Текст книги "Охотники за первым снегом"

Глава 2.

1.

Забудь о прошлом. Его не существует, это обман памяти, его производная. Что ты ела только что? Ты ела? Есть не хочется, а путешествие не прекращается. Они хорошие: девушка грустна, Митя весел, а мальчик, как же зовут, смущен. Он снимает трубку и долго разговаривает по телефону в стороне. Рейс задержат на час, как обычно.

Среди обросших городским бытом я немного выделяюсь. Мне не снятся самолеты, а когда просыпаюсь, то долго не могу понять, где же я все-таки нахожусь на этот раз.

– Ребята, меня уволили, – я развел руками, – это был длинный и не очень приятный разговор.

В одну из распахнутых ладоней Катя М. тут же вручила чашку своего кофе.

– Слава богу, – Митя похлопал меня по плечу.

– Да, по этому поводу я чувствую – ничего.

Маша посмотрела на меня, а ее взгляд загородила официантка, она положила между нами затертую папку со счетом. Мы никуда не уходили, и Катя М не собиралась захлопывать лэптоп.

– Как твоя фамилия, Маша? – стрекот клавиш на секунду прервался.

– У меня смешная фамилия, и если скажу, то только по фамилии и будете меня называть.

– Ну? – не сдержались мы.

– Успехова.

– Нет, ничего такого, – уверила ее Катя М.

В окне над ожидающими белыми сигарами самолетов в небо добавили темно-синей муки, и небо загустело. На стекла бесшумно рассыпался крупный красивый дождь. Успехова. Путешествие работает на иллюзиях, полуобразах, от смыслов отваливается тень и остается одно стремительное, как линии в небе, чувство.

– Тебя нет на Фейсбуке? – Катя М тут же пояснила, – моя религия – Интернет.

– Меня нет ни в каких социальных сетях, – отвечает Успехова.

Теперь понятно, откуда у Мити замашки с выключенным телефоном.

– Отсутствие в Твитере, говорит больше, чем сам Твитер – замечаю я, – чем ты занимаешься?

Но Катя М не дает ей ответить:

– Он меня бросил. Замечательно. Фин. Казел.

Она громко захлопывает лэптоп. Митя тихонько аплодирует. Я передаю Кате М. ее кофе.

На Успеховой мужские аскетские ботинки – грубая кожа и высокая подошва, простые синие джинсы и разноцветная расстегнутая лыжная куртка, под ней черная футболка.

Волосы она убрала в простой хвост, они только отросли до черной резиночки сзади. Я возвращаюсь в разговор ребят о путешествиях.

– …а смысл в том, – говорит Маша, – что бы путешествовать туда, где ни разу не был и делать то, что никогда не делал. Главное то, что приносит радость, а не то, что можно надеть на вечеринку.

– Да, – соглашаюсь я, – в прошлом году я сказал себе, больше ни за что, никогда. Никакого бэккантри. Но в этом тоже есть смысл и теперь я еду в еще более дикое приключение, чем было год назад.

Митя кивает:

– Точно. Когда приходит время, просто собираешь рюкзак и уматываешь в горы.

– Да, я недавно вернулась из Европы, была на фестивале, и это все настолько не мое…

– Какой фестиваль?

Маша отрицательно качает головой и загадочно улыбается.

– У меня есть чудесная история, – протягивает Митя, – Я изучал французский, прежде чем отправиться в Доломиты на горнолыжный курорт. Там проходили соревнования, которые я хотел поснимать.

– Потусоваться, – уточняет Катя М, Митя продолжает:

– Так вот, после каждого урока, возбужденные от обилия языка, мы сплетали языки, занимались сексом. Теперь же, когда я слышу французский, у меня тут же_ упирается в штаны, ну вы понимаете…

– Ви, – улыбается Маша, набирает воздух для долгой фразы, но Митя грозит ей пальцем:

– Не надо. Не испытывай.

Объявляют посадку на наш рейс, люди подпрыгивают и сбиваются в кучу у гейта.

Мы уезжаем на последнем автобусе. Стоит самолету набрать высоту, я сразу перемещаюсь в хвост на пустые места и мгновенно засыпаю.

Второй песней подряд в баре, под самое закрытие играет Джимми Хэндрикс. Нас с Митей уже совсем везет.

– Нет ничего круче, чем крутой трек, – замечает пьяный друг.

Кстати, про секс. Моя любимая тема, хрена ли. То, что девушка раздевается, еще ничего не значит. А вот что снимает сережки перед сексом – уже значительно. Но самую верхнюю позицию женских аксессуаров занимает резиночка для волос. У тебя, возможно, короткие волосы, но ты, я думаю, поймешь, это вполне определенный обнаженный эвфемизм в постели:

– Есть резиночка для волос?!

Даже вот так: она убирает волосы с лица, но они все равно падают и попадают в рот:

– Есть резиночка?

А у тебя обязательно кто-нибудь оставил резиночку.

Я верчу в руках резиночку. Вылетать нужно через пару дней.

Ожидание, когда билеты уже куплены, оно приятное. Но нет ничего хуже неопределенности. Когда? Как? А получится ли…

Я проснулся перед самой посадкой. Желудок неприятно свело от голода. Колеса коснулись земли, и где-то впереди послышались хилые аплодисменты. Быстро собраться и наружу.

Мы переместились за тысячи километров в сердце Сибири, прибавили плюс три к часам, но, вместо сибирского солнечного полудня, нас ожидало то же самое. Дождь учащенно барабанил по бетону аэропорта Толмачево, по непромокаемым курткам. Под них уже успел забраться сонный озноб. Порыв ветра бросил капли в лицо. Маша резко развернулась и уткнулась в меня, воротником в воротник, тут же отступила назад, в Митю, нежно провела рукой по обернувшемуся плечу. Все в порядке.

– Последний час без рюкзаков, – подбодрил я ребят, – вы их возненавидите, так что наслаждайтесь.

Катя М перевела телефон из авиарежима и тут же зачекинилась* (социальная сеть Фосквер, совершенно гениальное приложения, в котором люди отмечаются там, где находятся, даже если это наш край вселенной).

– Ха, – усмехается Катя М, – Сквер пишет, что я не была здесь триста дней ровно.

– А я никогда, – прокомментировала Маша.

Мы по-доброму переглянулись.

– Ну вот, в этом-то и смысл, Маша. Бывать там, где раньше не бывала, – почти дословно процитировал ее Митя.

– Аэропорты везде одинаковые, – поводит плечами Маша.

– Андрей у нас чемпион по Сибири, – сдает меня Катя М.

– Да, это мои родные места, – раскланиваюсь я, – ведомые, держитесь моего хвоста и не мерзните. Еще успеем

Приветливый аэропорт выдал наш багаж первым, и мы незамедлительно, но тяжело, с семидесятилитровыми рюкзаками, чехлами с досками и лыжами вышли на остановку к городу.

– Уедем на автобусе. Они почти гигантские.

Большая компания молодых людей, зазеванная и замерзшая под восточным загаром, разглядывала нас на остановке. В некоторых глазах я нашел зависть. Значит, катаются.

А я увидел, будто след ската на склоне – все мои приезды и отъезды жизни заметает свежим снегом. Местность, которая говорит: «Ты уже не местный, номад с рюкзаком за спиной».

– Обычный город, – прокомментировала Маша, пока мы добирались.

Не было ничего странного в проносящихся за окном автобуса гигантских супермакетах с большой парковкой у шоссе, залитых в бетон типовых районов и кусочка города в жанре позднего конструктивизма под серой тучей из дождя и тоски средней полосы России.

Но тут же из тоски, мы вынырнули в быстрое течение:

– Быстрей, быстрей!

Мы подгоняли друг друга и бежали из маленького, спрятанного под мостом развязки ангара междугородней автобусной станции к автобусу. В кои-то веки мы не ждали, а опаздывали. Это определенно развеселило и оживило компанию. Митя шутил на ходу, но я его не слышал, только смех Маши.

– Где он? – Катя М резко затормозила у пустого парковочного.

Унылая пессимистка во мне снова ожила и тихонько, шепотом, заревела, что опять придется ждать несколько часов.

– Вон он! – крикнула Маша и сразу побежала к автобусу, ждущему свой сигнал светофора, чтобы покинуть площадь и навсегда скрыться с наших глаз. Митя обогнал ее и оперативно перегородил дорогу автобусу, размахивая руками. Водитель скривился, но все-таки выполз и открыл багажное отделение.

Мы с Катей М сели впереди ребят.

– Еле успели, – сказал женщине через проход.

– Молодцы, – кивнула она и отвернулась.

Через несколько часов город отступил, и нам открылись пустынные, в одном теплом сером цвете осени, поля. А горизонт сделал шаг ровно туда, где земля начинает закругляться, подняв остатки тучи на невообразимую трудно воспринимаемою высоту, и все, что было человеческого – это только линии ЛЭП, сходящиеся на секунду в одну линию и снова расходящиеся позади.

На очередном пейзаже Маша присвистнула, и я оглянулся через кресла к ребятам.

– В Томск приедем к вечеру.

– Да, мы заедем в гости к Писателю, – пояснил Маше Митя.

– К писателю?

И тут же огромная, невозможная после городов-миллионников осень плавно и мягко уместилась в образ всего одного человека.

– Да, мы заедем в гости к Писателю, – повторил за Митей я и повернулся обратно.

Катя М положила куртку ко мне на колени, легла на нее, вытянув ноги в проход. Через время, достаточное для того что бы мне показалось, что она уснула, Катя М тихо заплакала.

Почти сразу выглянуло солнце.

2.

«Здравствуй, Томск. Мы вернулись» – сказали хором с Митей, не сговариваясь, когда за окном мелькнула белая табличка города. Я обернулся к другу, и наши улыбки обозначались не скобкой), но многоточием…

– Здравствуй, – вяло пробубнила Катя М, – он как будто уже с нами, чертов негодяй.

Но писателя с нами не было ни в автобусе, ни по прибытии на вокзал, ни даже через десять минут. Все есть знак.

Блокнот в ближнем кармане рюкзака. Я достал его, а снаряжение поручил Мите.

– Ты серьезно?

– Несерьезно.

– Куда он? – услышал Машин голос.

И я помню запах в такси – русской вишневой семерке. Я помню дорогу наизусть, все наши повороты, твои изгибы, мои загоны. И я помню все, что хочется скрыть, оставить при себе, никому не давать и вспоминать жадно, но чаще не вспоминать и пытаться забыть.

Блокнот – это лучший способ остаться одному. Повесить куртку на крючок, сесть на высокий стул, вытащить ручку из специального крепления, не дергаться и методично работать. Девушка-бармен не сразу заметила, пока курила сигарету в углу бара.

– И о чем ты думаешь, когда вот так сидишь здесь один? – спросила она, подойдя ко мне.

– Стараюсь не думать.

– Заметно.

В блокноте не было ни строчки. Она приготовила кофе, поставила напротив.

Глаза наполовину скрывала прямая челка, остальные волосы жили своей, едва ли предсказуемой жизнью, выписывая пируэты во всех плоскостях пространства, лишая смысла все прямое. Она смотрела на меня из далекого далека, невысокая и тощая, как мальчик, женственная на жестах, смешливая и похожая на чупа-чупс с этими тугими оранжевыми спутанными кудрями.

Она какое-то время старательно препарировала меня взглядом, совершенно этого не стесняясь. Я же увидел ее всю целиком, только чувственные губы в фальшивой и грубой улыбке ускользали от меня.

– А знаешь, я работал в баре, – закрываю блокнот.

– Все работали в баре, – грустно выдыхает она.

– Это работает, – я пытаюсь обхватить в одном непонятном жесте весь ее бар.

– Что работает?

– Девушка – бармен. Заводит.

– Как и парень-бармен, – поводит плечами девушка чупа-чупс.

– Смешать тебе Маргариту? – серьезно предлагаю я.

– Обойдусь. Соскучился по бару?

– Соскучился.

– Для тебя всегда найдется место за моим баром, Андрей.

– Звучит как приглашение в постель, Алена.

– Оставь мне телефончик.

Неожиданно Алена становится серьезной, а ей это так не идет:

– Ты надолго?

– Завтра уезжаю. У нас мало времени.

– Пойдем.

Я встаю из-за бара. Она смеется:

– Ты, правда, думаешь, что пойдем?

– Правда, – киваю ей.

Она поручает второму бармену бар. И мы уходим под едва пробивающимися через отсвет города звездами по пустым неосвещенным улицам домой. И уже дома не случилось все, что должно было случиться. Без грусти о прошлом, без горечи в настоящем, будто только так, на одну ночь, мы и умеем любить друг друга – мы друг друга не любили, а просто лежали в темноте и разговаривали, пока не проваливались в сон. А просыпаясь через пол часа, отчаянные искали друг друга руками и находили, обнимали, гладили, смешивая сны с поцелуями, с тревогой и близостью, похожей на счастье.

Я просыпался к утру и брел к окну. По Бродскому.

Панельную восемнадцатиэтажку напротив уже достроили и даже заселили. В позднюю ночь в паре окон горит свет.

– Ну что ты? – Алена бесшумно подкралась и обняла меня сзади.

– Выспался в дороге.

Я взял ее ладони в руки. Она поднялась на носочки, подтянулась и вертикально легла на меня. Оранжевые волосы упали на мои плечи, запутались в начинающейся бороде. Наши тела по-прежнему идеально совпадают…

– У меня есть для тебя подарок.

Она убегает и возвращается с предметом в руках.

– Эта ручка пишет. В отличие от твоей.

Она протягивает мне капиллярную ручку:

– Я знаю ты их любишь.

– Спасибо.

– А еще у меня есть косячок, – глуповато хихикнула Алена.

Как дела в баре? Так же, не лучше и не хуже, хоть второй открывай. В месяц по десять предложений выйти замуж. Один дарил машину. Хорошая? Хорошую. Но ты же знаешь, рот открыла и во все стороны смотрю, как будто еду. Как будто движусь куда-то, но движется все остальное и тянет меня за собой. Большие корабли доходят до причала и тонут в бухте, если не спасти. Я не спасаю.

Москва? Ну, а что Москва? Использую ее. Но я давно стал настоящим, аутентичным, когда рюкзак за спиной. Почему еще там? Вряд ли это генетическая память рода об оседлой жизни. Просто всегда хотелось где-то остановиться. Только оказывается, что мой дом – перемены.

Алена обнимает меня и не отпускает, я тону в ее кудрях.

– Не уезжай, пожалуйста. Останься. Не уезжай. Я не знаю какие еще слова найти и нужны ли слова?! Ты чувствуешь то же, что и я. Не бросай меня снова, – тихо шепчет она самые нужные слова в моей жизни.

За окном занимается рассвет, и чай в белых икеевских кружках уже закончился.

Фарфоровые кружечки полны цейлонского чая, маленькие ложечки лежат у тарелочек с кусочками вкусного ягодного пирога, молочник ждет своего участия. Картина на кухне Кати М. замерла.

– А это нормально? – спрашивает Катя М, поднимая взгляд от экрана нетбука.

– Да, нормально, я очень близко знаком с этими ребятами. А там, в деревушке, мы или пересечемся с ними, или нас примут родители одного из путешественников, – отвечает Митя, не отрываясь от планшета на коленях, – там мы и узнаем подробный маршрут до горы, а пока нужно понять, как добраться до деревушки.

– Вот, я нашел билеты до Абакана, а потом придется на перекладных. Несколько автобусов. Но у них нет он-лайн службы, я не вижу_ маршрута – говорю я.

– Сколько стоят билеты до Абакана? – спрашивает Катя М.

Я поворачиваю свой нетбук ко всем.

– Очень много, – они отрицательно качают головой, – еще и придется искать транспорт от деревушки до гор…

– Писатель, – говорит Митя.

– Писатель, – подтверждает Катя М.

– Томск? – поднимаю брови я, – может, нет, ребята?

– Что, не отпустило еще? Год прошел? Или два… – Катя М тыкает меня в бок, – увидеть писателя и сэкономить деньги или твое душевное равновесие? Выбираю первое.

Митя поднял глаза.

– Билет до Томска, – он разочаровано поворачивает к нам планшет.

– Посмотри до Новосибирска? – подсказываю я, – суммарно тысяч пять в плюс.

– Класс, – улыбается Катя М, – поворачивает к нам свой экран.

– Я пишу писателю, – говорит Митя.

– Попроси у него пикап, попроси пикап, Митя.

– Он все равно себе недавно купил какую-то мажорскую машину, – комментирую я.

– А теперь все набросились на пирог, как на самое вкусное угощение, которые вы когда-либо попробовали

– Как будто мы только вернулись с бэккантри в цивилизацию? – улыбается Митя.

– Ага. Зря что ли пекла?

Писатель одолжил нам свой пикап. В меру раздолбанное средство передвижения из середины девяностых в начало двадцатых. Отремонтированный дизельный двигатель уже не раз тащил, как родной, выдавая сто километров на час.

Катя М. аккуратно рулила в тишине раннего утра. Пустые трассы еще не проснувшегося города утопали в теплом свете рассвета на безоблачном небе.

– Как я люблю этого красавца, – глаза Кати М горели. Давно не видел ее такой довольной.

– Вот здесь, кажется, это последнее кольцо. Поворачивай налево, на Мариинск.

Я обернулся к Мите и Маше на заднем сидении. Они, заспанные, смотрели в окна, взявшись за руки. Я привлек Катю М, и она посмотрела в зеркало заднего вида, улыбнулась, кивнула мне и сосредоточилась на дороге.

Полчаса назад ребята подобрали меня у дома Алены, но я уже думал о ней.

Я вытащил из гнезда блокнота старую ручку, бросил в бардачок и достал из кармана ее подарок, открыл на чистой странице…

– Пока, Томск, мы еще вернемся, – хором сказали ребята, и даже Маша.

– Пока, Томск, я еще вернусь, – запоздало откликнулся я, замечая табличку с названием города уже в наружном зеркале заднего вида. Неперечеркнутую.

3.

«Проехать пол страны» – классно звучит только в России. С запада на восток мы переместились на самолете, а теперь продвигались с севера на юг еще на пол страны. Катя М почувствовала машину и теперь уверенно мчала, обгоняя транспорт редких жителей пролетающих сел. Суслики сзади по очереди засыпали друг на друге, ворочались на свернутых куртках, смотрели в окна и молчали о чем-то таком, о чем можно молчать только вдвоем.

Три станции. Осторожно, двери закрываются, следующая станция … две станции. Одна. Переход. Подземный Стикс несет по коридорам вперед. Страйк у дверей вагонов. Кольцевая. Новый отсчет. Четыре станции, три, две.

Мы вынырнули из толщи бетона в глубокий и прекрасный мир, полный солнечного света. Сквозь смешанный лес в едва выносимом порядке просвечивают белые березы, ниже слой сухого кустарника. Леса дышат, и мы дышим.

– Вагино, – отрешенно прокомментировала название села сонная Маша.

– привет, Вагино! – откликнулись мы хором.

Пошлые шутки скрылись за мягкими полуулыбками. После маленького города встретилась наша заправка (ресурсного монстра страны, поставляющего наиболее качественное топливо, по мнению Кати М). Она сразу свернула. У нее какой-то пунктик на топливе. Всегда держит половину бака.

– Разомнем ноги, – повернулась она назад, – они нам еще пригодятся.

И это она не оправдывается, а заправляет машину.

Поздняя осень как-то забылась в теплой и большой машине, под ярким солнечным светом. В одних кофтах на улице мы мгновенно озябли.

Впервые за пару последних дней у меня зазвонил телефон. Ребята недоуменно, будто я принес обогащенный уран в их чистый канадский лес, посмотрели на меня. Я и сам почувствовал неприятный резонанс, когда на экране высветился неуместный московский номер. Роман Анатольевич. Начальник. Я отошел к трассе и нажал ответ. Любопытство всегда побеждает.

Катя М подобрала меня на выезде.

– Зовут после отпуска немного поработать.

– Так вот почему так холодно в машине. И ты согласился? – Митя с Машей закутались в куртку.

– Пока нет.

– Набиваешь цену, – сказала Катя М, это показалось умной мыслью, хотя и в мыслях не было.

В салоне качал Нью Диско вперемешку с фанком, а мы ехали в горы, по-прежнему с целью совершить первопрокаты сезона. Все, что мне хотелось, это огромных низких туч, полных снега над горными склонами.

И чтобы любовь победила.

После перекуса трехслойными бутербродами, заготовленными еще у писателя, стало совсем приятно. Мы запили их одной бутылочкой колы. Катя М морщилась на такое, но не возражала, когда я практически с рук кормил ее, как голодного птенца.

Наевшись, я постепенно отключился и молча разглядывал ставший однообразным лесной дорожный пейзаж.

Когда-то, а точнее всегда, меня провожали в дальние путешествия или в родные города девчонки, в которых я влюбился накануне отъезда или уже серьезно встречался. Но не в этот раз, – думал я в Москве. Что-то сломал или, может быть, просто пожил с одной и теперь все изменилось. Но судьба вывернулась шиворот навыворот и явилась красивая, да с косячком, в центре Сибири.

Грусть по Алене зажила отдельной жизнью, купила тонкие сигареты, закурила на обочине непринятых решений, но где-то далеко в поле начали пробиваться сквозь землю ростки крохотных изумрудных полевых цветов.

Я видел только, как меняется ландшафт, как поздние осенние и грустные леса сменяют черные осиротевшие поля, разделенные насквозь линиями деревьев, прирученных и выманенных из леса человеком для защиты посевов от ветра. А потом началась уснувшая в многочисленных курганах Хакасия – неровная, холмистая, горчичного цвета сторона света.

Катя пристроилась сзади медленного бмв бизнес класса. Автомобиль полз, едва перебирая колесами из-под черного лакированного панциря. Встречный поток грузовиков, грузовиков и грузовиков не давал маневра.

– Он что, стесняется на ней ездить?! – Митя нетерпеливо заглядывал вперед. Затем он сочно выругался и слово «казел» оказалось самым мягким в его репертуаре.

– Терпение, мой вспыльчивый друг, – посоветовал я.

Катя М напряглась, выглядывая лазейку. Тщетно.

Наш красавец из девяностых был зажат двадцать первым веком. Минуты тянулись. Горы отдалялись. Бронетранспортер, на цыпочках крадущийся за бмв, неторопливо взобрался на холм: вереница встречных машин не заканчивалась почти никогда, но Катя М таки нашла лазейку на спуске и утопила гашетку акселератора.

Я два раза был в автомобильной аварии. Мне, правда, страшно в такие моменты, особенно когда становится ясно, что ну никак мы не успеваем. Я вжался в кресло, а встречка учтиво притормозила. Еще бы, такой монстр на встречу. Мы выдохнули.

Через десять минут нам повстречалась газпромовская заправка и Катя М, конечно, на нее повернула. Мы вдохнули. Одно, но на троих ругательство, повисло над крышей, выходить из машины не хотелось.

Едва вывернув на трассу, мотор пикапа заглох. Мы с Катей тревожно переглянулись. Попробовала завестись. Тщетно. Естественно, никто из нас ничего не смыслил в двигателях.

– Блин, бензин-то есть. Его дофига, – сказала Катя М и ударила по рулю.

Стоим. Вчетвером смотрим в открытый капот. Выглядим глупо.

То самое бмв остановилось рядом. Вышел мужчина в костюме, подошел к нам, встал рядом. Лет тридцать. Невысокий и круглолицый, такой внешности, что и не скажешь откуда. Он пах по-другому, не как мы. Да и весь он был какой-то другой. Неопределимый.

Потом он взялся за автомобиль, ловко забрался на бампер и нагнулся в наш потухший вулкан.

– Тряпка есть? – спросил мужчин не поднимаясь. И голос у него был не наш.

Митя метнулся к машине, вернулся с пачкой влажных салфеткок, Катя М достала из дверцы тряпку для стекла. Передали ему молча. Он вытер руки, вернул.

– Что смотрите? Заводи, – он повернулся к Кате М. У меня пробежал холодок по спине. Катя М послушно села в машину, и вулкан ожил.

– Спасибо, – скомкано произнес Митя.

Я пожал мужчине не до конца чистую руку.

– Хорошая тачка, – кивнул он.

Никто не испытал благодарности или облегчения. Нам просто было странно, будто нас выдернули из обычного мира, но и нового не показали. Дальше ехали молча, пока Митя не признался:

– Он посмотрел на меня одного и как будто отметил…очень зловеще… бррр

– На дороге встречаются сущности, – заговорила Маша, – которые не отсюда. Они не принадлежат нашему миру, но если мы их привлекаем, то они взаимодействуют с нами. Я хочу сказать, что машина не ломалась, и он ее не чинил. Просто так произошло.

Молчание стало глубже. Пока я, наконец, не озвучил вслух:

– Поесть бы, ребята. В Ужуре есть кафешка в балке. Там вообще улет.

Уже поздним вечером мы въехали в поселок Шира. Нужно было найти дом, чтобы переночевать. Катя М начала бешено гуглить с телефона, но, в конце концов, мы спросили у местных, где гостиница и заехали в четырехместный номер.

Лампочка в черном патроне под потолком немного подумала, неровно загорелась, нервно померцала и, наконец, осветила. Если представить обычный номер в поселке, то это именно такой обычный номер: безвкусные обои в цветочек немного выгорели, на полочке мистический толстый телевизор с длинными усами-антеннами, немного дырявое постельное белье. Все это было неважно, и очень хотелось залезть под маленький игрушечный душ в конце коридора налево.

Но сначала нам пришлось перетаскать все вещи из-под тента. Неприученное пространство номера сжалось в комок, а девочки сразу полезли в рюкзаки, чтобы уже через минуту сделать его женским.

– А мы пойдем в душ вместе? – спросила Катя М у Маши, Маша замерла.

Катя М не стала уточнять, шутит она или нет, просто сняла джинсы, надела вьетнамки.

Я посмотрел на Митю, Митя посмотрел на меня:

– Пиво.

– Утверждено. Где ключи от машины?

– На джинсах, – крикнула Катя М, выходя обернутой полотенцем в темный коридор.

По дороге я спросил, как можно только у близкого друга:

– Что-то началось, да?

– Нет, – кивнул он. В глазах проскочили искорки, первобытного человека, первый раз взглянувшего на костер, но они быстро растворились в темном небе, – она и я, знаешь, этакие одиночки, привыкли быть одни. Мы просто не хотим быть вместе.

Между «нигде» и «нигде» в теплых вязаных кофтах новые хиппи остановились сделать передышку от мира, который прислонился к маленькому окошечку и заглядывал внутрь сквозь пожелтевшую тюль. Мы здесь, под лампочкой, болтаем, пьем пиво и варим макароны с тушенкой. А дальше, вокруг, холодная непроглядная ночь, скрывающая завтра, будто одеяло.

– Так все-таки чем ты занимаешься, Маша? – в очередной длинной паузе спрашивает Катя М.

– Я режиссер.

– Ее дебютная работа, – кивает Митя, – выиграла фестиваль короткометражек в Европе.

Катя М рефлекторно потянулась к ноутбуку, но тут же поняла, что здесь вай-фая не найти.

А потом, перед сном зазвонил телефон. Я только было подумал, что это становится нехорошей тенденцией: телефон звонит только у меня, но это был писатель и обрадовался звонку:

– Привет, прогульщик.

– Привет, – виновато произнес я.

– Все хорошо. Поступки во имя любви награждаются сверху. Но я жду тебя на обратном пути.

– Аминь.

– Шире шира.

На этом диалог закончился. Кратко и по делу. Однако в комнате что-то произошло за это время:

– И я считаю, что возможно каким-то образом запасать комфорт на завтра и рад его лишиться, стать первобытным.

– Спать в спальнике на полу – это не первобытность, – возражает Мите Катя М.

– У меня же нет возможности рубить топором весь день напролет, а потом напиться водки с бардами, прости.

– Ты утрируешь. Самый нечестный способ доказать ничего. В твоем случае.

Они еще долго продолжали, но дальше уже смеялись, а Маша улыбалась и иногда искрометно шутила, чем немало удивила меня перед сном.

– Митя расскажи сюжет фильма. Как сказку, я почти засыпаю, – попросил я.

– Не могу пока…

Я уснул первым, а когда проснулся среди ночи и сел на кровати в окно светила убывающая луна. Маша спустилась на пол к Мите. Они тихонько шептались, и мягкий свет походил на старую пленку милого фильма.

0.1

Забегая вперед – появились горы. Вынырнули из долгого серпантина, оставив нас беззащитными перед своей красотой. Огромные исполины вдали едва проглядывались под низкими тучами в серой акварели из дождя, но они там были, вечные и монолитные. Где-то среди них затаилась наша белая гора с самым первым снегом. Она хранила для нас тяжелое испытание и праздник, обернувшийся трагедией. Но до этого еще нужно дойти. А идти предстояло не одни сутки…