Текст книги "Гильгамеш"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gilgamesh-10201.jpg)
Автор книги: Роман Светлов
Жанр: Фэнтези
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Раздался плеск воды. Дикий человек, забыв обо всем на свете, кинулся к блуднице.
Зумхарар ждал визга, испуганного крика. Ждал и не знал, что делать: спасать Шамхат он не решился бы, бежать – тоже не мог. Но вместо воплей охотник услышал возбужденное пыхтение, заглушавшее тихий смех блудницы.
– Ох, как много тебя… Ну подожди, подожди, сделаем по-другому. Слушайся, будь хорошим.
Шамхат взгромоздилась на чудище по всем правилам священного брака. Удовлетворив первый пыл и чувствуя приближение нового, дикий человек урчал в ее объятиях словно маленький медвежонок.
– А теперь вот так, – всхохатывая, Шамхат вела за собой удивительного возлюбленного, прикладывала его руки к себе, куда нужно было приложить, то прибавляла прыти, то, в ожидании нового приступа силы, томно поглаживала огромное мохнатое тело.
Чувствуя, что его братец начинает беспокоиться, Зумхарар поспешил отвернуться. Так, одна часть его плана сработала. Присутствия охотника здесь больше не требовалось. Теперь пора было браться за вторую.
Когда солнце проделало треть путь по небосводу, усталая, растрепанная Шамхат привела степного человека к охотничьему шалашу. Поприветствовав их взмахом руки, Зумхарар сделал знак следовать за собой. На дальнем краю болотца хозяйничали пожилой и маленький охотники. Посреди темных жарких углей булькал, распространяя небесное благоухание, горшок с крупно нарезанным вяленым мясом, приправленным зерном, всевозможными кореньями и травами. Рядом лежали дорогие белые лепешки, пироги, желтоватые головки сладкого лука и даже пригоршня сладких фиников. Отдельно был помещен бурдюк с брагой и большая чашка, украшенная вдоль края волнистой глиняной змейкой.
Увидев человека-скалу, охотники поперхнулись. Пожилой сел на пятки, сложил руки на коленях и стал ждать. Маленький, наоборот, суетился, потирая покалеченную руку.
– Пироги зачерствели, – оправдываясь непонятно перед кем – Зумхараром, или диковинным гостем – сказал он. – Старые, уже пятый день как выпечены, будем ли есть?
– Сиди! – раздраженно цыкнул на него Зумхарар. – Не мешайся. Пусть Шамхат кормит его.
Человек-скала с любопытством рассматривал мужчин. Иногда брови его сдвигались, во взгляде чувствовалось напряжение, но не настороженное, а от раздумья. Несколько раз чудище подносило руку к носу, губам, плечам, словно удостоверяясь, что тело у него очень похоже на тела этих существ.
Шамхат сняла горшок с углей, взяла в руки тонкий ножик и подцепила один из кусков мяса. Ноздри степного человека широко раздулись, он с явным удовольствием вдыхал незнакомый аромат.
– Вку-усно! – Шамхат зажмурилась и сглотнула слюну. Потом она долго дула на мясо. Дождавшись, когда оно остыло, девушка поднесла нож ко рту и, жмурясь теперь уже от неподдельного удовольствия, откусила кусочек. После этого блудница протянула нож мохнатому возлюбленному. Тот доверчиво снял мясо с лезвия, сунул его в рот и, все более оживляясь, принялся жевать. Обрадованная успехом, Шамхат макнула в горшок лепешку и подала человеку-скале. Могучие челюсти пришельца смолотили ее в одно мгновение. Вскоре он обходился безо всякой помощи. Руки степного создания брали и черствые пироги, и лук, и мясо, и лепешки. В заключение чудище взяло горшок и влило себе в глотку остатки варева. Сыто рыгнув, оно смотрело на людей с добродушным и веселым ожиданием: «мол, а теперь что последует?»
Насупившись от важности момента, Зумхарар налил тепловатую брагу в чашку. Он благоговейно прошептал короткую молитву и глотнул жидкость цвета сыворотки. Не менее торжественно отпивали другие охотники и блудница. Неумело изобразил нечто вроде торжественности и человек-скала. Но, в отличие от людей, попробовав браги, он сморщился. Зумхарар поднес раскрытую ладонь ко рту и откинул голову назад, показывая, что нужно выпить все. Чудище с сомнением посмотрело на него, однако смирно последовало совету. Оторвавшись от чашки, оно задумалось. Задумалось надолго, у охотников от тревожного нетерпения стало ныть под ложечкой. Тень пробежала по лицу человека-скалы – им показалось, что сейчас он встанет, уйдет, что все потеряно. Но нет: чудище широко, совсем по-человечески улыбнулось и протянуло чашку Зумхарару. Показало жестом, что ждет новую порцию.
Отведав женщину, пищу, питье, степное существо стало пытаться разговаривать. Оно медленно выговаривало слова, мучительно морща лоб, будто вспоминая давно забытое.
Зумхарар назвал имена охотников, имя девушки.
– А как зовут тебя? – спросил он у чудища. – Каково твое имя?
– Энкиду, – произнес степной человек.
– Все мы – дети Энки. Всех людей он слепил, – кивнул, соглашаясь Зумхарар. – А каково твое имя?
– Энкиду, – уверенно повторил мохнатый.
– Урук! – стала говорить Шамхат. – Город! Большой! Много женщин, блудниц, таких, как я. Вино! Праздники! Люди!
– Я и вы. Похожи, – старательно шевелились губы Энкиду. – Но я грязный. Громадный, – он поднял руки к глазам. – Вот так. Страшный. На меня не смотрят, бегут.
– Страшный? – возмутилась Шамхат. – Неправда! Ты замечательный. Ты как Гильгамеш – такой же сильный и большой.
– Гильгамеш? – спросил Энкиду. – Кто это – Гильгамеш?
А Гильгамеш в то утро пришел к матушке. Отца, героя Лугальбанду, он не помнил, отец умер, когда Большой лежал еще в колыбели. Мать же он знал, мать была рядом, в Кулабе, хотя, одновременно, и бесконечно далеко от Урука. Матерью Гильгамеш называл богиню Нинсун: все слышали, что после ночных бдений в ее храме Лугальбанда признал своим сыном невесть откуда взявшегося на жертвенном алтаре младенца. Перед самой смертью отец успел перенести реликвии храма своей возлюбленной в Кулабу и устроил на нижнем этаже святилище своей небесной супруги. Здесь-то Гильгамеш и встречал мать. Все было ею – небольшое, похожее на пещеру помещение, конусообразный алтарь, жирно, жарко потрескивающие огни лампад, расставленные в углублениях стен. Матушкой была жрица, говорившая ее голосом, обнимавшая ее руками. Жрица старилась, но Гильгамеш, привыкший к ней с колыбели, не замечал этого. Для него она оставалась все той же вечной, заботливой матушкой-Нинсун.
Даже когда богиня покидала жрицу, слова этой женщины казались Большому глубокомысленными, пророческими. Он внимательно прислушивался к плавному течению ее речи и порой ему казалось, что он присутствует при бесконечных разговорах, которые ведут на небесах боги.
Сегодня Гильгамеш шел не для того, чтобы выразить сыновнее почтение. Сегодня в нижний этаж Кулаба его привело беспокойство. Одетая в белый полотняный плащ, жрица сидела перед алтарем на широком табурете. Занятая молитвой, она долго не оборачивалась к вошедшему и, пользуясь этим, Гильгамеш застыл в своей внимательной невнимательности. Ему нужно было сообразить, с чего начать речь, как подсказать матушке причину беспокойства, какими словами передать те странные образы, что пришли ему во снах.
Был один сон, регулярно тревоживший Большого, тревоживший с тех дней, как он стал помнить себя. Гильгамешу мнилось, будто он опять маленький, беспомощный сосунок, качающийся в люльке, приделанной цепями к высокому потолку. Гильгамеш видел и понимал все с отчетливостью взрослого, но не мог ничего сделать, сказать, и это бессилие вызывало тоскливое предчувствие. Ужасное событие не заставляло себя долго ждать. Над люлькой появлялось искаженное ненавистью мужское лицо в завитушках охряной бороды. Мгновение, только одно мгновение бешеные, безумные глаза разглядывали ребенка, а затем Гильгамеша подхватывали грубые мужские руки, несли куда-то и бросали. Да, бросали; Большой отчетливо слышал свой плач – беспомощное мяуканье новорожденного – слышал утробный рык мужчины, после чего грубые руки разжимались и тошнотворный ужас бездны, разверзшейся под ним, охватывал Гильгамеша. Это самое непереносимое ощущение – пустота, которая засасывает и несется вместе с тобой. Когда удар о землю казался неминуемым, на Гильгамеша опускался кто-то громадный, затмевающий собою все небо. Вокруг его тела смыкались обручи твердых как камень когтей. Когти держали цепко, но не грубо, громоподобно били по воздуху многосаженевые крылья, и Большой чувствовал, что уже не падает. Гигантский орел возносил его к облакам. Так быстро возносил, что башня, из которой выбросили Гильгамеша, вскорости казалась размером со ступку для пряностей. Когда она совсем исчезала из виду, начиналось самое странное: орел пронизывал небеса – лазуритовые, смарагдовые, яхонтовые. Какие-то неопределенные лики, напоминающие лики храмовых идолищ, с изумлением выглядывали из-за небесных сфер. Кто-то пытался их остановить, но тяжко взмахивающий крыльями орел мчался все выше, выше – куда? Ни разу Гильгамеш не увидел конца полета. Приходило время просыпаться, и вместе с беспокойным вопросом «куда?» Большой погружался в привычный мир.
Не раз спрашивал Гильгамеш о значении этого сна, но Нинсун всегда отмалчивалась. Как казалось Большому, сон сей тревожил матушку не меньше, чем его. Иногда жрица бормотала что-то о тайне, иногда напоминала о дружбе Лугальбанды с орлом из восточных гор, однажды сказала, что Гильгамешу снится сказка, которую когда-нибудь будут рассказывать о нем. Но ни разу Большой не слышал прямого ответа.
Впрочем, сегодня речь шла о другом. Дождавшись, когда жрица повернулась к нему лицом, молодой владыка Урука спросил ее о здоровье.
– Мне хорошо. Я радуюсь, повелитель.
Круглое, все в глубокомысленных морщинах, лицо жрицы сделалось внимательным. Высокий нос горделиво поднялся, а глаза подернулись вуалью сосредоточенности. Гильгамеш знал, что это означает: Нинсун была где-то поблизости, она открывала себя женщине. Жрица откинулась назад, спиной и затылком прислонившись к алтарю, полузакрыв глаза. Голос ее стал каким-то прозрачным, его тембр уже не походил на человеческий.
– Говори, сынок. Я, Нинсун, слушаю тебя.
Гильгамеш нахмурился.
– Матушка моя, мудрая Нинсун, снова мне приснились сны, и я опять в растерянности. Нет, матушка, теперь речь не об орле и башне. Даже странно, но ночь разговаривала со мной по-другому… – Большой запнулся.
– Говори, сынок, говори, мой герой. Я тебя слушаю. – Руки жрицы, доселе опущенные вниз, плавно поднялись и легли на колени.
– Я видел ночные светила, мудрая. Стоял на вышине Кулаба, смотрел в небеса и ждал знамения. Не знаю, как выразить словами, но ждал с вожделением, словно юную деву. И вдруг что-то прянуло сверху, бесшумно затмило на миг звезды и упало мне на грудь. Камень – не камень… нет, все-таки скорее камень, огромный, как дом, тяжелый – не шевельнешься. Я хотел сбросить его – не получилось, хотел разбить ударом, но только онемела рука. Я жал его грудью, а он гнул меня к земле. Он был сильнее меня и, странно, гнев на это во мне не поднимался. Тогда я склонился перед ним. Чудо! – камень сам собой снялся с груди, отлетел от Кулаба и лег на землю. Раздались крики, зажглись факелы, вся здешняя сторона Урука сбежалась к пришельцу с небес. Они славили его как… как героя и кланялись, словно правителю. Даже мои люди целовали землю перед ним. Удивительно, но снова я не испытывал гнева. Я спустился с Кулаба, прошел сквозь толпу и взял его в руки. Теперь он казался легким, теплым, надежным. Не камень – близкий человек. Я прильнул к нему, словно к тебе, матушка, вернулся в Кулабу, принес сюда, положил к изножию алтаря. Ты же сказала: «Пусть он будет равным тебе, пусть этот камень станет равен с тобой!»
Переводя дыхание, Гильгамеш умолк. На лице жрицы появилась нетерпеливая улыбка, будто она слышала нечто давно ожидаемое, предвкушаемое уже много лет.
– Славный сон, сынок. Это все?
– Нет, матушка. Следующая ночь принесла еще один сон. Только я видел день, видел горожан, воздвигающих стену, видел, как где-то на закате собираются пыльные тучи. И тут бесшумная черная молния пробороздила небо. В прибрежную часть Урука упал топор. Гигантский, диковинный, из лазурной небесной меди, он сиял на солнце, словно малое солнце и народ бросал работы, сбегался к нему, позабыв обо всем. Люди теснились вокруг топора, всхлипывали, славословили совсем как тот камень. Я прошел сквозь толпу, поклонился топору, взял его в руки – он так ладно лег на ладонь, что я возгорелся к нему сердцем. Так возгораются, наверное, к жене или брату. А потом принес топор сюда, в Кулабу, и ты, матушка Нинсун, повторила: «Пусть он будет равным тебе, пусть этот топор будет равен с тобой».
Жрица засмеялась – весело, с облегчением.
– Славный сон. Он последний? Или есть еще один?
– Последний, – вздохнул Гильгамеш. – Подскажи, мудрая, что славного в этих снах? Отчего оба раза я просыпался со смехом на устах, а потом начинал пугаться, тревожиться?
– Не нужно тревожиться, – лицо жрицы стало спокойным, довольным. – Сны предсказывают тебе спутника. Героя, что силой будет равен Лугальбанде – его руки из камня, которым выложен небесный свод. Этот герой будет твоим другом, советчиком, братом. Ваша слава затмит славу других шумерских богатырей. Города воспоют вас, черноголовые станут набирать полную грудь воздуха и торжественно округлять глаза, прежде чем произнести ваши имена. Я счастлива – такого спутника не было еще ни у кого из живущих! – закрыв глаза, жрица блаженно умолкла.
– Спутника… – медленно проговорил Гильгамеш. – Вот как. И правда, я уже много дней жду кого-то. Вглядываюсь в окружающих: может, это он? Только мне казалось, что я жду женщину, такую женщину, которая превзошла бы всех урукских блудниц…
– Женщину? – Жрица неожиданно выпрямилась, глаза ее были широко раскрыты. – Может быть, будет и женщина. Но опасайся ту, что превосходит всех урукских блудниц! Опасайся, пусть тебе станет страшно.
Гильгамеш удивленно пожал плечами:
– Можно ли бояться женщину?
– Не знаю, – жрица постепенно смягчилась. – Не знаю. Все что лежит в тумане…
– А откуда придет мой спутник? – задумчиво спросил Гильгамеш. Он вспомнил о союзах древних героев с гигантскими животными и на миг представил, что рядом с ним вышагивает чудовищный лев, свирепо порыкивающий на людей. Картина эта возникла в его голове настолько ярко, что Гильгамеш зашелся в счастливом смехе. – Как здорово! Я буду ждать его. Так куда мне смотреть – на восток, север, юг? Может, он выйдет прямо из моря?
– Не гадай. – Женщина опять улыбалась. – Успокойся, жди. Ждать – самое простое из того, что уготовано на земле человеку. Я вижу, он появится скоро.
– Скоро? – мечтательно произнес Гильгамеш. – Спасибо, мудрая, спасибо, благая Нинсун. Сегодня я буду спокоен, и завтра тоже. Ты облегчила мое сердце.
– Ну так обними меня, – жрица раскинула руки. – Поцелуй свою матушку и отныне вспоминай сны только с радостью!
Культ Ишхары, богини степной и странной, принесли купцы, приезжавшие с севера. Злая, своевольная богиня любила кутежи, не меньше Инанны обожала мужскую ласку, но была капризна как старая девственница. Урукцы не вникали в природу этого кумира, оставляя ее на усмотрение Энлиля; они относились к Ишхаре со снисходительным покровительством, словно к чужеземцу, впервые попавшему в город и узревшему угодный небесам уклад жизни. Храм Ишхары стоял у купеческих амбаров на берегу Евфрата. Северные проводили здесь в молитвах много времени, горожане же бывали редко. Редко бывал и Гильгамеш, но на седьмой день после разговора с матушкой о снах он пожелал принять участие в одном из разгульных Ишхаровых празднеств. Северные купцы – люди, в общем-то, степенные, немногословные, всегда недоверчиво выслушивавшие прибаутки урукцев – в такие праздники сбрасывали бремя своего занятия. Они мазали лицо желтой краской, а руки – багровой, они одевали легкомысленные короткие передники и совершали непристойные телодвижения перед каждой встречной женщиной. На богатые, истинно купеческие пиры северяне приглашали инанниных девиц, и те с удовольствием приходили. Купцы много платили, к тому же они видели столько земель, что для перечисления их не хватало пальцев на руках. Послушать про глупые обычаи всегда интересно, а послушать и поприсутствовать – интереснее вдвое.
Гильгамеш не вспомнил бы об Ишхаре и ее празднике, но она сама пришла к нему на порог. Пришла в облике толпы бородатых мужчин, перемазанных желтым и багровым, в треугольных передниках и медных браслетах. Северяне принесли серебряные слитки, бирюзу и, поминутно становясь на колени, упрашивали Большого смягчить его завет хотя бы на один день. Гильгамеш принял подарки, но долго не мог понять, о чем идет речь. Подталкивая друг друга локтями, страдальчески и ернически одновременно, улыбаясь, купцы попытались объяснить. Они говорили косвенно, переводили со своего языка на шумерский тяжеловесные обороты и подобострастно заглядывали в лицо Большого: дошло ли до него наконец?
– А-а! Понял! – топнул ногой Гильгамеш и с детской досадой выругался. – Неужели с самого начала было трудно сказать прямо: «наши боги требуют, чтобы завтра мы спали с женщинами»?!
– Нам сложно объяснить, о, Столп Урукский, – почтительно сказал выборный глава купеческого квартала. – Госпожа Ишхар не любит прямоты в словах, она как девственница скрывает кисеей лицо свое, как дикая верблюдица мчится в просторах степей…
– Ага, чтобы потом, наигравшись, слаще было получать мужскую силу! – вставил Гильгамеш. – Я богиню вашу не понимаю и не знаю… – Видимо, он хотел отказать им, но мальчишечье озорство вдруг заставило его рот раздвинуться в веселой улыбке: – А ведь я могу узнать ее!
Озорство решило дело. Большой дозволил северянам познать женщин и, конечно же, сам был приглашен на празднество.
– Только не сметь шутить со мной шутки! – пригрозил напоследок он. – Я хочу увидеть Ишхар и узнать ее!
В назначенное время, разряженный как жених, Гильгамеш подошел к дверям купеческого храма. Скороходы, слуги, скопцы, отступя на несколько шагов, с любопытством ожидали возможности заглянуть внутрь, ожидали, когда дверь отворится. Храм был прост, его стены покрывала серая штукатурка, люди с севера не украшали храм извне. Зато вокруг все было вычищено, выскоблено и уложено сухой, ароматной травой. Перед входом стояли палки, повязанные пучками желтых лент, мимо сновали озабоченные купеческие слуги, изнутри доносились протяжные, не очень ладные звуки – словно сразу несколько жрецов пробовали голос. Глаза Гильгамеша горели интересом: он с удовольствием оттягивал решающий момент. Северяне обещали начать церемонию только с его приходом. Для пущей торжественности Большой должен был трижды ударить в двери.
Сдерживая нетерпение, Гильгамеш прислушивался к далекому шуму строящейся стены, приглядывался к чистому, сухому после давешней грозы небу и ни о чем не думал. Но вот, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, он поднял руку, собравшись ударить по двери.
– Ты туда не войдешь!
Ошарашенный, донельзя удивленный Гильгамеш обернулся на голос. Сказать «нет» Большому не решался никто, и урукский владыка с раздраженным любопытством хотел посмотреть на безумца, посмевшего перечить ему. Изумление Гильгамеша возросло еще больше, когда он впервые увидел Энкиду. Мохнатая глыба – и, вместе с тем, человек; переполненное грубой, звериной силой тело – и горящий откровенным интересом взгляд. Вместо длинного, привычного для урукских мужчин передника, чресла незнакомца перепоясывала цветастая юбка, спешно извлеченная Шамхат из ее запасов.
В руках перечивший Большому держал увесистую дубину. Рукоять дубины совершенно терялась в его громадных ладонях, но противоположный ее конец грозил сокрушительной тяжестью. Изобразив на лице насмешку, Гильгамеш рассматривал неизвестного. Тот сморгнул раз, другой, потом засопел и воинственно повторил:
– Ты туда не войдешь!
– Отчего же? – Голос Энкиду был, как будто, даже мягок. Он пока не мог решить, рассмеяться ли ему над видом мохнатого наглеца, или рассердиться и отлупить его. Впрочем, гораздо больше владыке Урука хотелось узнать, откуда взялось такое чудо. – Кто сможет помешать мне войти?
– Я, Энкиду, помешаю тебе. Ты войдешь туда только когда разрешишь остальным мужчинам города входить к женщинам. Вот так.
Между сопровождавшими Большого пробежал ропот.
– Герой, замотанный в женские ткани! – рассмеялся Гильгамеш. – Сделанный Энки, я прогоню тебя палкой!
– Попробуй! – неожиданно весело предложил Энкиду. – Покажи, на что способен.
Пожав плечами, Гильгамеш взял у одного из сопровождавших шест, не раздумывая сбил украшавшего верхний конец шеста идола и жестом приказал слугам отойти в сторону. Облизываясь, Энкиду выставил перед собой дубину.
Большой не стал становиться в ритуальные позы. Он просто раскрутил шест над головой, а потом обрушил его на Энкиду. Всем показалось, что через мгновение шест разлетится в щепки от удара о темя мохнатого. Но тот ловко подставил дубину и на полшага пододвинулся к Большому. Большой нанес еще один удар, и еще, однако Энкиду сумел парировать их.
В воздухе стоял оглушительный треск от сталкивающегося дерева. Трудно было уследить за всеми перипетиями схватки. Особенно быстр был Гильгамеш. Он не сражался, а танцевал вокруг Энкиду. Необычайно подвижный, легкий для своего роста, веса, ширины плеч, он напоминал гигантскую пантеру. Мохнатый дикарь двигался медленно, как будто лениво или экономно. Однако он все время успевал отразить самые быстрые выпады соперника. Похожий на неторопливого тура, Энкиду атаковал реже и, внешне, неуклюже. Его кривые ноги делали шажок вперед, рука с палицей совершала короткий, неловкий полукруг – но тут же движение делалось мощным, стремительным, раздавался короткий рык, и Гильгамеш с трудом избегал встречи с рассекавшим воздух на уровне поясницы, бедер оружием. Удары Энкиду были редки, но страшно неудобны. Большой поначалу корчил рожи, но потом стал восхищенно вскрикивать после каждого движения соперника вперед.
И нельзя было понять, кто сильнее – ловкая пантера, или упорный тур. Шамхат, вместе с охотниками выглядывавшая из-за угла соседнего дома, испуганно сжимала рот рукой. Они даже не могли подумать, что их затея обернется таким поединком. Жители близлежащего квартала выбрались из домов на шум схватки и робко приближались к дверям храма Ишхары.
А бойцы, казалось, не испытывали ни страха, ни утомления. Бодрыми возгласами они приветствовали удачные выпады соперника и, не будь грохот от ударов так силен, могли бы показаться двумя знатоками воинского искусства, тешащимися во удовольствие публики.
Постепенно активнее становился Энкиду. Его дубина двигалась почти не останавливаясь. Широко расставляя ноги, уверенно разворачиваясь навстречу танцующему Гильгамешу, он начинал теснить его. Зрители, переживавшие за своего Большого, ощутили что-то неладное. Они беспокойно загалдели, недоумевая, как им поступить. И в этот момент раздалось:
– Крак!
Шест Гильгамеша, переломленный почти у его рук, врезался в стену храма Ишхары, отбив изрядный кусок штукатурки. Сам Большой, не удержавшись на ногах, рухнул на четвереньки, подставляя свой бок под удар страшной палицы мохнатого Энкиду.
Но тот остановился. Тяжело дыша, опустил оружие. Склонив к плечу голову, протянул Большому руку и помог подняться на ноги. Урукцы замерли, ожидая, что будет дальше.
– Как замечательно ты дерешься! – широко улыбнулся Энкиду. – Я целый день подбирал дубину себе под руку, ты же схватил первый попавшийся шест и гонял меня, как пастух быка!
Гнев полыхал внутри Гильгамеша, но слова, улыбка Энкиду не давали ему вырваться наружу. Подобно горожанам, Правитель, раскрыв рот, смотрел на соперника.
– Когда я шел сюда, то говорил себе: «Пусть вызовут хоть тридцать богатырей – со всеми буду сражаться, всех осилю!»И не думал, что встречу такого Могучего!
Большой закрыл рот.
– Ты… Кто ты такой?
– Я – Энкиду, я человек из степей. Я жил там среди зверья, знал язык животных, человеческого же – нет. Твой охотник и твоя блудница научили меня людской пище, питью, жизни. Теперь я не дикий, теперь звери от меня бегут, зато люди смотрят с удивлением и радостью. Вот так! – Энкиду, довольно улыбаясь, провел рукой по куску ткани, служившему ему юбкой. – Я каждый день купаюсь, меня умастили маслом, а разговариваю, как видишь, не хуже твоего.
Гильгамеш не мог сдержать улыбки.
– Но почему ты сражался со мной?
– Тебя одного такого произвела на свет мудрая Нинсун. Главой и силой ты всех выше, и сердца людские на тебя не нарадуются. Но всем страшно твое буйство: оно непомерно, оно ужаснее урагана, который напускает Энлиль!.. – Здравый, как здрава сама природа, Энкиду говорил старательно, стремясь не забыть ловкие обороты речи, услышанные от Шамхат. Они мнились ему и красивыми, и убедительными, он гордился тем, что говорит ладно, но в душе недоумевал: отчего такие слова не приходили на ум самому Гильгамешу? – …Отца оставил без сына, мать – без дочери. Где же видано, чтобы столько Лун мужчина не знал женщину! Гильгамеш, Большой, Слава Урука, усмири свое сердце, глянь, сколько людей ходят под твоей рукой! Вспомни, что ты – пастырь, овчар, что ты должен заботиться об овцах, а не гнать их куда глаза глядят!
Сквозь гнев и удивление в Гильгамеше пробивалось воспоминание, вначале смутное, потом все более уверенное. Разговор в храме матушки, слова и улыбка жрицы. Неужели так скоро? Он уже не слушал Энкиду, он во все глаза разглядывал сюрприз, поднесенный ему богами. Хотя вокруг Урука простирался ровный бескрайний мир, раньше Гильгамешу казалось, что с появлением второго Большого ему станет тесно. Но вот пришел Второй – и, удивительно, даже сражаясь они не мешали друг другу. «Что же я гневался? – недоумевал Хозяин Урука. – Ведь поединок наш был радостью, ведь мы испытали друг друга и восхитились, обнаружив равного себе. А равный – не соперник, равный – друг!.. Как странно! Значит Нинсун говорила мне о нем! Вот он, лев, о котором я мечтал. Клянусь Энки – он и правда лев!»
– Как это хорошо! – перебил Гильгамеш все увещевавшего его Энкиду. – Ты странно выглядишь, но мое сердце тянется к тебе. – Решившись, как всегда, разом и окончательно, он вскричал. – Сделанный Энки, Могучий, я хочу, чтобы ты стал мне братом!
– Братом? – теперь уже не было предела изумлению мохнатого богатыря.
Где-то негромко взвизгнула и захлопала в ладоши Шамхат. Уже изрядно сгустившаяся вокруг них толпа загудела. – Непременно братом! Я хочу, чтобы рядом со мной был такой человек. Идем, Энкиду, брат, к матушке, к мудрой Нинсун. Нужно, чтобы она увидела тебя, поговорила… Идем же, идем!
Схватив Энкиду за плечи, Гильгамеш повлек его сквозь толпу. Расступаясь перед героями, урукцы дали волю неизвестно откуда взявшейся радости. Поединок, примирение, восторженные слова – все это откликнулось в их душах детской уверенностью, что ОТНЫНЕ ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО. Как дети они подпрыгивали, воздев руки к небесам, как дети падали ниц, стараясь коснуться губами ног богатырей. Распевали все, что приходило на ум, – и в священные песнопения об Энлиле, Ану, Инанне вплеталось новое имя. А Гильгамеш тащил Энкиду в Кулабу и захлебывался от переполнявших его чувств.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?