Текст книги "Смелая"
![](/books_files/covers/thumbs_240/smelaya-163322.jpg)
Автор книги: Роуз Макгоуэн
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Отец бросил Детей Бога физически, если не ментально, забрав свою вторую жену Эстер. Что касается матери, я только знаю, что она осталась. В секте было так много женщин, что я не смогла узнать маму как личность. В моём будущем образе жизни появился ещё один дестабилизирующий элемент.
Раз мы жили в маленьком средневековом городе, меня отправили в первую общеобразовательную школу, что смутило меня. В секте мы носили то, что налезало из кипы отданных и поношенных вещей, и я обычно носила вещи брата. Теперь мне было сказано надеть розовый рабочий халат на пуговицах. Мне нравился синий, и я спрашивала, почему не могу надеть его. Я попросила учителя объяснить, и она ответила, что девочки носят розовое. Только мальчики носят синее. Я подумала, что тупее отстоя я не слышала. Я впала в ярость из-за того, что теперь отличалась от брата по необоснованной причине. Я не понимала, почему должна носить розовое. Я и сейчас не понимаю.
У нас была соседка Антонелла. Она связала мне желтые шерстяные подштанники, которые были неудобными. Они были огромные, комкались и сползали, если не подвязать. У меня всегда была аллергия на шерсть. У меня так чесалось тело по дороге в школу «Системников», что я сняла их и спрятала за кустом. Я пришла на площадку во время первой перемены. Мне было тяжело, потому что я не знала, что дети делают в обычной школе. Я не знала, что значит звонок и какие есть правила. В тот день девочки играли в итальянскую версию «Колечко, выйди на крылечко»: Amore, Tesoro, Salsiccia, Pomodoro! Сказав «Pomodoro», девочки валились на спину и болтали ногами в воздухе. Я увидела, что ко мне идет девочка, чтобы позвать меня играть. Я вспомнила, что на мне не хватает белья, и замерла, стягивая свой розовый халат к низу. Девочка приблизилась и позвала меня играть. Я потеряла дар речи. Я живо затрясла головой, прижавшись к школьной стене. Я тянула халат вниз на случай, если она захочет вытащить меня играть. Девочка посмотрела на меня, как на сумасшедшую. Я все ещё молчала. Это была моя первая встреча с ребёнком не из секты, и я не знала, как с ней разговаривать. И я просто молчала.
Девочки сразу отшатнулись от меня и сочли высокомерной. Эх. Настроение остатка моей отрывочной учебной деятельности, да и моей жизни, было задано. Они знали, что я отличалась. Я знала, что я отличалась. Это было не ощущение, а данность. Не лучше, не хуже, просто другая. Я не вливалась в компанию. Я не стремилась к детям. На их языке я не говорила, да и не могла. У них были заботы, от которых я была далека; моей задачей было выживание. Когда с тобой случаются по-настоящему темные дела, на тебя приходится больше забот. По моим ощущениям мне, запертой в маленьком теле, было около восьми тысяч лет от роду, настоящий пришелец среди тех, кто понимал традиционные основы общества.
По пути в школу и домой я закапывала секретики. У меня был талант видеть насекомых в опасности. Я приходила в школу с опухшими глазами, пролив слёзы на самодельных похоронах жука. Я уверена, что ребенком я нервировала окружающих энергичностью. Я знаю, что это так, ведь я была примерно такая же, как сейчас, и я склонна нервировать людей по сей день. Я смотрела вглубь, мимо всего, всех паутин, за которыми люди часто прячутся, чтобы они могли рассказать себе историю о самих себе. Особенно тяжело приходилось отцу. Как я и сказала, он, возможно, ушел из Детей Бога, но потребность быть полубогом-проповедником никогда не покидала его, и вдруг он стал лидером секты без последователей. Он ждал, чтобы женщины и дети вокруг него поклонялись ему, а я никогда этого не делала. Наверняка, выбивает почву из-под ног некто, пристально смотрящий на тебя и отмечающий всю ложь, что ты нажил в жизни.
По иронии судьбы после всего, что мне пришлось пройти по воле отца, он читал мне нотации, как важно стать более ребячливой. Неужели он не видел причину, по которой это было невозможно? Если на ребенка ложится беремя выживания, его способность весело играть с куклами, как все хорошие девочки, под угрозой. Я могла возложить эту новость к ногам отца.
Вспоминая прошлое, я понимаю, почему отец прожил жизнь иначе; он реагировал на собственное воспитание. Что ж, это и уникально особенный склад ума. Его отец, мой дед Джеймс Роберт Макгоуэн, был патриотом Америки, моряк до мозга кости. Сложный, пьющий и крепкий. У деда осталось пять детей не старше восьми лет, когда он ушел воевать в Корею. Его жена, Нора, психически неуравновешенная красотка из Квебека, осталась во время войны воспитывать детей в одиночестве. Когда бабушка Нора узнала, что у дедушки Джима появилась корейская любовница, на ее редкие приступы психического расстройства не стало сладу. Так мне рассказывал папа. Флот отдал ее в психушку, и последовала электрошоковая терапия. Такого рода лечение находилось на самой заре: бабушка Нора была подопытным кроликом.
В этот период в детстве моего отца царил домашний хаос. Мой отец и его братья и сестры поочередно носили единственную пару обуви. Только ребенок в обуви мог идти в школу и пообедать горячим. Сердце сжимается, когда представляешь, как они писали поддельные записки корявым детским почерком от «родителей» бакалейщику с просьбой, пожалуйста, дать детям хлеб, а заплатить позже. Банда мужчин ворвалась одной ночью, когда они были одни, и разграбила дом. Дети спрятались в холодильник.
Я хотела бы сказать, что не могу представить их ужас, но это неправда. Я имею непосредственное отношение к нестабильности, голоду, бушующим психическим заболеваниям и их последствиям. Это все старые друзья, мои и моей семьи.
Позже я пришла к пониманию того, что у моего отца с наибольшей вероятностью было маниакально-депрессивное расстройство. Маниакальная сторона была волшебной, яркая, смешная, дикая сторона, жмущая на гудок нашего автомобиля, когда мы катались по горным дорогам. Депрессивная сторона – чудовищная, жестокая сторона. Чем больше его подавляла жизнь, тем сильнее становилась темная сторона. Он подсел на героин в начале семидесятых в Венис, Калифорнии. Думаю, там он познакомился с Детьми Бога, так он слез с иглы и подсел на Иисуса. Он был как рок-звезда, и Иисус стал инструментом, на котором он играл.
Если бы ему помогли раньше, это, несомненно, спасло мои отношения с ним, и его отношения с моими братьями и сестрами, его отношения с искусством, его отношения с миром, с женщинами, наверное, со всем. Что касается моей мамы с ее фарфоровой кожей, длинными рыжеватыми волосами и голубыми глазами, она притягивала плохих парней. Плохие парни превращаются в плохих мужчин. Она сбежала к пятнадцати годам. В восемнадцать она встретила моего отца, Дэниела. К девятнадцати она была беременна и в секте.
Пока моя мать была беременна мной, ее мать, Шэрон, поднялась на гору трех сестер в Орегоне и трагически поскользнулась, совершив смертельный полет. Ей было тридцать семь. Мне сказали, что поэтому мне всегда будет грустно, потому что моя мать грустила во время беременности мной. В течение многих лет я думала, что моя мощная внутренняя печаль продиктована этим, но позже я поняла, что это больше связано с химическим составом мозга.
Прекрасная Шэрон, зеленоглазая и рыжеволосая, также рано и неудачно вышла замуж. Я вычеркнула для себя имя ее мужа, моего деда. Я могла бы его отыскать, но честно говоря, мне все равно. Нравы того времени, какими они были, разрушительным одеялом тишины покрыли всю непримиримость. Последние вздохи эпохи Кеннеди и повсеместные предъявляемые требования к женщине о вежливости и совершенстве очаровывали меня столько, сколько я себя помню. Женщин той эпохи наверняка отличала постоянная подавленная ярость, но они не знали, что лишь через несколько лет все изменится. Я даже представить не могу, сколько ярости мне пришлось бы подавить тогда, если я так много ее душу в себе сейчас.
Мама меня очень впечатляет. Я действительно думаю, что она одна из самых умных людей, которых я когда-либо встречала. Ее разум работает на скоростных оборотах, как начинка Феррари. Она была красивой женщиной, и за ней ухлестывали. Может быть, кроме живого ума, мне передалось и это.
Но я благодарна за многие другие вещи, переданные мне моей семьей. Особенный дух панка. Быстрый, жестокий ум, любопытство, любовь к истории и, прежде всего, любовь к словам. Одна из великих вещей, которые подарили мне и мама, и отец, умение видеть искусство повсюду. Я воображаю, что могла бы иметь способность к тетрахромации, с помощью которой можно увидеть более миллиона цветов. Я вижу формы и узоры во всем. Я всегда удивляюсь, что, когда люди растут в более традиционных условиях, иногда они, кажется, не могут видеть, действительно видеть, что вокруг них – чистое искусство. Для меня в этом состоит жизненный опыт. Вот что помогло мне выжить.
Со всеми недостатками моего детства я считаю, что мне посчастливилось быть воспитанной с европейской восприимчивостью. У нас была Италия и ее история, архитектура и искусство. Я думаю, Европа и культуры старше имеют различное чувство ритма и времени. Я считаю: система, особенно система, которую я теперь знаю лучше всего, американская система, агрессивно настроена раздавить свободомыслие и все, что подпадает под определение «другое». Я здесь для того, чтобы рассказать вам, что «Другое» это там где это есть.
Люди говорят мне, что они сожалеют о том, как я провела свое детство. Круто, я просто говорю им, что сожалею о том, как они живут. Мне кажется откровенно опасным расти за пресловутым белым забором, и это отдельный вид секты, культ мейнстрима. Я знаю долбанутых людей, живущих за этими заборчиками. По крайней мере, с моей семьей все было понятно. Одним из больших преимуществ расти, много двигаться и продолжать в том же духе по мере взросления было то, что я встретила инакомыслящих людей, и таким образом меня воспитывали так, чтобы я могла посмотреть на мир с другой точки зрения. Если я за что-то благодарна, так за это.
Я также получила в наследство то, что работает сильнее всего в моей семье: сильное желание уничтожить себя. Феникс, который должен подняться, потому что жизнь превратилась в пепел. Моя жизнь рассыпалась пеплом множество раз, больше раз, чем я могу сосчитать. Но, черт возьми, весь этот пепел создал чудовище.
Я знаю, что не только моя жизнь рассыпается. У многих из нас есть прирожденная способность подниматься, потому что у нас нет выбора. Вот что чарует меня в человеческом духе. Наша способность подниматься – самая смелая наша черта, и я думаю, люди мало отдают себе в этом отчет. Сколько раз нам говорили, что мы будем ничем? Но мы не ничто, мы фениксы и мы поднимаемся. Все, что нужно, это немного храбрости. Начинать жизнь заново – высшее проявление нашей храбрости. Шаг за шагом, сначала мы идем, потом бежим.
Одна из особенностей, которые люди не понимают о культах, заключается в том, что они повсюду: дело не в диких длинноволосых лидерах сектантов. Конечно, Дети Бога дошли до крайности, когда начали продвигать секс с детьми и продажу женщин, рассматривая их как товар и собственность. Но когда доходит до дела, этот менталитет недалеко ушел от того, что я потом испытала в Голливуде и в мире в целом. По крайней мере, с Детьми Бога, я знала, от чего убегаю. Голливуд и СМИ оказались гораздо более коварными.
У меня остались отрывочные воспоминания о той ночи, когда мы сбежали из коммуны. Как сцены в кино, они приходят вспышками. Я помню, как спрашиваю отца, где моя мать. Нет ответа. Я помню, как бежали. Держась за руку отца. И зеленые похожие на кукурузу растения с жесткими стеблями, хлещущими меня по лицу. Молния, гром и дождь бушуют в ночном небе. Иногда в кино идет дождь, чтобы усилить драму. Ну эта драма усилилась. Дождь лил.
Ирония состоит в том, что после Италии мой отец отправил меня на вечно дождливый американский тихоокеанский Северо-Запад, где был мой новый дом.
Американская девочка
Я помню, что впервые увидела свое отражение в зеркале туалета самолета, на котором я летела в Америку. Я не знаю, на что я уставилась, потому что у меня не было никакой ассоциации с лицом, которое я видела. Я не знала, что, лишь сойдя с трапа самолета, я окажусь в мире вот, что ты можешь делать, потому что ты девочка и вот почему ты не такая как все, и тебе конец, потому что ты девочка. Было похоже на розовую школьную форму для мозга. Сначала меня отправили в небольшой городок военно-морской базы. Я приехала из Флоренции в Италии в Гиг Харбор в Вашингтоне. Или, выражаясь более прямо, я действительно приехала из колыбели западной цивилизации к деревенщине и разбитым грузовикам. Америка ужасала. Громкая. Режущая глаз. Я сразу возненавидела еду. Я возненавидела агрессивных людей. Брата и меня до приезда отца отправили к приемной бабушке, Дороти, еще одному взрослому, которого я не знала, но должна была полюбить. Меня встретила высокая прокуренная брюнетка с зычным хриплым смехом. Она любила Америку. Она много говорила о ней. Всю мою первую ночь в Америке я боялась медведя, который, по ее словам, мог съесть меня. Она умела готовить только вареные помидоры, и я плакала, потому что скучала по итальянской кухне.
Меня брали в Деннис, сетевой ресторан с ужасной едой, худшей из того, что может предложить Америка. У них было большое меню с картинками. Я так обрадовалась, когда увидела спагетти, я оживленно затараторила по-итальянски и замахала руками. Мне принесли подрагивающий комок. Я подцепила его вилкой, и в отличие от нормальной пасты он остался целым. Он плавал в тепловатой лужице. Я заплакала, потому что знала, что моя жизнь не будет прежней. Я приземлилась в мире картофельных шариков и сырного соуса, и дороги назад не было. Черт.
Все отличалось. Не только еда, но и земля, деревья, звуки. На новом месте постоянно шел дождь. Машины были огромными и громкими. Люди были огромными и громкими. Я никогда раньше не видела деревянных домов. В Италии дома строили из камня. Я раньше не сталкивалась с американцами. Я не слышала музыку, гремящую из громкоговорителей. Брат и я прижимались друг к другу, когда в супермаркете орали объявления. Мы не видели флуоресцентных огней. Мы не видели оранжевого сыра.
Дорогая Америка, почему у тебя оранжевый сыр? Кто решил: «Давайте сделаем неестественный оттенок оранжевого»? Случайно вышло. Мы с братом веселились. Показывали пальцами и ухмылялись. Но подшутили над нами. Мы застряли.
В первый день в американской школе мне пришлось стоять перед классом и читать Клятву Верности. Я не имела понятия о Клятве Верности. Я не понимала английский – я просто отказывалась на нем говорить. Я услышала, как учитель сказал: «Давайте выведем из нее коммунистку». Я повернулась к учителю и произнесла одно слово: «Fascistas». Фашиста. Вот, кем были итальянцы в войну, тупица, а не коммунистами.
Действительно, приветственный посыл был безошибочно ясен: Ты отличаешься. Мы выбьем из тебя дурь.
Существует устоявшийся миф, что Америка прославляет индивидуальность, но поверь, если ты действительно индивидуальна, тебя накажут. Школа навязывает тебе пропагандистскую версию мира и истории. Идиотскую версию. Так что к моменту выпуска ты будешь повторять наравне со всеми: «Америка, да, белые мужчины – номер один!» Почему? Почему ты говоришь, что Америка – номер один? Потому что если ты взглянешь на статистику, то увидишь, что в мире Америка далеко не на первом месте, разве что кроме ожирения, смертей от огнестрельного оружия, смертных казней и тюремных заключений. И конечно же, военная мощь и второй огромный экспорт: американское кино и телевидение.
Здесь реакционеры начнут орать, что другие страны хуже, и почему я там не живу, и т. д. и т. п. Я думаю, почему бы не стать лучше? Почему мы должны чувствовать свое превосходство из-за того, что в другом месте хуже? Какая-то неправильная логика, на мой взгляд. Мы можем стать лучше просто, изменив мышление. Думать, что все, что отличается в тебе, должно быть вырвано, представляет НЕПРАВИЛЬНЫЙ подход к делу. Думать, что ты должна унифицировать себя для всеобщего удобства, потому что Бог не прощает неудобств, тоже НЕПРАВИЛЬНО. Черт с таким мышлением. Не сгибайся, чтобы другие почувствовали себя выше.
Когда я пришла в школу, мне сказали: «Не читай то, что написано. Вот что тебе можно читать, потому что ты икс». «Перестань делать то, что делаешь, потому что девочкам нельзя так». Взрослые на моем пути стремились слиться с окружающей средой, не все, но большинство. Соседей не интересовала возможность полюбопытствовать или расширить кругозор при помощи альтернативного образа жизни или точки зрения. Они хотели лишь уничтожить таковую, потому что она отличалась. Я скучала по отцу и его странностям. Мне нужен был антидот, быстро.
Через несколько месяцев брат и я плавно перетекли в штат Колорадо, чтобы воссоединиться с отцом. Колорадо – одно из самых прекрасных мест на земле. Мы жили в деревянном домишке у подножия великолепной горы в практически коммуне хиппи, городе Эвергрин. Я любила Колорадо, даже притом, что не полюбила американскую еду. Вскоре приехала моя новая мачеха, и жизнь в Колорадо пошла на лад. Я лучше привыкала к новой жизни в более свободной обстановке, чем к жизни на военно-морской базе. Я полюбила Колорадо, хоть и не понимала половину намеков моих ровесников. Как минимум, ко мне хорошо относились учителя, и перемена была приятной.
Тогда мне попалась книга об астральной проекции. Практика астральной проекции подразумевает, что тело остается, а душа путешествует. Я лежала в постели и изо всех сил пыталась покинуть тело. Я хотела путешествовать и отыскать маму.
Мама оставалась в Италии и неведомо для меня собиралась обратно в Америку в штат Орегон. Потом я узнала, что отец оставил ее, чтобы она ушла из Детей Бога самостоятельно. В живых оставались только ее сестра и бабушка Вера. Бабушка Вера прислала ей денег на дорогу домой и помогла маме начать жизнь заново в традиционном обществе.
Однажды мне сказали, что я вечером поеду в Орегон на встречу с мамой. Сначала я обрадовалась, не поняв, что Орегон не сулит мне ничего хорошего.
Оглядываясь назад, я должна сказать, я действительно впечатлена моей мамой; она вернулась домой из Италии, вырастила шесть детей без копейки денег, перебиваясь на купонах, пока папа жил с новой женой. У мамы было шесть детей не по ее воле, а потому что ее подстрекала секта. На мой взгляд, она казалась, недовольной жизнью. Даже сейчас я знаю, что она не любит, когда я говорю о секте, но по мне ей нечего стыдиться, она попала в особенное приключение. Ей нечего стыдиться, вдобавок я уверена, что секта была отцовской идеей.
Когда моя мать вернулась в Америку, ее бабушка помогла ей получить государственное жилье. Эти дома были довольно простыми по сравнению с более красивым домом, в котором я жила с отцом, но я была в восторге от перспективы воссоединения с матерью и другими братьями и сестрами.
К сожалению, как старшая девочка я получила стеееержень. Я стала младшей мамой, когда мне было десять. Забота о банде диких детей непросто дается, когда ты ребенок. Я не хотела быть подменной мамой. Я не подходила для этого, потому что мне нравится слишком много думать, и начинаю волноваться, когда я не могу. Мне нужна тишина. Я не хотела быть блюстителем порядка, я хотела уйти и смотреть на облака. Мой стиль воспитания ребенка, мягко говоря, не отвечал правилам врачебного такта. Я все больше и больше злилась на жизненные обстоятельства. Мое бессилие. Я знала, что должна помочь маме, и помогала, но я была не в восторге от этого.
В Орегоне я осознала истинную цену доллара. Я поняла, каково это – бороться и смущаться, когда ты уходишь, простояв очередь за бесплатным питанием в церкви, с твоим блоком ярко-оранжевого сыра. Садистский школьный администратор называет наши имена через громкоговоритель, так что все в школе смогут посмеяться над бедными детьми, которым приходится брать талоны на бесплатные обеды. Я никогда не забуду насмешку на вкрадчивом лице администратора, когда мне приходилось забирать талоны. Абсолютная классовость. Меня возмущали талоны на обед, не говоря уже об отвратительной еде. Я толкала талоны на сторону, чтобы получить небольшую прибыль. Я всегда была очень предприимчива.
Дела в Орегоне шли довольно хорошо, что было, надо сказать, тяжело. Потом я встретила парня по имени Лоуренс. Он жил на соседней улице от нас. Он поймал меня, пробирающейся под его забором, чтобы накормить собаку хлебом и дать ей воды. Собака была прикована цепью к дереву. Ошейник так сильно врезался ей в шею, что по ней ползали опарыши. Животное сильно наказывали, что являлось показателем характера Лоуренса. Он поймал меня на кормежке его собаки и выбросил со своего двора за лямку комбинезона. Я приземлилась на задницу. Я сразу же возненавидела его. Две недели спустя я вернулась домой, и кто, ты думаешь, восседал в кресле в нашей гостиной – Лоуренс, с его толстым животом, заставляя всех прислуживать ему, как будто бы он был королем замка. Я вошла, и он посмотрел на меня с садистской улыбкой. Я замерла. Он сказал: «Привет, Роуз. Зови меня папой». Я помню, как просто закричала «нет!» и убежала в поле, которое было за нашим домом, прячась там. Скоро после этого он переехал со своими двумя дочерями, Отэм и Марией, и сыном, Ларри (младший). Сначала Лоуренс-старший был очарователен. Но я на это не купилась. Я знала, как выглядит его собака. Я знала, какой ад этот человек может принести. Он был истинным злом и захватил маму. Я отчаянно пыталась ей сказать, но она не хотела или не могла услышать меня. Несмотря на то что она сбежала от Детей Бога и их патриархальной структуры, поведенческая программа, что мужчина спасет ее, настолько глубоко укоренилась в ней, что она не видела истинной картины. Вероятно, она была ко всему прочему одинока. У моей мамы не было подруг, потому что она все время занималась таким количеством детей и работала полный рабочий день.
Наверное, первый раз, когда я увидела что-то сексуальное, произошел в спальне моей мамы и Лоуренса. Я даже не поняла, что происходило, когда вдруг в меня кинули башмак. Это было мое знакомство с сексом. Башмак в голову.
Как оказалось, мой жуткий новый искусственный папа приставал к собственной дочери Мэри. Мы узнали об этом годы спустя, когда она храбро выдвинула против него обвинения. Я всегда инстинктивно чувствовала, что нечто идет совершенно неправильно. Мэри, которой было около четырнадцати лет в то время, и я были вынуждены принимать ванну вместе, пока Лоуренс следил за нами. Недавняя встреча с ней, вызвала тревогу. Я знала, что, что-то не так и спрятала свои чувства как могла. Мы обе сжались в комок и отвернулись друг от друга.
По всей видимости, Лоуренс любил блондинок, и слава Богу, что я росла темноволосой. Но я видела, как он смотрел на мою белокурую сестру Дейзи. Иногда она шла по коридору, а я видела, как он встанет и идет за ней. Я вставала у него на пути и получала по лицу. Что ж, я бы поместилась у него в животе, мне было всего десять. Как-то раз я плюнула в него и попала прямо на губы. Он меня избил, и я проглотила это. Будь я проклята, если бы позволила ему что-нибудь сделать с Дейзи. Я считаю то, что я ее защитила, одним из главных своих достижений.
Но я так много могла сделать, чтобы защитить своих сестер и братьей в тот период. Я сделала все возможное. Моему младшему брату, Робби, было три с половиной, такой милый и такой симпатичный. Он ехал на своем большом трехколесном велосипеде по улице и по какой-то причине взбесил Лоуренса. Лоуренс вышел, взял ветки шиповника и избил моего младшего брата, пока у того не потекла кровь по спине и заду. Лоуренс заставил своего сына и дочь держать крепко у дома и принуждал меня смотреть в окно, на то, как он бьет моего брата. Я его ненавидела.
Лоуренс находил разнообразные болезненные способы разозлить меня. Он знал, что я терпеть не могла одно слово, и он повторял его мне в лицо до тех пор, пока я не набрасывалась на него, так что у него появлялся повод отлупить меня пряжкой ремня. Теперь я смотрю на десятилетних и думаю, Господи, они такие маленькие. Я была маленькой.
Лоуренс подслушивал мой еженедельный телефонный разговор с отцом, чтобы убедиться, что мы не рассказываем о происходящем. Он также следил за почтовым ящиком, так что мы не могли отправить никаких писем о помощи. Меня сводило с ума, что этот никчемный человек имел власть и контроль надо мной. Ладно уж избиения, но затыкать меня было его любимым делом и тем, что я ненавидела больше всего. Он наказывал меня, не позволяя мне говорить в течение месяца. Мне не разрешали произнести ни слова. Я чувствовала себя обделенной. С тех пор мой голос крали много раз, но тогда это было особенно обидно, потому что происходило буквально. Я понятия не имею, что я сделала, чтобы меня лишили речи; зная меня, это, вероятно, было для того, чтобы я не отвечала. Во время еды я смотрела через стол на маму, умоляя ее глазами вмешаться, но делать было нечего. Право иметь голос и быть услышанным относится к одним из основных прав человека, и негодование установило некую закономерность в моей жизни.
Через некоторое время моя мама пыталась порвать с ним, много раз. Она говорила, что все кончено, что он ушел навсегда, во мне зарождалась надежда, но он возвращался. Однажды ночью он приехал в своем пикапе с дробовиком, угрожая убить мою маму. Я спряталась в кузове грузовика и, когда увидела ее бегущую, закричала предупреждение: «Он заходит налево, он идет справа, направо!» Наконец после этого она порвала с ним навсегда. Насильственные отношения – это не шутка, и очень трудно сбежать, но она это сделала.
Позже моя мать узнала, что он делал ужасные вещи со всеми другими женщинами до нее и после нее. Он каждый раз избегал суда, играя в систему. Он даже избежал обвинения в растлении. Копы любили его. Он все время выходил сухим из воды. Никто не слушал. В конце концов, Лоуренс похитил подругу сына и изнасиловал ее в трех штатах в кабине своего грузовика, держа ее на прицеле дробовика. Он был наконец-то арестован и приговорен к тюремному заключению. Я надеюсь, что он мертв. Я надеюсь, кто-то пронзил его сердце колом.
Я думаю о том, как много детей подвергаются насилию, и как душераздирающе то, что им никто не помогает. И таким образом порождается все больше насилия. Я не знаю, где дети Лоуренса сегодня. Бедная Мэри. Я надеюсь, что бедная девочка все еще жива, и я надеюсь, что с ней все в порядке. Я надеюсь, ее и ее братьев и сестер не совсем уничтожили.
Я помню, как думала в юности, Как это возможно, что женщины могут быть такими доверчивыми? Они просто игнорируют реальность и верят в то, во что хотят верить. Я думаю, женщины в общем, и моя мама точно, купились на сказку о том, что их спасет мужчина. Я думаю, для девочек мало что изменилось. Нам все также продают этот товар. Мне пришлось отказаться от него, потому что позже я попалась на крючок насильственных отношений.
Нам нужно посмотреть, почему так много женщин считают, что мужчина собирается спасти нас. Это не из-за очевидности спасения. Я не видела много парней на белых жеребцах, скачущих в дома одиноких женщин. На самом деле, я видела, как большинство женщин сами садятся на чертова жеребца. Просто общество, в котором доминируют мужчины, затягивает нас, не замечая, что мы, женщины, занимаемся спасением. Мы сами белые жеребцы, и мы не должны ждать никого, кроме себя.
Хотя у меня случались отношения с мужчинами, которые вели себя, как ужасные звери, часть меня верила, что могучий самец придет и сделает мою жизнь проще. На самом деле, они обычно усложняли ее. Хотя разумом я знала, что это неправда, чувство глубоко внутри меня говорило, что я плохая, а мужчины имели каким-то образом превосходство. Я была плохой, потому что искушала. Я была плохой, потому что вызывала желание привязаться ко мне. Лоуренс был действительно психопат, наверное, первый настоящий психопат, которого я встретила. Я бы продолжала встречаться с другими, но он заразил меня своими спорами. Существует прямая связь между моими отношениями с отцом и Лоуренсом, а позже моими отношениями с мужчинами на всю мою оставшуюся жизнь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?