154 800 произведений, 42 000 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Белый свет"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 4 октября 2013, 00:47


Автор книги: Руди Рюкер


Жанр: Киберпанк, Фантастика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Руди РЮКЕР

БЕЛЫЙ СВЕТ

Эта книга была написана, когда я гостил в Математическом институте Гейдельбергского университета. Я благодарен Фонду Александра Гумбольдта за финансирование моего пребывания.

ЧАСТЬ 1

«Увидеть призрака – это еще не все. Есть еще маски смерти, сложенные стопкой одна на другую, достающие до самого неба».

Нейл Кэссади

1. НА КЛАДБИЩЕ

Дождь шел уже целый месяц. Я снова начал курить.

Шум/информация.., я на улице. В шляпе. Во второй половине дня в среду я пешком поднялся по Центральной улице до кладбища на Темпл-Хилл. Из-за дождя здесь больше никого не было, царил покой. Я стоял под большим искривленным деревом. Это был бук с гладкой серой корой, которая казалась еще более гладкой из-за стекавшего по ней дождя. Ложбинки и складки плоти, одутловатой от преклонного даже для дерева возраста.

Стоя под кладбищенским деревом, поливаемый проливным дождем, я размышлял о проблеме континуума. Отец-основатель нашей страны Георг Кантор откопал эту проблему в 1873 году и потерял рассудок, пытаясь ее решить.

Свет стал мерцающим, и я вполне мог поверить, что вокруг меня собираются призраки. Продам ли я душу за решение проблемы континуума, хотели знать они. Посмотрим, что за решение. Посмотрим, что за душа.

Сперва было непонятно, не простая ли это увертка с их стороны. Четыре года назад у меня была возможность спросить Белый Свет о проблеме континуума. Это было в День памяти во время 'Намской войны. Там было полно парней с тощими шеями и с флагами.., фью-ю…

«Так как насчет континуума?» – спросил я совершенно серьезно, сжав карандаш в сложенных щепотью пальцах.

«Расслабься, ты еще не готов», – таков был ответ, или скорее ощущение, что ответ не будет чем-то таким, что можно записать при помощи символической логики.

Но я продолжал работать над этим, оттачивая свой внутренний взор, чтобы научиться улавливать и давать имена большинству этих ярких мимолетных впечатлений.., кодировать идею в элегантной формулировке, магическом заклятии, способном вернуть озарение. Я был готов. Я стоял под дождем на кладбище, надеясь перехитрить тени.

На Темпл-Хилл мне особенно нравился один надгробный камень. Эпитафия Эмили Водсворт, скончавшейся в 1793 году, гласила: «Помни, что ты должен умереть». Я находил ее живительной.., в ней переливал через край человеческий интеллект, реальность существования. Я впервые увидел этот камень несколько месяцев назад, прочитал надпись и почувствовал себя счастливым. Но тут черное мушиное пятнышко превратилось в муху, спиралью взлетевшую с камня и нацелившуюся в меня. Если я сяду на тебя, ты умрешь… Я побежал.

Но я вернулся; я стоял под мокрым от дождя буком и всматривался в желоба и Лестницы в глубине моего разума. Мне верилось (почему бы и нет?), что призраки предлагали мне решение проблемы континуума. Узоры становились все фантастичнее, а я цеплялся за них, быстро давая им названия, держась на плаву посреди поднимающегося потопа…

Через некоторое время я замечаю, что дождь стал сильнее. Я озираюсь в поисках более надежного укрытия и выбираю небольшой склеп рядом с участком Водсвортов. Я спешу к нему и пробую дверь. Двойная застекленная дверь с металлической решеткой. Одна половинка открывается, и я вхожу. В пол вделана обычная деревянная дверь. Я срываю ее с петель и сбегаю вниз по ступеням. Еще двери. Я отшвыриваю их за спину. Ступени, двери, черный свет… Я бегу быстрее, все больше увлекаясь. Вскоре я слышу, как этот гроб постукивает и постанывает, скользя по ступеням всего в нескольких шагах впереди меня. Я прыгаю! И приземляюсь в него. Красный атлас, как вы понимаете, сдавленное восклицание…

– Но это же не математика, мистер?..

– Рэймен. Феликс Рэймен, – отвечаю я.

Они одеты в темные костюмы-тройки. Часы на золотых цепочках и остроносые туфли. Международный математический конгресс. Париж, 1900 год.

На трибуну поднимается Дэвид Гилберт. Он говорит о математических проблемах вообще, постепенно подводя к своему личному списку из двадцати трех нерешенных проблем.

Он маленького роста, с остроконечной бородкой и прекрасным стилем речи. Первой в его списке стоит проблема континуума, но мое внимание особенно привлекает его вступительное замечание: «Если нам не удается решить математическую проблему, причина часто заключается в нашей неспособности найти более общую точку зрения, с которой наша проблема предстает всего лишь одним звеном в цепи взаимосвязанных проблем».

Я всматриваюсь в толпу, выискивая в ней Кляйна и Минковского… Я уверен, они здесь. Но лица расплывчаты, а немецкая речь Гилберта становится вдруг неразборчивой, Комок земли падает на меня с потолка, Я встаю и ухожу.

Двери выходят в сумрачный туннель. Катакомбы Парижа. Я иду вперед, держа свечу, и примерно каждые двадцать шагов туннель разветвляется. Я сворачиваю налево, налево, направо, налево, направо, направо, направо, налево.., мое единственное желание – это не начать следовать какому-либо шаблону.

Время от времени я прохожу через небольшие залы, в которых сложены кости. Монахи построили стены из бедренных костей, корды засаленного топлива для вечного пламени, а за эти стенки они побросали более мелкие кости. Стенки из бедренных костей украшены черепами, пирамиды которых складываются в узоры – шахматные доски, географические карты, кресты, латинские слова. Я несколько раз замечаю свое имя.

После почти двух тысяч развилок в лабиринте мой ум ясен, и я могу вспомнить каждый сделанный мной поворот. На каждом разветвлении я старательно нарушаю еще какое-нибудь правило, следуя которому, я мог бы выбирать путь. Если я буду продолжать это бесконечно, то, возможно, смогу пройти путь, для которого не существует конечного описания. И где я тогда окажусь? Одним черепам ведомо.

Я задуваю свечу и сажусь в одном из залов Смерти послушать. Я чувствую слабый неприятный запах и тихий шорох праха, в который неуловимо превращаются кости. В лабиринте, городе Смерти, царит тишина. «Мы спим».

Вероятно, я тоже сплю. Здесь трудно сказать наверняка, но похоже, что я все-таки совершил это бесконечное путешествие по туннелям, что они становились все уже, а я все гибче, что я прошел по пути, который невозможно описать.

К концу пути я был электроном, движущимся по нервному волокну вверх по спинному мозгу в головной, мой мозг. На лицо мне лил дождь, и я попытался сесть. Но мое тело отказывалось двигаться. Оно просто лежало там, остывая под октябрьским дождем.

2. КАК Я СТАЛ ТАКИМ

Мне было не в новинку бодрствовать в безжизненном теле. В течение последних двух недель у меня было несколько случаев довольно странного сна. Сна, после которого я просыпался парализованным и продирался слой за слоем сквозь иллюзии, прежде чем подняться. Все созрело, как нарыв, за день до кладбища.

Я только что окончил аспирантуру и работал преподавателем математики в Государственном колледже в Бернко, штат Нью-Йорк. Какой-то дурак или мизантроп. закодировал название колледжа сокращением КОДЛ. Я был единственным из преподавателей колледжа, баловавшимся наркотиками, и поэтому чувствовал себя здесь абсолютно чужим. По вечерам я спорил с женой и слушал «Изгой на Главной улице» «Роллинг стоунс» через стереонаушники. Днем я спал в своем кабинете на выложенном асфальтовой плиткой полу, мягком от воска, которым его натирали в 40-х годах.

Конечно, моим так называемым студентам и моим самозваным коллегам незачем было видеть меня, спящим на полу. Поэтому я запирал дверь. Во сне меня тревожил страх, что кто-нибудь воспользуется общим ключом, чтобы застукать меня спящим, с мокрой от вытекающей слюны щекой. Часто мое сознание включалось щелчком от звука ударившего по двери кулака, царапанья ключом или когтем, и мне приходилось несколько долгих, томительных минут бороться со своим телом, поднимаясь с пола.

Я делил этот кабинет со Стюартом Левиным, преподававшим в КОДЛе на два года дольше меня. Мы были поверхностно знакомы еще студентами лет восемь назад – мы жили в одном общежитии в Суозморе, когда я только поступил туда, а он уже заканчивал его.

Стюарт был одним из последних поклонников дзен-буддизма и одним из первых маоистов. Он говорил, что собирается стать дзен-социалистическим драматургом, и действительно сочинил пару странноватых пьес, поставленных в студенческом театре. Одна мне запомнилась особенно. Она называлась «Слава Богу за Юбивазу»

Очевидно, она была основана на комиксе, рекламирующем один из видов дзюдо, и продолжалась тридцать восемь секунд. Я пропустил ее, потому что по дороге в зал зашел в туалет, и с тех пор постоянно сожалел о потере.

Что меня больше всего восхищало в те времена в Стюарте, так это его настенные плакаты с портретами Мао и Д.Т. Судзуки. Председатель был кнопками приколот к двери стенного шкафа, а Судзуки держался на противоположной стене при помощи скотча. Толстый китаец вдохновенно простирал руку, а тощий японец в наряде буддийского монаха криво сидел на камне. Стюарт дорисовал к их ртам пузыри со словами. Председатель кричал: «Ты НАПИСАЛ сегодня что-нибудь, Стюарт?» А монах зыркал ему навстречу и бормотал: «Сегодня свинья – завтра ветчина».

Я наткнулся на Стюарта в нашем кабинете в первый день занятий. Прошло восемь лет, и он выглядел человеком среднего возраста. Худее, волосы покороче, стандартная преподавательская бородка.

«Тебе придется следить за тем, что ты говоришь здесь, Рэймен», – было первым, что он мне сказал.

Я вошел в кабинет и осмотрелся, пока он дергано и порывисто говорил:

– Я только что летом услышал, что мой контракт не будет продлен. – Он изогнул шею и посмотрел на меня, как мне показалось, осуждающе.

– Ты хочешь сказать, что тебя уже уводили? – спросил я, садясь.

Стюарт темпераментно закивал;

– Но они дают год на поиски другой работы. Я собираюсь разослать 1200 писем. – Он вручил мне одно из стопки на столе. В третьей строке была опечатка.

– А что ты вообще тут делаешь? – спросил я. – Преподаешь математику в нью-йоркской глухомани… Что за дела? Что случилось с дзен-социализмом?

Его улыбка походила на трещину в булыжнике, а голова больше подошла бы человеку вдвое крупнее его.

– Это была идея Бернардины. Она сказала, что мы должны вести подкоп изнутри.., встроившись в Систему.

Поэтому я решил получить докторскую степень по математике. Когда они хотят лишить тебя человеческого облика, они пользуются цифрами вместо имен, так? Статистика вместо души. Поэтому я изучал статистику. Но единственная преподавательская работа, которую я смог найти, оказалась здесь, в этом коровьем краю. А теперь я и эту работу теряю. – Левин со вздохом упал в свое кресло. – Я никогда и представить не мог, что все закончится такой чертовой нищетой.

– Да, – ответил я. – Я поступил в аспирантуру только ради того, чтобы увернуться от призыва. Меня все равно чуть не призвали. Но через какое-то время я действительно увлекся математикой. Это красивая штука.., как настоящее абстрактное искусство.

Левин фыркнул.

– Если она такая красивая, так почему на нее никто не смотрит? Считай, что тебе повезло, если хотя бы три человека прочитают твою диссертацию. – Он подал мне математический журнал. – Посмотри сюда. Плод пятилетнего труда.

Журнал назывался «Труды Американской статистической ассоциации». Примерно в середине оглавления я прочитал: «Асимптотическая теория регрессии погрешностей в пуассоновских процессах… Стюарт И. Левин». Я пролистал журнал до этой статьи. В ней было страниц десять и россыпи незнакомых символов.

– Видно, что статья интересная, Стюарт, – солгал я. – Конечно, я больше ориентирован на логику и на теорию множеств. Но когда у меня будет время… – Я решил сменить тему:

– Как это вышло, что ты, имея степень по статистике, не нашел себе сытной работы в промышленности? Вот уж где ты действительно мог подрыть систему.

Он забрал у меня журнал и какое-то время, не отвечая, разглядывал свою статью.

– Мои преподаватели хитростью заставили меня увлечься математикой. Когда я написал вот это, я думал, что вся статистика сразу же переменится. Я решил, что статья такая замечательная, что мне уже больше не придется горбатиться где-нибудь с девяти до пяти. Я думал, мне сразу дадут профессорскую должность в Принстоне или Беркли. Нести факел. Пф-ф. Я сделаю еще одну попытку, а потом пойду учиться на юриста, как это надо было сделать с самого начала.

После того дня я не часто видел Левина. У него было предчувствие, что ни одно из его 1200 писем не будет прочитано с интересом или симпатией. Поэтому все свое свободное время он тратил на выполнение домашних заданий по юриспруденции, которую изучал на двух вечерних курсах.

Мне удалось не сообщить студентам, где находится мой кабинет, так что после занятий я мог рассчитывать на мирное безделье, омрачаемое лишь моим чувством вины перед Эйприл за ее несчастливую жизнь. Когда бы я ни вернулся домой, Эйприл всегда лежала на диване, уставившись в телевизор с выключенным звуком. Она так и лежала в тишине, пока я не подходил и не спрашивал, как она. Ответ был всегда одним и тем же: ей все осточертело, все достало и она сыта по горло. Захолустный городишко, непрерывный уход за ребенком, покупки в неприглядных магазинчиках, неполадки в машине, что сегодня сказала соседка, и так далее, и тому подобное.

Послушать ее, так ей жилось еще хуже, чем мне, хоть я, конечно, никогда не признался бы в этом. Вместо этого я напирал на мою исследовательскую работу (бессистемную и бесцельную), подготовку к занятиям (одного часа в неделю вполне хватало) и факультетские собрания (после первого же я поклялся, что второго у меня не будет). По четвергам у меня не было занятий, и я обычно проводил этот день дома с малюткой Айрис, чтобы хоть немного облегчить груз вины.

Но это чувство вины не казалось таким уж страшным, когда я находился в своем хорошо натопленном кабинете с навощенным полом. Все уроки заканчивались к полудню, и, наскоро заглотав свой бутерброд, я садился, чтобы немного позаниматься математикой. Я специализировался в области теории множеств: пытался разобраться в нескольких недавно напечатанных важных статьях и надеялся, что смогу под иным углом взглянуть на Канторову проблему континуума, а именно на то, какова величина бесконечного множества точек в пространстве.

Там, в Бернко, я был оторван от других специалистов по теории множеств, а такие статьи трудно читать в одиночку. Довольно скоро мной овладевали утомление и чувство безнадежности, и я ложился на пол, твердя себе, что я это делаю, только чтобы расслабиться и таким образом яснее визуально представить какое-нибудь сложное множественно-теоретическое построение.

Если судить по часам, мой дневной сон мог длиться два, три или даже четыре часа. Но ментальная продолжительность этого сна не могла быть измерена никакой системой из шестеренок и рычагов. Мой сон длился многие световые годы, килограммы, квантовые скачки, гиперобъемы… Пространство и время разбивались на куски, их слои тасовались и складывались по-новому в эти осенние дни наедине с шипением батарей и медленным угасанием серого света.

Вам когда-нибудь приходилось проснуться во сне?

Все выглядит так, будто сон продолжается, как обычно, только вдруг вы чувствуете, что вы бодрствуете в Стране Снов. В обычных снах человек просто скользит сквозь сон, как пьяница в отключке. Но в редкие моменты прояснения человек обретает память и пытается прибегнуть к сознательному контролю. Эти моменты странной темной просветленности редко длятся подолгу. Потому что в путешествии по Стране Снов тебя ожидают тысячи ложных поворотов, каждый из которых возвращает в ткань сна, в зримую, но бессмысленную манипуляцию надеждами и страхами. Как только сон полностью захватит тебя, начинает действовать привычный гипноз, и на этом просветление заканчивается.

Во время своих сеансов сна в Бернко я наткнулся из метод продления таких промежутков светлого сна. Фокус заключался в том, чтобы ни на что не смотреть пристально и при этом все время поглядывать на свои руки и тело.

До тех пор, пока мне удавалось сохранять свое тело в целости в Стране Снов, я мог сохранять сознание. Иногда мне даже удавалось перемещаться среди светящихся теней, пока не найду именно тот сон, который хотел.

В октябре начал складываться странный эффект. Во время светлых снов я привык путешествовать по Стране Снов в самородном астральном теле. Но теперь все чаще и чаще я с трудом возвращался в свое физическое тело.

Я приходил в себя на полу в кабинете, но не мог открыта глаза, не мог вообще пошевелиться. Из коридора вплывали то вспухающие пузырем, то искривленные, как на неисправном магнитофоне, звуки. А я лежал там парализованный, борющийся за контроль над своим телом.

В понедельник, за два дня до той прогулки на кладбище, началась новая фаза. Я проснулся в параличе, а когда попробовал пошевелиться, моя астральная рука отделилась от моей физической руки. Я лежал на полу под окном, большая часть меня находилась в ловушке инертной плоти, но та рука была свободна. Я пошарил вокруг и нащупал трубу отопления. Она была горячей, но не да боли. На задней стороне трубы я нащупал место, где краска облупилась. Пятно по форме напоминало полумесяц с зазубренным краем.

Как раз в этот момент в кабинет вошел Левин, и я проснулся.

– Хорош валяться, Феликс, пора домой, – сказал он, собирая свои книги. – Ты только что пропустил классическое факультетское собрание. Мы целый час спорили о том, ставить или не ставить на голосование поправку к регламенту номер три устава факультета. Воистину вдохновляющее занятие.

Я с трудом поднялся, будто выбираясь из могилы двухметровой глубины. Только на следующий день, во вторник, я вспомнил о странном сне. Когда я прикоснулся к трубе отопления, она оказалась слишком горячей.

Но прислонившись щекой к стене, я смог рассмотреть зазубренный полумесяц облупившейся краски. Однако он изгибался в направлении, противоположном тому, которое я запомнил.

Когда я прилег поспать днем во вторник, мне снились ужасные, путаные сны. В конце концов я снова проснулся в параличе. Как и в прошлый раз, я сначала освободил одну руку, а потом и вторую. Я осторожно пощупал свою грудь и скрещенные на ней руки. Я опустил астральные руки на пол и попытался вытянуть все свое астральное тело из физического. Возникло чувство, будто я куда-то проваливаюсь и мои руки погрузились в пол. Я немного пощупал вокруг – провод, загнутый гвоздь – и вытянул руки обратно, решив попробовать что-нибудь другое.

На этот раз я помахал астральными руками взад-вперед, набирая инерцию, а потом неуклюже выкатился из своей плоти. Я лежал на полу лицом к своему спящему физическому телу. Я находился вне его, в своем астральном теле, которое было обнаженным зеркальным отражением моего физического тела.

Целую бесконечную минуту я ничего не предпринимал.

Комната выглядела нормально, если не считать нескольких, напоминающих комки теста пузырей, дрейфующих у окна.

Мое физическое тело все еще дышало. Я немного расслабился и оглядел комнату в надежде заметить что-нибудь такое, что я смог бы потом проверить. Мне нужно было знать, насколько реально происходящее.

Я вспомнил, что ко всей мебели в комнате прикреплена маленькая металлическая бирка с инвентарным номером КОДЛы на ней. Я знал на ощупь, что на нижней стороне выдвижного ящика моего стола была такая же, но я никогда не читал, что на ней написано. Я решил прочесть этот номер и запомнить его.

Я подполз к письменному столу, не сводя взгляда со своего спящего тела. Мне было ужасно страшно, что оно умрет без меня. Но я твердо нацелился прочесть тот номер и выяснить, было ли это чем-то большим, чем просто безумный сон.

Когда я засунул голову под стол, что-то случилось с моим восприятием пространства. Там, где я рассчитывал найти кубический метр пустого места для ног, оказался длинный темный коридор, уходивший в стену и далеко за нее. В мою сторону по этому коридору двигалась пара тусклых красных огней, и я слышал натужное дыхание.

Я быстро посмотрел вверх на донышко ящика. Там была та самая металлическая бирка. Опасливо взглянув на приближающиеся красные глаза, я тянул шею все выше и выше, чтобы прочитать номер.

На бирке шестизначное число. Но каждый раз, когда я читаю его, оно изменяется. Очертания комнаты поплыли, и я знаю, что умру от страха, если еще раз увижу, как эта штука приближается ко мне. Я добрался по полу до своего тела и кое-как закатился в него. Черная тварь с кожистыми крыльями выползает из-под моего стола. Я пытаюсь закричать, но не могу – я снова парализован…

Вздрогнув, я проснулся. Вторник, день, половина четвертого. Я надел плащ и заспешил домой под проливным дождем.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации