Читать книгу "Стрела, монета, искра"

Сельчане обступили барона Филиппа Лоуферта в его алом петушином камзоле с золотыми вензелями, обнажили головы, низко поклонились. Кто-то опустился на колени, и остальные последовали примеру. Филиппа окружило кольцо коленопреклоненных фигур, уткнувшихся лбами в землю. Имперский наблюдатель не выказал никакого удивления и принял почести в свой адрес как должное.

– Здравия вам, люди, – пробасил он с важностью.

Один из сельчан разогнулся – это был седовласый старичок в замшевом жупане, держащий в руке роскошную беличью шапку. Он обратился к Филиппу с глубоким почтением:

– Меня зовут Ховард Катрина Вильям, я имею честь занимать место старейшины Спота. От имени всех жителей я премного приветствую вашу светлость, желаю предолгих лет здравия и процветания вам, вашему славному отцу и милостивой матери, и прекрасной сестре.

Видимо, старейшина Ховард являлся лучшим оратором к востоку от Кристальных гор. Несколько мужиков даже подняли головы, чтобы лучше расслышать речь старейшины. Филипп Лоуферт ответил с благосклонной улыбкой:

– И я, в свою очередь, желаю вам благополучия, охотничьих успехов и богатых наделов… то есть уловов. Я глубоко польщен вашими словами, старейшина Ховард. Вы словно бы обучались красноречию в университете. Вот только немного ошиблись: у меня нет сестры.

Эрвин не спешил вмешиваться в беседу – он от души развлекался, наблюдая за Филиппом, готовым вот-вот лопнуть по швам от важности, и за старейшиной, чье лицо выразило сильное замешательство, а затем – испуг.

– Ваша светлость, как же!.. – прошептал Ховард Катрина. – Нет сестры? Что вы такое говорите?!

– Говорю нет – значит, нет. Уж мне-то виднее, сударь.

– Неужели леди Иона… о, боги! Ваша светлость, я глубочайше соболезную…

Не найдя, что еще сказать, старичок покраснел и согнулся в поклоне до самой земли. Эрвину стало его жаль.

– «Ваша светлость» – это обращение к герцогу. Филипп Дорис Лаура, с которым вы беседуете, носит титул барона. Если вам нужен герцог, то я к вашим услугам. Мое имя – Эрвин София Джессика рода Агаты, лорд Ориджин.

Поняв свою ошибку, сельчане принялись кланяться Эрвину с двойным усердием, а старейшина изверг фонтан многословных извинений и приветствий. Ориджин взмахом руки прервал все это.

– Его светлость герцог Десмонд шлет вам дары. – Молодой лорд бросил старику мешочек серебра, и Ховард начал было благодарить, но Эрвин продолжил: – Это – малая часть, прочие дары отправлены кораблем, который должен встретить нас здесь, в Споте. Не прибыло ли еще судно?

Нет, корабль еще не прибыл, и старейшина Ховард сообщил об этом столь виноватым тоном, словно опоздание судна лежало целиком на его, старейшины, совести.

– Но мы все глубоко надеемся, ваша светлость, что вы соизволите почтить нас радостью и погостите в Споте с вашими людьми, пока корабль не придет! Не побрезгуйте разделить с нами скромную трапезу и кров.

Корабль запаздывает… Эрвин ощутил досаду. Не столько от самого опоздания, сколько от надежды, живущей в душе и оставшейся пока неудовлетворенной. Месяц назад отец отправил его в бессмысленную ссылку, не дав никаких объяснений, еще и унизив напоследок. Все это время Эрвин надеялся – осторожно, весьма сдержанно, но все же ощутимо, – что его светлость смягчится. Пусть не отменит поход, но скажет доброе слово, как-нибудь пояснит свое странное решение. «Сын, не считай это наказанием. У меня была причина отправить тебя, и она такова…» Или хотя бы: «Легкого пути, Эрвин. Возвращайся здоровым». Отец мог бы сказать это на свадьбе Ионы или в день выхода эксплорады, но – нет. Корабль, что привезет припасы для продолжения пути, – последняя возможность связаться с отрядом. Эрвин ожидал, что через капитана судна герцог Десмонд передаст письмо. Что ж, подождем еще.

Он спешился.

– Старейшина Ховард, мы с радостью примем ваше угощенье.

Тут же образовался людской водоворот. Из домов на улицу вытаскивали грубо сбитые столы, скамьи и пеньки, выступавшие стульями. Столы шустро заполнялись яствами. Кушанья состояли почти исключительно из вяленой рыбы да соленой оленины и зайчатины. Гарниром служили пучки каких-то горных трав и ягодные соусы. Ну, а чего еще ожидать? Лица сельчан, мелькавшие вокруг, были костлявы, кожа с желтушным оттенком, кое-кому недоставало зубов. Эрвина замутило. Если б не долг вежливости, он сбежал бы отсюда.

Меж тем его спутники восприняли трапезу с большим воодушевлением. Мигом спешились, разгрузили ослов, привязали коней. Коновязь представляла собою великолепно абсурдное зрелище: кусок изгороди перед кособокой избой, к которому привязаны полторы дюжины роскошных могучих животных – почти сказочных созданий, по здешним меркам. Стайка местных собралась поглазеть; самые смелые тянули к лошадям руки. Наибольшее восхищение вызывала игреневая Леоканта. Ее льняной хвост, пышный, как девичья коса, свешивался до самой земли; бока блестели, под шкурой играли мускулы. Взволнованная вниманием, Леоканта встряхивала гривой и постукивала копытом. Сельчане ахали: «Ну и красавица!»

– Разогнать их, милорд? – предложил Томми.

– Пускай себе… – ответил Эрвин. – Леоканте нужно привыкать к людям. Она боится толпы, это скверно.

Путники заняли места за столами. Греям было позволено сесть рядом с кайрами, как на праздничной трапезе. Сельская знать – старшие из охотников – разделили кушанье с гостями. Женщины и молодежь вертелись вокруг, прислуживая за столами и глазея.

Провозгласили несколько здравиц. Эрвин поднял кубок во славу Святой Агаты и тут же пожалел об этом: здешняя сивуха была до того отвратительна, что Праматерь могла и оскорбиться от такой «почести». Филипп и старейшина Ховард устроили состязание на самую длинную речь. Они нагромоздили такую череду слащавых витиеватостей, что Эрвин впал в тоску, а сельчане захлопали в ладоши. Капитан Теобарт сказал лишь:

– Да пошлют нам боги сил.

Чаши вновь и вновь наполнялись, воины хмелели, застолье разгоралось. Сельчане, робея все меньше, наседали на гостей. Кто-то тащил сюда, к столу, меха, совал их воинам, одетым получше: отличная бурая лиса, всего агатка за шкурку, добрый господин! Кто вкладывал в руки гостям роги и лил в них мутное пойло; кто упрашивал показать меч, ощупывал кольчугу. Девицы – столь же костлявые, малокровные, как и все сельчане, – льнули к воинам, шептали что-то; одна уже восседала на коленях барона Лоуферта, другую, стоящую рядом, он обхватывал за талию свободной рукой… От выпивки, сытной пищи и обилия внимания щеки гостей быстро розовели, а взгляды становились тупыми, коровьими. Жители Спота терлись о чужаков, силясь урвать себе кусочек: слово, монетку, касание, объятие за талию…

Эрвин едва прикасался к еде и ждал благословенного момента, когда приличия будут соблюдены и он сможет убраться из-за стола. Во время пиршества люди переживают удивительное превращение, думал молодой лорд. Каждый садится за стол, будучи личностью, наделенной своим, неповторимым нравом. Но на протяжении трапезы люди странным образом смешиваются, слипаются в единую гогочущую массу, и характер у них тоже становится один общий: крикливый, задиристый, одновременно жестокий и плаксивый. Эрвин не любил даже находиться рядом с этой массой, а тем более – являться ее частью.

– Ваша светлость, отчего не пьете? – спросил старейшина Ховард. – Наше угощение вам не по нраву? Конечно, в замке ваша светлость привыкли к более изысканным…

– Дело не в этом, – соврал Эрвин. – Нас ждет непростое путешествие, и я хочу иметь трезвую голову, чтобы как следует обдумать дорогу.

– Позвольте спросить вашу светлость – куда вы направляетесь и какова цель путешествия?

Эрвин ответил. Старейшина нахмурился.

– В чем дело, сударь?

– Скажите, насколько хороши ваши карты? Имеются ли у вас надежные проводники?

Эрвин сказал как есть: карты прескверны, и никто из отряда прежде не бывал по эту сторону гор. Но ведь мы идем к Реке, которая тянется с севера на юг на много сотен миль. Мы просто не сможем ее проскочить, верно?

– Река-то да, – ответил Ховард, – с Рекою нет вопросов, ваша светлость. Но прежде вам придется пересечь Мягкие Поля – это большая опасность.

– В чем она состоит?

Старейшина глянул на лорда как на слабоумного. Эрвин счел нужным пояснить:

– Я понятия не имею, что такое Мягкие Поля. Для меня это просто заштрихованное пятно на карте.

– Ваша светлость, Мягкие Поля – это огромное болото, гнилая топь. Кое-где имеются проходимые отмели. Поверх топи растет трава-сеточница. Она может спасти: где трава густа, по ней можно пройти или проползти. Но она же может и погубить: из-за травы не видно, где отмель, а где полынья. Только самые смелые и опытные люди могут перейти Мягкие Поля.

– Насколько велико это болото?

– В ширину – миль двести, наверное. Никому не удавалось обойти. А в глубину – шесть дней пути при большой удаче.

– Шесть дней пути по болоту?!

– Возможно, и больше, ваша светлость. Как повезет. Среди топей встречаются сухие островки, где можно сделать привал. Но иногда приходится ночевать и прямо на болоте.

Эрвин отметил, что неуклюжая витиеватость исчезла из речи старейшины. Он говорил сухо и точно, как бывалый офицер. Очевидно, Ховарду доводилось пересекать Мягкие Поля, и воспоминания о них были все еще остры.

– При большой удаче, говорите. А при неудаче? Что может случиться на Полях?

– Отмели можно найти, ваша светлость. Я поясню вашим людям, как это сделать. Однако нет отмелей, что проходят сквозь все болото. Временами придется идти над глубиной – а тут уж нужна удача… Кроме того, в топях много живности, порою весьма неприятной.

Прелестно! Нам предстоит идти по шею в жиже, кормить собой комаров и змей и радоваться, что грязь достает лишь до шеи, а не до макушки. Любопытно, хорошо ли знал отец, куда меня отправляет? Может быть, это такой способ сэкономить на подземной усыпальнице? Если утону в болоте, то мне уж точно не потребуется склеп…

У Эрвина возникла идея, он спросил:

– Старейшина, не найдется ли в Споте бывалых следопытов, кто согласится послужить нам проводниками? Под руководством опытного человека будет легче перейти топи, верно?

– Прекрасная мысль, ваша светлость. Я уверен, многие почтут за честь стать вашим проводником! Да только… ваша светлость… мы – нищие люди. Звероловы бедны, и у многих есть семьи, малые детишки…

Эрвин поморщился. Что за привычка у черни – сводить любой разговор к деньгам! Благородный человек не станет торговаться и клянчить лишнюю монету, в особенности – когда дело еще не сделано.

– Я заплачу по двадцать агат каждому, кто пойдет с нами. Разумеется, нужны лишь те, кто хорошо знает Мягкие Поля.

Глаза старейшины округлились. Видимо, никто здесь и за год не зарабатывает таких денег.

– Это очень щедро, ваша светлость! Не сомневайтесь, я…

Шум на той стороне стола привлек внимание Эрвина. То был тонкий девичий голос:

– Иди домой, тебе не место здесь!

Женские голоса давно уже звучали за столом, вплетаясь в грубую мужскую речь. Тут и там сельчанки терлись около воинов. Путники усаживали девиц себе на колени, обнимали и тискали, вызывая игривые смешки. Несколько девушек поглядывали даже на Эрвина – опасливо, через стол – и перешептывались, хихикая. Голос, что привлек его внимание, выделился из общего хора: он был не веселым, а тревожным и злым.

Высокая темноволосая девица сидела на коленях Хэнка Моряка – Джемисова грея. Она и Хэнк оглядывались через плечо на крепкого деревенского парня, что стоял позади них. Лицо парня было пунцовым, он хватал девушку за руку.

– Ты пойдешь со мной, слышишь?!

– С чего бы? Я свободная женщина, делаю что хочу!

– Ты – моя невеста! – гневно воскликнул парень и повторил, обращаясь к Хэнку: – Эта девушка – моя невеста! Отпусти ее сейчас же.

– Ага, конечно, – Хэнк показал парню непристойный жест. – Она никуда не пойдет.

Эрвин напрягся, наблюдая за сценой. Сейчас деревенщине лучше было бы убраться восвояси, да потише. Но на беду эти люди слишком редко имели дело с герцогскими воинами… а может, и вовсе не имели. Парень был здоров и широк в плечах, он полагал, что и сила, и справедливость на его стороне.

– Последний раз говорю: идем со мной, – прорычал он и потянул девушку.

Хэнк отшвырнул его руку и процедил:

– Убирайся, пока цел, баран.

Парень расставил ноги и сжал кулаки, глаза налились кровью. Эрвин сказал ему:

– Эй, ты, слышишь! Уймись!

Парень не обратил внимания – его взгляд был прикован к Хэнку. А вот кайр Джемис – тот заметил беспокойство лорда. Поглядел в лицо Эрвину, криво ухмыльнулся, обернулся к спорщикам, которые до сего момента вовсе его не занимали.

Деревенский парень протянул ручищу и сгреб Хэнка за ворот. Тот на миг оторопел от подобной наглости, а кайр Джемис плавно привстал со скамьи.

– Джемис, стойте! – крикнул Эрвин.

Он опоздал. Тьма, до чего же быстро! Эрвин сотни раз видел кайров в деле – и все равно поражался этой недоступной глазу быстроте. Вот кайр Джемис только поднимался на ноги – а вот уже стоит с опущенным мечом, и по клинку стекают капли, а рука парня зияет кровавым обрубком на месте локтя. Звон стали, вышедшей из ножен, со странным запозданием достиг слуха. Потом заорал калека.

Кайр Джемис вытер клинок о рубаху раненого и сунул в ножны. Деревенская девушка схватилась с места, рыдая. Яростно оттолкнула Джемиса, подскочила к бедолаге, схватила его, силясь удержать.

– Помогите! Помогите же!

Парень обмяк и рухнул, увлекая девушку за собой.

Эрвин встал.

– Фильден! Немедленно окажите помощь раненому. Теобарт! Поднимайте людей и выводите из поселка. Трапеза окончена. – Он пытался сохранить хладнокровие, но голос подрагивал от злости и досады. – Кайр Джемис! Ко мне.

Воин приблизился к Эрвину, неспешно обойдя стол. Остальные суетились, поднимаясь; сельчане грудились вокруг калеки, девушка рыдала. Джемис был совершенно спокоен, когда остановился лицом к лицу с Эрвином.

– К вашим услугам, милорд.

– Вы издеваетесь надо мною, кайр?!

– Никак нет, милорд.

– Я же приказал вам этого не делать!

– Неужели? – Джемис пожал плечами. – Какая досадная ошибка, милорд! А мне показалось, что вы недовольны дерзостью этого щенка и хотите, чтобы я его проучил.

Эрвин скрипнул зубами.

– Я лишил вас одного из греев. Вы проявили неповиновение. Я простил вам и думал, что с того момента мы в расчете. Но нет, вы продолжаете метать шпильки, поступаете мне назло при любом удобном случае! Чего добиваетесь?

Джемис изобразил удивление:

– Не понимаю, о чем вы, милорд.

– Да вот об этом! – Эрвин яростно махнул в сторону раненого.

– Всего лишь деревенский скот, – хмыкнул Джемис. – Я же не знал, что вы так расстроитесь.

Эрвин бессильно сжал кулаки. Всю злость, сколько бы ее ни было, необходимо скрыть, загнать вглубь. Чем больше эмоций видит Джемис на его лице, тем больше убеждается в его слабости – и тем меньше шансов добиться повиновения.

– Этот деревенский скот – подданный моего отца, – холодно произнес Эрвин. – Все, кого вы видите вокруг, – подданные моего отца, герцога Десмонда Ориджина. Вам ясно это?

– Да, милорд, не спорю.

– Вы повредили собственность моего отца.

– А вы – мою.

Эрвин сорвал с пояса кошель серебра и ткнул Джемису.

– Возьмите. И знайте: если еще раз вспомните тот случай на тропе, то горько пожалеете.

– Да, милорд.

– А теперь потрудитесь выплатить штраф за свой проступок.

Джемис взвесил кошель на ладони. Развязал, выгреб пригоршню агаток, сунул в карман. Пояснил:

– Сельское отребье стоит дешевле грея, милорд. Ведь вы не станете с этим спорить?

– Не стану.

Джемис протянул кошель с остатком денег Эрвину:

– Приношу извинения за то, что повредил подданного вашего отца, милорд.

– Не мне, – сказал Эрвин, – им.

И указал на раненого и его невесту, что сидела на земле, вздрагивая от рыданий. Джемис переменился в лице – впервые за время разговора хладнокровие покинуло его, губы искривились от обиды и злобы.

– Просить прощения – у них? У черни?!

– Вы меня слышали, кайр, – с улыбкой произнес лорд.

Мелкая, недостойная месть. В иное время Эрвин устыдился бы, что так радуется унижению Джемиса. Кайр стиснул зубы, вздохнул. Помедлил, колеблясь.

– Вы чего-то ждете, кайр?

Джемис не решился перечить. Двинулся вокруг стола, подошел к группе сельчан, те опасливо расступились. Девушка увидела его, заплаканное лицо исказилось от ненависти. Калека попытался сесть, опираясь на оставшуюся руку, упал, затравленно уставился на кайра. Джемис протянул вперед ладонь, бросил: «Приношу извинения», – и перевернул развязанный кошель. Струйка серебра вытекла на землю.

Сельчане не притронулись к деньгам, пока Джемис был рядом. Но едва он ушел, калека сгреб в кулак несколько агаток, а девушка торопливо подобрала раскатившиеся монетки.

Вечером в лагере царила тоска. Воины хмуро переговаривались у своих костров, несколько голосов затянули песню, но вскоре умолкли. Разумеется, причиной тому было отнюдь не сочувствие к парню, лишившемуся руки, а значит, и средств к существованию. Воинов расстроило пиршество, что обещало стать веселой забавой, но так внезапно оборвалось. К чему лукавить – даже Эрвина больше задела дерзость кайра Джемиса, чем жестокость его поступка. В итоге Ориджину удалось приструнить кайра, однако на душе остался паскудный осадок. Эрвина преследовало чувство, будто он что-то сделал не так, совершил ошибку. А кроме того, все случившееся было унизительно: для него, для кайра Джемиса, для бедных сельчан.

Эрвин устроился в стороне от воинов, приказал Томми развести третий костер, потребовал горячего вина. Воинам не дозволялось употреблять спиртное в походе, кроме тех случаев, когда лорд разделит с ними чашу. Однако Эрвин не имел ни малейшего желания продлевать общую попойку. Он в уединении выпил вина, зажег масляную лампу и принялся за чтение.

Книга звалась: «Первая Лошадиная война. Детальное рассмотрение причин успехов Дариана Скверного с надлежащими выводами о политике» – редкое беспристрастное жизнеописание опаснейшего врага империи Полари за всю ее историю. В шестнадцатом веке от Сошествия Дариану удалось поднять западных лошадников на мятеж против Короны. Он стер с лица земли графство Мидлз, смял Литленд, покорил Альмеру и Надежду. Четверть столетия империя, сжавшаяся до размера трех герцогств, трепетала перед Дарианом Скверным и истекала кровью под его ударами. Впрочем, величайший подвиг Дариана, вызывавший глубокое восхищение Эрвина, был не воинским, а политическим. Мятежному аристократу удалось объединить под своими знаменами все пять строптивых западных народов и добиться от них беспрекословного повиновения! Ни до него, ни после это не удавалось никому другому.

Эрвин наткнулся в книге на любопытную цитату – высказывание Дариана о природе власти. «Подлинная власть произрастает из любви и страха. Авторитет, щедрость, суровая дисциплина, полководческий опыт – все это даст вам лишь долю власти, но не всю ее полноту. Вселяйте в сердца бойцов любовь и страх – то и другое единовременно. Поражайте их величием души. Наказываете вы либо милуете, ведете сражение на поле брани или беседу за столом переговоров – делайте все с полным размахом. Будьте жестоки либо милосердны, щедры или кровожадны, – но никогда не мелочны и обыденны. Подобно тому, как деяния богов недоступны разуму ученых, так талантливый полководец должен быть выше понимания солдат – и они пойдут за ним в огонь и воду».

Строки подтолкнули Эрвина к осознанию. Сегодня в Споте он поступил не так, как поступил бы сильный человек. Его действия – порывистая злость, мелкая мстительность – были к лицу обидчивому ребенку, но не лорду. В чем-то он был прав, но это не имеет значения. Север уважает силу, а не справедливость. Эрвин нахмурился и отложил книгу. Проклятье, отчего же так сложно управлять людьми, которые по закону обязаны тебе подчиняться!

Захотелось поговорить с кем-нибудь не военного сословия. Таких людей в лагере было двое… нет, один. Филипп Лоуферт запропастился куда-то. Очевидно, он счел, что стоит выше воинской дисциплины, и остался в Споте с какими-нибудь девицами. А вот механик Луис Мария находился здесь: сидел поодаль на земле и в тусклом лунном свете водил карандашом по листу бумаги. Как он только различает что-то!

– Луис, – позвал его Ориджин, – идите сюда, садитесь за мой стол. Писать при свете лампы будет удобнее.

– Благодарю вас, милорд, – радостно отозвался Луис и быстро уселся рядом с Эрвином.

– Чем вы там заняты? – спросил молодой лорд. – Проверяете маршрут?

Он заглянул в планшет механика и вместо карты обнаружил там чистый лист с четырьмя короткими строчками текста. Две из них были зачеркнуты.

– Пишете стихи?.. – удивился Эрвин.

– Да, милорд. Для моей леди. Вот послушайте: «Твои глаза чище неба, А губы – как маковый цвет…» Дальше пока не придумал, только знаю, что в конце пойдет «…в мире нет». Хорошо зарифмуется, правда?

Эрвин улыбнулся.

– Я бы оказал вам помощь, но боюсь, что ни одна леди не станет терпеть мой сарказм.

– Ах, милорд…

– Только один совет: не называйте ее на «ты». «Ваши глаза», а не «твои».

– Но мы уже перешли на «ты» с моей леди, милорд!

– Это в разговоре, а сейчас вы обращаетесь к ней в стихах. Стихи на «ты» – уличная вульгарщина.

– Правда?..

Луис пососал кончик карандаша, зачеркнул, исправил. Добавил еще строку, подумал, погрыз карандаш. Отложил его, склонился поближе к Эрвину и тихо сказал:

– Я так благодарен вам, милорд, что позволили сесть возле вас.

– Пустое.

– Мне было так… не по себе как-то.

– Еще бы, холодно же! Сели бы у костра – и мигом согрелись.

– Как раз у костра мне и было не по себе, милорд. Среди этих… – Луис поискал слово, – людей, милорд. После того, что случилось сегодня…

– А, вот вы о чем. Это Север. Привыкайте.

– Боюсь, что не смогу привыкнуть к такому, милорд. Вот так, на ровном месте, не говоря ни слова, Джемис взял и… о, боги.

– Кайр Джемис, – мягко поправил Эрвин. – Будьте осторожны, только лорд имеет право называть воина по имени, пропустив титул.

– Да, да, конечно, кайр Джемис… Бедный искалеченный юноша! Как он проживет теперь!

– По правде, этот паренек сегодня получил больше серебра, чем мог бы заработать за несколько лет. Если выживет, то будет доволен, что продал руку за такую хорошую цену.

Эрвин попытался успокоить Луиса, но, похоже, достиг обратного эффекта.

– Святые Праотцы! – вздохнул механик. – Разве это не бессердечно!

– Существуют традиции. Простолюдин не должен поднимать руку на воина. Мужик должен знать свое место – или пострадает.

– Простолюдин… конечно, – печально вымолвил Луис.

Его задело: ведь он и сам был выходцем из низов. Пусть не из крестьян, но из мастеровых, что стоят ненамного выше. Поразмыслив, он спросил:

– Милорд, позавчера, когда мы зашли в тупик у водопада… Тот случай тоже потряс меня. Кайр Джемис с такой легкостью рискнул жизнью своего оруженосца! Ведь Хэнк – воин, а не простой крестьянин!

– Такое нередко случается. Кайры любят устраивать своим греям всевозможные проверки и испытания. Нырнуть с головой в выгребную яму или простоять на часах два дня без еды и питья – это цветочки. Из более забавного – ночью пройти по стене герцогского замка на одной ноге, перепрыгивая с зубца на зубец. Или пересечь озеро по октябрьскому льду, или отправиться на зимнюю охоту в одном исподнем и не возвращаться без дичи.

– Но ведь это смертельно опасно!

– В том и соль.

– Милорд, разве может рыцарь так запросто рисковать жизнью оруженосца?

– Грея, а не оруженосца. Не путайте, Луис. Здесь большая разница. Положение греев сильно отличается от оруженосца при южном рыцаре. Грей недостоин сражаться плечо к плечу со своим господином. Кайры выезжают на поле боя верхом, серые плащи выходят в пешем строю. Оруженосцы южных рыцарей часто развлекаются наравне с хозяевами: охотятся, пьют, ходят в бордели, порою даже участвуют в турнирах. На Севере греи ниже рыцарских развлечений. Вне ратного поля серые плащи обязаны заниматься лишь двумя делами: совершенствовать свое мастерство и служить господину. Служба может принимать любые формы. Всякое дело, которое кайр посчитает слишком грязным, хлопотным, бесчестным, физически утомительным, он поручит своему грею. Любое препирательство с господином окончится жестоким наказанием. Если кайр сочтет, что грей выполнил приказ недостаточно старательно, результат будет тем же. Оруженосец – помощник и соратник рыцаря; грей – пес своего господина.

Луис переварил услышанное и осторожно спросил:

– Но все же – неужели жизнь слуги ничего не стоит?

– Кайр станет беречь грея, что прослужил уже несколько лет и кое-чему обучился. Но свежий новобранец, ничего не умеющий, не представляет особой ценности. Случись что, ему легко найдется замена. Простите, Луис, это звучит жестоко, но так и обстоят дела.

– Откуда же берутся желающие служить в греях?

– О, этих желающих – хоть отбавляй. Видите ли, греи не всегда принадлежат к благородному сословию. Крестьянин или ремесленник, если он силен, дьявольски вынослив и упрям, как сто ослов, может надеть серый плащ, отслужить греем положенное число лет, пройти посвящение и сделаться кайром. Это – редкая, сказочная возможность для простолюдина перескочить в высшее сословие. Кайр уступает положением лишь лорду и стоит несравнимо выше мещан, купцов, ремесленников. Лорд, посвятивший кайра, берет его к себе на службу. Традиционное жалованье составляет три-четыре золотых эфеса в месяц – такую сумму крестьянин едва ли может скопить даже за десять лет. Кайр обладает всеми правами дворянина: делит с лордом стол и кров, боевые трофеи; может взять в жены благородную девицу; может вызвать благородного воина на поединок и, в свою очередь, принять вызов. Нередко за особые заслуги в бою сюзерен дарует кайру и ленные владения. Впрочем, даже это – мелочь в сравнении с чувством гордости, осознанием принадлежности к лучшему воинству всех времен и земель! Но, чтобы добраться до вершины, необходимо пройти серый плащ.

– И многим ли удается стать кайрами, милорд?

– Не многим, – просто ответил Эрвин.

Как-то отец показал ему группу юношей, пришедших в замок, чтобы надеть серые плащи.

– Смотри, – говорил Десмонд Ориджин, – вот стоят пятьдесят щенков. Мы испытаем их на силу и выносливость. Пусть пробегут тридцать миль без остановки, затащат на башню бочку смолы. Сорок не справятся, останутся десять. Мы оденем их в серое. Трое из десяти погибнут или покалечатся в первый же год службы, еще трое – в последующие пару лет. Четверо протянут достаточно долго, чтобы выйти на посвящение. Один пройдет его и сделается кайром. Трое провалят, попытаются повторно, провалят вновь и так навсегда и останутся в греях. Из них будет состоять наша пехота – лучшая в империи Полари, исключая разве что императорских искровиков.

Верховые кайры превосходили южных рыцарей мастерством и храбростью, но уступали толщиной доспехов и выносливостью коней. При равном числе кайры побеждали, но при полуторном перевесе в пользу южной кавалерии исход битвы становился непредсказуем.

С пехотой ситуация была иная. В большинстве земель попросту не существовало профессиональной пехоты. Пешие отряды сколачивались из крестьян, наспех собранных под знамена при начале войны. Сказать, что греи превосходили их на голову, – не сказать ничего. Стойкая, бесстрашная, высоко маневренная, обученная построениям пехота Ориджинов сметала и обращала в бегство вражеских ополченцев почти без потерь со своей стороны. Кайры ни за что не признали бы этого, но нередко победы достигались силами презренных серых греев. Пехотная мощь северян происходила, если разобраться, из несбывшихся мечтаний юношей о черно-красном плаще кайра. Разбитые надежды и выросшее из них величие – Эрвину виделось в этом нечто весьма философское.

Лорд и механик на время погрузились в раздумья.

Погодя Луис сказал:

– Мне кажется, милорд, вы – не такой, как ваши соратники.

– Да?

– Я имею в виду, в хорошем смысле, милорд. Ну, вы – добрый.

– Никогда не обвиняйте Ориджина в доброте. Вас могут вызвать на поединок.

Корабль пришел под вечер следующего дня. Круглобокая шхуна из Беломорья с когтистым нетопырем Ориджинов на флаге встала на якорь в двух сотнях ярдов от берега. Крохотный рыбацкий причал не годился для торгового судна, а залив был опасно мелок. Матросы, люди Эрвина, рыбаки из поселка сновали на лодках к шхуне и обратно, перевозя припасы: мешки крупы, картофеля, лука, бочонки орджа и эля. Эксплорада пересекала горы налегке с небольшими запасами, продовольствие для дальнейшего пути было отправлено кораблем. Его оказалось более чем достаточно – из расчета, пожалуй, месяца на четыре без пополнения припасов. Из бочек и мешков выстроилось на берегу столь внушительное сооружение, что Эрвин всерьез забеспокоился, смогут ли десять несчастных осликов потащить на себе все это. Даже девять – за вычетом Серого Мохнатика, которого Эрвин неосмотрительно отдал Луису. Однако, как выяснилось, герцог предусмотрел это затруднение: следом за продовольствием, шхуна выпустила из трюмов дюжину мулов. Вьючные животные боялись воды и никак не желали сходить с палубы в шаткие, ненадежные лодчонки. Матросы и греи проявили чудеса ловкости, спихнув в лодку одного из мулов – самку. Остальные упирались уже не так отчаянно и на закате были перевезены на берег. Сошла на землю и команда, сельчане встретили моряков радушно и принялись обустраивать новое застолье.

Эрвин отыскал капитана шхуны.

– Сударь, не передавал ли с вами письма его светлость герцог Десмонд?

– Нет, милорд, никаких посланий для вас не имеется.

Эрвин переспросил и вторично получил тот же ответ.

– В таком случае, – скрывая надежду, произнес он, – возможно, герцог велел вам передать сообщение на словах?

– Что вы, милорд! Я его даже не видел. Герцог Десмонд не приезжал в порт, одни лишь его слуги.

Только теперь Эрвин в полной мере осознал разочарование. Десмонд Герда Ленор рода Агаты, герцог Ориджин – суровый человек, выкованный из железа. Но, тьма холодная, я же его единственный сын! Я умен, честен, я ничем не посрамил его (если только само мое существование не считать позором). Отчего же отец обращается со мной как… пожалуй, как лучник со стрелою! Взвел тетиву – и отправил в полет. Ни бесед, ни лишнего внимания – зачем? Стрела уйдет туда, куда направлена: у нее попросту нет выбора. Если попадет в цель, лучник подберет ее и сунет обратно в колчан. А если промахнется – может, и искать не станет, велика ли важность.

Капитан глядел на Эрвина, и тот поспешил бросить новый вопрос, чтобы не выдать своего замешательства:

– Какие из припасов предназначены в подарок жителям Спота?

– Вон те мешки с мукой, милорд.

– Всего?..

Капитан осторожно промолчал. Никто не станет указывать вельможе на его скупость.