скорее всего, он догадался, что сам король не нашел бы на это время, и захотел разбить скоттов, чтобы возвысить себя еще больше в глазах Стефана.
Король назначил регентшей королеву Мод, но Валеран, будучи невысокого мнения о женщинах, видимо, посчитал (вот уж что мне никогда бы не пришло в голову), что Роджер, епископ Солсберийский, королевский верховный судья, и другие государственные лица будут игнорировать ее и придерживать решение всех дел, за которые они сами не отважились бы браться, до королевского возвращения. Лорд Солсбери вполне мог управлять страной, так как он был регентом при короле Генрихе, но Стефан никогда особо не доверял ему (я полагаю, из-за того, что епископ был все-таки человеком Генриха и, более того, даже опасался, что Солсбери скрывает свои симпатии к Матильде. Игнорирование Мод, которое шло со стороны Солсбери проста оттого, что он был очень занят, раздражало короля.
Все мои симпатии принадлежали Стефану. Но я чувствовал, что его решение не идти дальше границ Вестминстера было ошибкой: следовало двинуться на север, чтобы встретить наступление короля Дэвида.
Ничего плохого не было в том, что Солсбери настоятельно требовал, чтобы Стефан занимался всеми государственными делами – актами, законами, займами, но это отнимало у короля много времени. Поэтому когда Валеран отправил королевскую пехоту на запад в Камбрию и вытеснил скоттов на восток, в руки нортумбрийских баронов, очень не любивших шотландцев, король не смог, как намеревался, последовать за ним через несколько дней с конным войском. Прошло почти три недели, пока мы двинулись в путь.
К счастью, мы не очень-то понадобились как военная сила. Быстрое продвижение войска Валерана через земли Камбрии предупреждало любое наступление или сопротивление в этом графстве. Когда мы встретили армию Валерана в южной – Шотландии, мы узнали, что он освободил Уорк из осады, и обнаружили среди убитых и заключенных в тюрьмах много людей из Камбрии. Для Стефана это было последней каплей. Служба этих людей Дэвиду против него, Стефана, после присяги, данной ему в 1136 году, сделала их явными бунтовщиками. Этого королю было более чем Достаточно, чтобы лишить их (или их наследников, в случае если сами бунтовщики погибнут в бою) владений и раздать эти земли своим верным слугам.
Итак, мы повернули на запад, вновь опустошая северную Шотландию. Все это уже почти изгладилось из памяти. Я понимаю, зачем сжигались деревни и забирались запасы еды и скот, но я не мог спокойно смотреть на мучения бедных простых людей, когда разрушали их дома, когда насиловали женщин и уводили детей. Я знал также, что впереди их ждали еще большие страдания: гибель от голода, холода и боязней в суровые зимние месяцы. Поэтому я испытал огромное облегчение, когда мы повернули на юг, назад в Камбрию. Здесь мы продвигались медленно, и Стефан запретил беспричинное уничтожение. Он хотел посетить каждую крепость, каждое большое поместье и потребовать от всех, кто не примкнул к Дэвиду, повторения присяги и клятвы верности ему, Стефану, данных в 1136 году. От сторонников тех, кто был убит или взят в плен при вооруженной осаде Уорка, король требовал полного повиновения. Он оставлял им лишь жизнь, одежду, что была на них, и их оружие и отправлял в изгнание. Эти суровые условия охотно принимались: на долю теперь уже беспомощных мятежников гораздо чаще выпадали испытания и пострашнее. Армия короля оставалась многочисленной. Никакая крепость, никакое поместье не имело ни малейшей надежды противостоять ей, и поэтому все они сдавались сразу без боя, кроме одной-единственной крепости, которая и была взята приступом.
Как я ни напрягаюсь, я не могу припомнить ничего примечательного при взятии поместья Улль. О, я, конечно, помню, что Стефан назначил меня руководить штурмом. Стефан был исключительным воином. Это было очень здорово – сражаться рядом с ним. Еще в Нормандии король взял две небольшие крепости, и я тогда получил от него несколько комплиментов насчет моей силы и мастерства. После того как король и я, оказавшись почти полностью изолированными от нашего отряда и, попав в окружение во дворе второй башни отбивались вдвоем, чтобы не оказаться в плену, Стефан сказал мне что-то насчет титулования меня рыцарскими званием. Но, кажется, тут он не забыл и мое мастерство и, обойдя вниманием своих более знатных лордов, назвал командующим атакой меня. Никто не возразил. От легкой победы всегда получаешь мало удовольствия, и сама награда как-то теряет ценность. К тому же не похоже было, чтобы Улль оказался богатой добычей. Да и в любом случае, поскольку присутствовал сам король добыча предназначалась ему для раздела. Так или иначе, мое назначение не послужило поводом ни для чьей зависти. Нет нужды вспоминать все подробно. Все, что я помню, – это мое удивление людям Улля, которые пытались сопротивляться. Их было слишком мало, чтобы защитить это поместье. Во время первого же штурма мы взяли стены крепости, и я не могу вспомнить, чтобы хотя бы один солдат короля получил ранение большее, чем синяк. Затем я приказал открыть ворота для торжественного въезда Стефана. Внутри не было никакого замка. Строения поместья предназначались только для проживания, а не для защиты, поэтому я и не беспокоился о безопасности короля. И все же после того, как тараном вышибли дверь, я вскочил в главный зал первым. Внутри не оказалось ни одного мужчины. Я увидел только группу причитающих женщин, прильнувших к одной, которая, казалось, настолько оцепенела от ужаса, что не могла и плакать. Я покинул поместье еще поспешнее, чем туда въезжал и думал тогда, что это конец истории, но не тут-то было. Через восемь месяцев король приказал мне жениться на леди Мелюзине Улльской.
ГЛАВА 4
Мелюзина
Так как для всех нас, за исключением бедняжки Милдред жизнь была спокойной и приятной, то новости о смерти короля Генриха в Нормандии, привезенные сэром Джеральдом Эфингом из его путешествия в Карлайл, явились для настоящим потрясением. Король Генрих умер первого декабря. Не прошло и двух недель, как его племянник Стефан Блуазский прибыл в Лондон. Лондонцы провозгласили его королем. А его брат Генрих, епископ Винчестерский, убедил Роджера, епископа Солсберийского юстициария Англии, признать Стефана монархом. Все это, по рассуждению сэра Джеральда, могло быть и не столь важно, но Солсбери и Винчестер, объединившись, уговорили Вильяма Пон-дель-Арша передать в руки Стефана королевскую сокровищницу. Теперь у Стефана появились средства оплатить наемную армию, которую его жена двинула морем из Фландрии. Архиепископ Кентерберийский, по согласию с епископом Лондонским, не колеблясь более, двадцать второго декабря короновал Стефана в Вестминстере. Папа стоял, раскрыв рот, как пойманная рыба, и не отрываясь смотрел на сэра Джеральда. Магнус, помедлив мгновение, пожал плечами.
– Что ж, все к лучшему, – сказал он равнодушно, – значит, Матильда не будет королевой.
Папа обратил на него удивленный взгляд.
– Но Стефан поклялся! – воскликнул он. – Он спорил за право присягнуть Матильде раньше Роберта Глостерского и добился этого.
Магнус был самым умным из моих братьев, но отнюдь не самым покладистым. Мне не всегда удавалось провести его. Нередко я оставалась в недоумении: действительно ли он одурачен мной или уступил мне только потому, что то, чего я хотела, соответствовало каким-то его личным целям. Магнус вновь пожал плечами и улыбнулся.
– Это очень разумно с его стороны. Теперь, когда Стефан защищен величественным согласием трех епископов и одного архиепископа, вряд ли кто-нибудь посмеет волноваться о нарушении той клятвы. Не так уж плохо иметь умного короля.
– Но очень плохо иметь бесчестного короля, – вновь возразил отец и добавил: – Я не любил Генриха, но его слову можно было верить. А кто поверит обещаниям клятвопреступника?!
– А ты больше доверяешь женщине? – спросил Магнус, и его губы скривились. – Ты думаешь, Матильда более верна своему слову, чем Стефан?
Я возмутилась. Не могу сказать, что я всегда избегала двуличности по отношению к отцу и братьям, коль скоро их слепая любовь и опека сковывали мой разум и свободу. Но я никогда не нарушала обещаний и не понимала, почему слово женщины заслуживает меньшего доверия, чем слово мужчины.
– Почему ты полагаешь, что леди Матильда не сдержала бы своего слова? Или она не сможет более честно следовать планам своего отца, чем его племянник, который уже нарушил присягу? – горячо спросила я, не подумав, достаточно ли хорошо знаю характер Матильды.. А затем, заметив, как обескуражены мужчины, я поняла, что коснулась туманной темы благосостояния королевства, которая так часто занимает умы мужчин, когда они должны беспокоиться о своих собственных делах, и добавила: – Я полагаю, вы говорите о возможности того, что земли Виза, Райдела и Эфинга будут отобраны королем и пожалованы кому-то другому?
Отец потрепал меня по щеке.
– Тебе нечего беспокоиться, цыпка. Ты можешь быть уверена: я найду тебе мужа с безопасной должностью, но только не завтра, ладно, любовь моя? Ты нужна здесь, в Улле, а мы должны разобраться, что принесет эта узурпаторская заявка на трон, перед тем, как я выберу тебе жениха.
– Не следует говорить «узурпатор» о короле, которому удалось заплатить армии наемников, поддерживающей его притязания на трон, – заметил Магнус.
Отвернувшись от меня, отец бросил в ответ несколько резких замечаний, но я уже потеряла интерес к дискуссии, ибо знала, что от нее все равно не будет никакого проку. Я слышала все, что сказал сэр Джеральд, значит, мне было известно положение вещей. Я познакомилась с мнениями отца и Магнуса и знала, что они станут тем тверже, чем дольше продлится спор: в Улле был упрямый народ. Если мне когда-нибудь понадобится свести их вместе и добиться чего-либо, я уже располагала информацией, чтобы действовать определенным образом: размышлять или обсуждать, просить или плакать. Я почувствовала, что могу позволить себе обратиться мыслями к более личной теме – моему замужеству.
По закону церкви – закону, написанному, конечно, людьми, – девушка может быть выдана замуж в двенадцать лет. Я узнала это от монаха, приезжавшего предложить мне партию с соседом, который давно разменял пятый десяток, но все еще не имел наследника. Это было как раз после моего двенадцатилетия и монах сослался в ответ на протест папы, заявившего, что я еще слишком юная. (Вообще-то я уверена, что папа никогда не думал о моем возрасте. Я оставалась для него малышкой и после того, как достигла высоты мужчины среднего роста.) Монах прочитал даже папе целую лекцию о природе и долге женщины.
А это уж совсем разозлило отца (не потому, что он думал о женщинах вообще, а потому, что речь шла обо мне), и он закричал:
– Я сказал, что моя дочь еще слишком юная, и вне зависимости от мнения церкви я хозяин жизни моей дочери!
Монах же разглядывал меня так, что даже я догадалась, кого он предполагает сделать отцом наследника нашего соседа. Это еще больше усилило папин гнев. Монах явно испугался. Запинаясь, он стал говорить о том, какой хороший отец мой папа, и убеждать отца, будто церковь, устанавливая брачный возраст в двенадцать лет, имеет целью лишь защиту дочерей от менее добрых и внимательных отцов. Церковь, говорил монах, заботится, чтобы девочек не выдавали замуж в девять-десять лет или даже в три-четыре года, а ни в коей мере не вынуждает девушек принимать поспешные решения. В этот момент мама, которая всегда была против необоснованных оскорблений и никому не позволяла измерять степень любви моего отца ко мне, заметила, что она плохо себя чувствует и, поэтому мое присутствие в Улле просто необходимо.
Были предложения и после этого. Мама умерла, но я все равно была нужна в Улле. Вначале я думала, что мой отец скоро женится второй раз и тогда я смогу уговорить его найти мне жениха. Но как только поместье перешло под мое единоличное управление и я приспособилась нести это бремя на своих плечах, то не могла и представить себе, что стерплю здесь еще одну хозяйку. Уже в четырнадцать-пятнадцать лет я настолько чувствовала себя главной распорядительницей, что мысль о второй роли была для меня просто абсурдной. Но папа не проявлял интереса к повторной женитьбе. Тогда я об этом не думала, но сейчас задаю себе вопрос: неужели он дорожил моей матерью больше, чем мне это виделось? Что касается меня, то я была вполне довольна ролью хозяйки Улля.
Папины сообщения о том, что он выпроводил очередного свата, доставляли мне больше облегчение, нежели огорчение. Чаще он вообще не упоминал о предложениях. Однако после того, как Магнус женился на Винифриде, отец вновь стал заговаривать и о моем замужестве – всегда с извинениями за свою медлительность в устройстве этого дела. Я знала, что он не хочет расставаться со мной, но чувствует себя виновным, ограничивая мое право стать женой и матерью. Конечно, я могла бы его успокоить, заявив, что вовсе не хочу выходить замуж, но… не была в этом уверена. Наблюдая отношения Дональда и Милдред, я чувствовала непреодолимое желание испытать самой все очарование любви. А когда я видела гордость и удовольствие Винифриды, то не могла не задуматься: может быть, я упускаю что-то важное в своей жизни? И вот теперь, когда отец упомянул про замужество, – мне это было куда интереснее, чем последствия коронации Стефана. Как это я сразу не смогла догадаться, что из одного следует другое?
Постепенно наша жизнь стала меняться. Известие о Стефане сэр Джеральд привез после Крещения. Очень скоро вслед за тем королевский посланник потребовал разрешения на въезд в Улль. Это был человек не от Стефана, а от короля Дэвида. Сначала он сообщил нам, что Карлайл сдался Дэвиду во имя императрицы Матильды. Потом заявил, что король Дэвид желает получить папино обещание поддержать дочь короля Генриха против узурпатора Стефана в ее полноправном желании занять трон Англии. Отец вознамерился немедленно дать такое обещание, но Магнус сделал мне знак, и я, увела посланника под крыло женских забот. Этот человек устал и замерз. Его следовало обогреть и накормить. Однако вместо того, чтобы проводить посланника в гостевой дом и лично проследить, как его там устроят, я перепоручила его Винифриде, а сама смогла вернуться в зал. Случилось то, чего я боялась: папа с Магнусом сцепились из-за только что полученного предложения. Папа клялся, что не нарушит своей присяги Матильде, а Магнус уверял, что отец всех нас погубит, пытаясь противостоять растущей власти Стефана.
Обычно я не вмешивалась в споры отца и братьев. Взаимная любовь не позволяла им причинить вред друг другу. Громкая ссора, казалось, доставляла им просто удовольствие. Но упрямства им было не занимать, и, когда ссора выглядела серьезной, я вносила мир в их отношения. Потом я объясняла тому и другому, что считаю правильным.
Но на этот раз я стояла в молчании, дрожа от внутреннего холода. Я знала, что сейчас ни мои слезы, ни просьбы не смогут изменить папины намерения. И в то же время я чувствовала, что правда на стороне Магнуса. Он, как и я, был уроженцем Улля и не особо беспокоился о том, кто нами управляет (шотландцы или норманны), – лишь бы сюзерен был справедлив. На первое место Магнус ставил безопасность наших земель. И вдобавок он говорил чистую правду: Камберленд представлял интерес для королей Англии со времен. Вильяма Первого. Дэвид был сюзереном моего отца, но в то же время только вассалом английской короны.
Как бы отвечая на мои мысли, отец огрызнулся:
– Я не клялся Дэвиду, как королю Шотландии, но я клялся Матильде. А она законная королева.
– Она слишком опоздала со своими требованиями, – холодно ответил Магнус. – Ни одна человеческая рука не сможет стереть святого помазания с чела Стефана. Прав или не прав был архиепископ Кентерберийский, когда увенчал Стефана короной святого Эдуарда, не нам судить. Стефан – король Англии. Никакая клятва Матильде не в силах этого изменить. Она только может лишить нас наших земель, когда Стефан придет сражаться с шотландцами.
– Я поклялся…
– Ты освобожден от этой клятвы верховными священниками Англии! – воскликнул Магнус. – Ведь они тоже клялись, не так ли? Ты ведь не хочешь видеть Матильду на троне?
Отец пожал плечами:
– Какая разница, кто правит Англией? – Если Матильда займет трон, Дэвид снова будет нашим сюзереном. Королевы досаждают нам меньше, чем короли. Здесь нет сокровищ, нет богатых тканей, следовательно, у нас нет причин бояться, тем более что мы поклялись ей еще тогда, когда она не была сильной…
– И поэтому ты объявляешь нас врагами сильнейших! – перебил взбешенный Магнус. – Я тебе говорю, что Матильда никогда не займет трон, а Дэвид никогда не будет владеть севером. Если он ограничится взятием Камберленда, Стефан сможет позволить себе игнорировать это: ведь никто или почти никто не будет там возражать против правления Дэвида. Но Дэвид собирается также покорить Нортумберленд, вот там-то будут сопротивляться и взывать к Стефану. И Стефан придет. Он не отважится начать свое царствование с отказа помочь вассалу, атакованному чужим королем.
Папа, уступая, проворчал, что Магнус прав и с силой ударил ногой чурбан, торчащий из очага. Фонтан искр поднялся до черных балок крыши. Она не могла вспыхнуть, но часть угольков, попавших за каменные плиты, ограждающие огонь, воспламенила сухой тростник. Я затоптала угольки, тлевшие около меня, а слуга бросился тушить остальные.
Отец угрюмо взирал на струйки дыма над угольками, которые затаптывал слуга.
– Я всю жизнь ожидал этого вызова, – наконец произнес папа, – и не повернусь к нему спиной. – Кто знает, – добавил он, пожав плечами, – Дэвид вполне может победить.
Магнус, разозленный словами отца, не ответив, выбежал из зала. Прежде чем слуга закрыл дверь, в гневе оставленную Магнусом распахнутой, я услышала его приказ подать лошадь. Отец не поднимал глаз, чтобы не смотреть ему вслед и не встречаться со мною взглядом. Последнее было доказательством того, что мои опасения не вполне обоснованны: папа знал, что он поступает неправильно, что король Дэвид не может стать победителем.
И он им, конечно, не стал. Все случилось так, как и предвидел Магнус. Король Дэвид вторгся в Нортумберленд, и бароны этих графств воззвали к Стефану о помощи. Когда Стефан штурмом взял север с целью выдворить оттуда шотландцев, король Дэвид понял, что он проиграл, и сдался без битвы.
Не сразу нам довелось испытать горькие плоды этой папиной лояльности.
Когда в марте 1136 года папа вернулся в Улль, он привез несколько тяжелых золотых нарукавников и великолепное ожерелье с рубинами и алмазами, прекрасное, как и все, что носила леди Матильда. Он подарил его мне. Я улыбалась, поблагодарила его и старалась выглядеть довольной. Я знала, что иное мое поведение обидит его, но в глубине души содрогалась от ужаса. Я понимала, что драгоценности награблены. Это одна из основных причин, по которой мужчины так любят войну. Я представила их, срывающих украшения с женщин, которые, может быть, потеряли уже большинство ценностей.
Мне также внушало омерзение то, что папа был внешне так весел, не смотря на поражение своего сюзерена Дэвида. Мне казалось, что причиной его хорошего настроения стала прибыль. Он привез домой коней и доспехи. Я думала, что он привез не только драгоценности, которые подарил мне, но и золотые и серебряные монеты. Однако я ошибалась.
Как только вызвали Дональда и он приехал из Терла, папа объяснил, почему он так доволен. Мы узнали, что условия мира, которые предложил Стефан, оказались мягче, чем мы могли предполагать. Не желая наказывать Дэвида, Стефан позволил ему контролировать Карлайл и некоторые другие земли. К сожалению, Улль и новые поместья не входили в число этих земель, но папа просил короля Дэвида обменять наши поместья на другие, на побережье, так, чтобы он был нашим сюзереном.
Король Дэвид согласился удовлетворить папину просьбу. Но, видимо, у него не было времени предложить обмен королю Стефану, потому что в апреле папа был приглашен в Оксфорд для принятия присяги верности королю Стефану. Я боялась, что он откажется, но когда я поведала свои страхи Магнусу, тот рассмеялся и уверил меня, что папа обязательно поедет. Присяга не повлияет на передачу земель, если у Стефана не будет причин для отказа. Он может в любое время освободить папу от клятвы. Я успокоилась, и все же мои опасения не рассеялись, хотя для них и не было причин. Отец съездил в Оксфорд и вернулся очень довольный. Король принял его почтение, не проронив ни слова о его связи с королем Дэвидом и не произнеся никаких угроз и замечаний. Однако меня терзало какое-то предчувствие. Однажды я попыталась предупредить отца, «то видимое безразличие короля к его нелояльности может быть ловушкой. Но он только рассмеялся надо мной и посоветовал не забивать свою хорошенькую головку мужскими заботами: в любом случае Стефан уехал в Нормандию, так что никакая опасность нам не угрожает.
Эти папины легковесные уверения на время успокоили меня. Однажды я услышала папину с братьями беседу о возможности захвата Нортумберленда королем Дэвидом во второй раз, поскольку Стефан уехал, и поняла, что рано или поздно Стефан вернется. Но тогда это не очень-то взволновало меня, так как у меня были серьезные беспокойства, более близкие моему сердцу. Бесплодие Милдред довело ее до отчаяния. Винифрида была счастлива только благодаря своей недалекости. Даже я, а я никогда не рожала, понимала, что Винифрида выглядит не так, как должна. Ее ноги опухли, ей было тяжело дышать, и она ходила только из своих комнат в зал. Акушерка была недовольна ее состоянием и пыталась извлечь ребенка раньше времени. Винифриде становилось все хуже. И только когда ребенок перестал двигаться, она поняла, что что-то не так. С каждым днем она все больше слабела и, в конце концов умерла, отравленная мертвым ребенком внутри ее.
Мы огорчились, но, я боюсь, не очень сильно, даже Магнус, который согласился, чтобы как только Винифрида будет прилично похоронена, папа нашел ему другую жену. Бедняжка Винифрида была слишком доброй и простодушной, чтобы быть заметной фигурой в нашей кипящей страстями непостоянной семье. Мы с Милдред пролили горькие слезы, но, увы, не о Винифриде, а о потере наследника Улля. Если бы Винифрида родила сына, папа и Дональд были бы очень довольны. Они оба были бы рады, если бы ребенок Магнуса наследовал наши земли, так как не допускали и мысли о том, что другая кровь, кроме нашей, будет править ими. Смерть Винифриды обострила переживания Милдред из-за неспособности иметь ребенка, хотя ни папа, ни Дональд не упрекали ее.
Я думаю Милдред старалась убедить Дональда отречься от нее, хотя она не призналась мне в этом. Во всяком случае Дональд стал меня спрашивать, что о нем думает Милдред и не нашла ли она другого мужчину. Я ж не сразу догадалась, что питает его ревность. А сообразив, не осмелилась сказать об этом Милдред. Она была намного старше меня, и, несмотря всю нашу любовь, у нее было что-то сугубо личное, что запрещало мне вмешиваться туда, куда меня не просят. Но я предупредила ее: что Дональд чувствует, что она недовольна им. Как я потом сожалела об этом! Она старалась улыбаться Дональду, и от этого ее состояние становилось еще тяжелее, пока не стало совсем безнадежным. Если так, то я убила свою возлюбленную сестру.
Я думала, что она воспрянет духом, когда папа привез домой Кэтрин для Магнуса. Но менее чем через год Кэтрин подхватила лихорадку и летом 1137 умерла. Я не сразу осознала это, а осознав, почувствовала скорее облегчение, чем огорчение. Кэтрин была упрямая и сварливая женщина, и я боялась, что она будет управлять Уллем, – так как жена сына имела на это больше прав, чем младшая дочь хозяина дома. Словом, я не огорчилась, когда избавилась от нее. По крайней мере отпала необходимость просить отца отослать ее в поместье Магнуса, который будет вынужден проводить там с ней часть своего времени и выдерживать ее злословие.
Это случилось после того, как папины предложения девушке из Кесвика, были со слабыми извинениями отвергнуты. Папа предлагал Дональду оставить Милдред. Они серьезно поссорились, Дональд с пылом, граничащим с настоящей ненавистью. Это был первый раз, когда так резко испортились отношения между отцом и средним из его сыновей. Я помирила их, но это был нелегкий мир. После этой ссоры Дональд стал редко приезжать в Улль. Я, когда могла, ездила в Терл, но зимой дорога через горы стала предательски опасной. В ноябре буря следовала за бурей, и папа запретил мне даже пытаться ездить туда. Но помня какие были глаза у Милдред, когда я видела ее в последний раз, я однажды все же поехала. В тот день, казалось, солнце вот-вот проглянет сквозь бегущие облака. Но я не доехала до Терла. Сильный порыв ветра налетел со стороны Черного Утеса и сбил мою лошадь. Бог знает, что нас спасло, но мы с Кусачкой отделались только синяками. Однако я приняла это как предупреждение.
Может быть, мой недостаток мужества, моя неспособность к самопожертвованию во имя любви отняли у Милдред последнюю надежду. Я не должна верить в это, так же как не должна верить в то, что приезд на празднование моего дня рождения убил моих братьев. Я твержу себе снова и снова, что это один из них привез с собой инфекцию. Может быть, это и так, а может, и нет, но в Улле не было инфекции до их приезда. Что касается Милдред, то я не знаю, осуществила ли бы она свой замысел, если бы я добралась до нее в тот день. Но я повернула назад. И возможно, она лишила себя жизни именно потому, что в тот день мне не хватило мужества двинуться дальше. Как бы то ни было, но с тех пор, как я узнала, что Милдред умерла именно в тот день, когда мне не удалось добраться в Терл, я испытываю постоянную горечь.
На следующий день, после обеда, Дональд с Милдред на руках приехал в Улль. Мы с папой выбежали встречать его, но меня охватил такой ужас, что я едва могла передвигаться. Он держал ее бережно закутанную в свой плащ, и еще до того, как я увидела лицо Дональда, я поняла, что Милдред умерла. Уже не было необходимости бежать к Милдред, и все же я заставила себя двигаться вперед, боясь, что брат всю свою горечь и тоску обрушит на папу. Но Дональд сам был едва жив и почти лишился рассудка. Он ни в чем не винил отца. Похоже, он вообще не предполагал, что Милдред покончила жизнь самоубийством.
Когда папа снял его с лошади, Дональд все еще прижимая к себе Милдред, рассказал нам, как сначала обнаружил ее лошадь, пасущуюся на небольшом поле, где воды Терлоуотера ласкают берега, а потом увидел Милдред плавающей в небольшом горном озере. На ногах лошади была тина, и Дональд решил, что лошадь поскользнулась на крутом склоне холма и сбросила Милдред, а она, потеряв сознание скатилась в озеро и утонула. Наконец мы уговорили Дональда отпустить ее. Я одна обмыла Милдред и причесала. Я не обнаружила ни одного синяка или отметины на ее теле и голове.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?