Читать книгу "Близко, но далеко"

Собака Кошка

Между тем, Гоша Цуциев отдал пас, и я, закрыв глаза, «засандалил» мяч, как мне тогда казалось, в сторону ворот. Здесь, наверное, хотелось бы написать, что «стадион взвыл от восторга», но мы играли на пустыре возле дома. На скамейке у подъезда сидела тетя Зарема и ее внучки – Мадина и Дана.

– Ну ты даешь! – сказала Мадина. И я «давал» – мяч, отскочив от старого каштанового дерева, залетел в «девятку».

– Там тебе, миленький, и место! – Заур Ванеев потрепал меня по голове. Как Виталий Дараселия трепал по лысой башке Давида Кипиани в финале Кубка Кубков против немецкого «Карл Цейсcа».

В 1981 году я был Давидом Кипиани, Заур – Виталием Дараселия, Гоша – Хореном Оганесяном, а чехоевский Важик «косил» под Александра Якубика из ташкентского «Пахтакора».

В тот день мы играли против пацанов с Леваневского. На выезде нам обычно «пихали» по десять голов, но дома мы через раз выигрывали. И те победы от их редкости были для нас еще более фантастическими. В такие моменты мы буквально носили друг друга на руках.

Ну а когда проигрывали, уходили в «сады», где у нас был шалаш, свинцовые кастеты из аккумуляторных решеток, самострелы и собака Кошка – лохматая дворняга, охранявшая наши сокровища. Там, в «садах», мы обычно лопали зеленые сливы и раздумывали над тактикой на следующую игру.

Важик предлагал оборонительный вариант – глухую защиту с редкими контратаками.

– Я уже измерял – если будем всемером торчать в воротах, нам никто никогда не забьет.

– А если они будут бить под перекладину? Чучмек, думай о чем говоришь! – обычно отвечал ему Жорик Кантемиров. – Нет уж, только атака, дикое нападение. Как у бразильцев.

– И где твоя Бразилия? – отвечал ему Гоша. – Ну где твоя хваленная Бразилия?

Гоше нравились англичане. В те времена многим нравились англичане. Поэтому-то мы и любили Эрика Амбалова. Нам казалось, он играет по-английски – забивает головой, толкается в штрафной, ну и прическа у него была как у Брайана Робсона.

Иногда Эрик заезжал к нам во двор к своим друзьям. И пока он их ждал, мы показывали ему лучшие финты. Думали, когда-нибудь Эрик обязательно заберет кого-то из нас в «Спартак». А там – Арсен Залеев, Калин Степанян, Юрий Секинаев!

Черт, как же мы их любили! И даже когда они вчистую проигрывали на выезде какой-нибудь рижской «Даугаве» или «СКА-Карпатам», мы точно знали – дома они разнесут любую команду. Никогда не забуду, как наши «возили» сборную Алжира, которая только-только отыграла на испанском чемпионате мира. Это было что-то!

Заура убили, Жорик умер, Гоша уехал в Таганрог и спился, Важика катает в инвалидной коляске его старший сын Герман, я…

А где собака Кошка?

Папа улыбался во сне

Мой папа. Он добрый. И мало говорит. А если и скажет что-нибудь, хуже не придумаешь.

Мы привыкли думать, что отцы мудрые и бесконечно рассуждают о жизни – ну, там, делятся своим опытом, дают советы. Почему-то нам кажется, что вот именно такими они и бывают. Наверное, мы насмотрелись киношек разных, книжек начитались. Там так и случается – отцы спасают. В основном, конечно, словом. Или деньгами. Связями, в конце концов.

Нет, папа не такой. Обычный мужчина со своими тараканами. У него немало дурацких привычек, но от этого я люблю его еще больше.

Никогда не слышал чего-то плохого о нем от других. А от себя – тем более. Не супер-тема для хвастовства, конечно, но когда плохо и половина прыщавого мира против тебя – это самое то. САМОЕ ТО.

Папа позвонил утром. Я еще валялся в постели, и перед тем как наконец ответить, глотнул старой теплой воды из пластиковой бутылки. Если честно, когда похмелье, не очень хочется болтать по телефону. Даже с папой. «Прилетай на выходные. Мне не с кем косить», – вот так он выразил свою основную мысль. Без вводной части (как ты, как погода, что поел) и плавных переходов. Ей богу, из него бы вышел хороший копирайтер. Я протер глаза и попытался сменить тему, пока искал сигареты. Но когда закурил, снова услышал этот жесткий, но очень любимый голос:

– Так ты приедешь или нет?

У папы и его старых друзей есть традиция. Каждый год в конце июля они косят траву. В Дигорском ущелье. Недалеко от Дзинаги. Они косят эту чертову дигорскую траву уже шестьдесят третий год – папа, дядя Алибек и человек с обычным осетинским именем Иерусалим. У него уши как гигантские хинкали. В детстве я бегал за ним с вилкой.

– Слушай, па, а как же дядя Алибек и Иерусалим? – я хватался за последнюю невидимую соломинку.

– Алибек не поедет. У него жена в больнице. А Иерусалим, если что, умер еще в прошлом году. И, как ты понимаешь, тоже не поедет. Никто не поедет. Даже ты.

– Ладно тебе, я же не сказал, что не еду. Дай пару часов – подумаю.

Я еще долго сидел на подоконнике и смотрел на двор, где какой-то мальчишка висел на турнике вниз головой и, раскачиваясь, ел палочкой щербет в бумажном стаканчике.

Вечером за полминуты собрал сумку – джинсы, две рубашки, поло, трусы, носки, кеды и духи для мамы. Вызвал такси и ждал его в летней кафешке напротив дома – курил и пил двойной эспрессо. Чувствовал себя хорошо. Так и бывает, когда уезжаешь налегке.

А еще я люблю с видом уставшего от жизни человека смотреть на взлетную полосу. Мне кажется, что в такие моменты я похож на Камю. Или героя Олега Ефремова в фильме «Мой младший брат».

В бесланском аэропорту ничего не меняется. Он как Тихий океан – слишком ленивый, чтобы меняться. Такой же ленивый, как таксисты, вальяжно рассматривающие прилетевших. Они крутят на пальцах свои брелоки, и чертики из капельницы висят на зеркалах их беспечных драндулетов. Мне кажется, у таксистов совсем другая идентификация людей. Меня они оценили в «штуку». Я и не сопротивлялся.

Когда проезжали мимо Города Ангелов, таксист остановился, чтобы помолиться. Я открыл окно. Было жарко, и в плавленом асфальте сверкали кусочки бутылочного стекла. На руку села божья коровка. Я протянул руку к небу: «Божья коровка, улети на небо. Там – твои дети». Она осторожно раскрыла крылья и улетела в сторону могил. «ТАМ – мои дети».

Таксист вернулся с мокрыми глазами и по дороге до города долго рассказывал о своих племянниках, которые остались ТАМ. Я слушал его и смотрел в окно – выжженная трава, подсолнухи. За ними бежали сливовые деревья, тополя, завод «Исток», женщины с ведрами алычи, большие и маленькие дома, железная дорога, бензозаправки, хинкальные, светло-синие контуры гор. Потом наконец я увидел Фатиму с солнцем в руках. В детстве мне казалось, что она бросает из аута мяч. Тогда мы только о футболе и думали.

– Ну привет, – сказал я, когда дверь открыла мама.

Папа сидел в хадзаре. В жару в хадзаре было прохладно, и дворовые мужчины обычно резались там в домино и шахматы. На полке над длинным грубо сколоченным деревянным столом покоился старый бронзовый бюст Сталина, а ниже в стене на гвоздях висели большие сковородки и котлы. Пахло аракой и мясом.

Папа играл в шахматы с дядей Кудабертом в самом конце стола. Я поздоровался с мужчинами. Каждый спрашивал о жизни и, конечно, о том, почему до сих пор не женился.

– Когда свадьба?

– Позавчера была.

– И нам не сказал?

– Думал, вы знали!

Папа поставил мат, и мы пошли домой.

Странно просыпаться в пять утра в комнате, где прошло детство. Лежишь на раскладном диване, закутавшись в толстое домашнее одеяло. Смотришь в потолок и разглядываешь каждую трещинку. Грустно бывает в пять утра.

Вот в 5.01 уже лучше. Намного лучше.

Мы выехали рано утром, когда во дворе хромой молочник начал продавать свежее молоко. За руль сел мой старший двоюродный брат Мурат. Скромный, красивый, с «золотыми» руками. Отец троих детей. «Умница», – как любит повторять моя мама, наверное намекая на МОЮ никчемность.

– Привет, как ты? – сказал Мурат.

– Как я?

– Ну хотя бы похвастайся чем-нибудь!

– А разве есть чем?

Мы ехали молча. Лишь иногда папа о чем-то спрашивал Мурата, или Мурат рассказывал какую-нибудь историю. А я для них будто и не существовал. Временами казалось, что меня везут на расстрел.

Они завели разговор о какой-то «очень хорошей девушке» из Лескена. В итоге решили нас познакомить. Мурат даже придумал хитроумный план.

– Эй, ау, я здесь, если что! Меня спросить не хотите? – возмутился я.

– Мы тут о тебе, а не с тобой разговариваем, – ответил папа.

В Дигоре мы остановились возле киоска. Папа купил свежих газет и последний номер «Дарьяла». Старушка в киоске узнала его. Учились в одном классе. Они болтали минут двадцать. Мы с Муратом вышли покурить.

– Как Альбина, дети? – спросил я Мурата.

– Нормально, не жалуются! – ответил он. – Дети вот вчера ласточку спасли.

– Как это?

– Отобрали ее у кошки. Сплели из веток уютное гнездо на балконе. И теперь их волнует лишь один вопрос – девочка это или мальчик.

– Неплохо, – зачем-то сказал я.

Тут наконец подошел папа, и мы поехали дальше.

В Дзинаге заняли один из домов. Тот, который был ближе к речке. Мурат сюда часто приезжал – почти каждые выходные. Альбина так и рассказывала: «Его хлебом не корми – дай только в горы сорваться». Прошлым летом он поменял крышу и поставил спутниковую антенну. А еще пол-августа возился с фамильной башней. Привозил камни, месил цемент.

В доме были две смежные комнаты и пахло свежей ежевикой. Я до сих чувствую тот запах. И не знаю, почему тогда мне казалось, что пахло ежевикой.

В большой комнате скрипел пол и старый шифоньер. В маленькой комнате имелась кровать, на ней – гигантские подушки, которые любят в осетинских селах.

На стене висели портреты бабушки, дедушки и кого-то еще. Я стеснялся спросить папу, кто эти люди. Меня выручил Мурат:

– Это вот – Мирон, брат твоего деда. Погиб еще до войны. Сорвался со скалы.

– Он был хорошим охотником, – сказал папа. – Узнал его?

– Еще бы! – соврал я.

– А это – я.

С портрета на меня смотрел подросток с дерзкой челкой, в телогрейке и с самопальной удочкой в левой руке.

– Па, так ты у меня рыболов?

– Твой отец был чемпионом Дигорского ущелья по рыбной ловле! – сказал Мурат.

– Сомнительный титул, – папа улыбнулся и посмотрел в окно на речку. – Кстати, что с форелью? Есть еще? Бывало, поднимешь камень в потоке, а под ним – форелина размером с голову.

Голова у папы большая. Он и сам – не маленький. Я перерос его только на втором курсе института. «У них вся порода такая», – мамина любимая фраза.

Я часто думал о том, вот с чего она когда-то его полюбила. Гигантская лысая башка (он рано потерял волосы), огромный мясистый нос («без кости», как шутил Мурат), дурацкие привычки и странная манера выражать свои мысли.

Мама редко об этом говорила, ну и я особо не спрашивал. Но вот ее сестра (моя тетя) рассказывала, что в первый раз они увидели папу на танцплощадке в парке. На нем были польские джинсы, нейлоновая рубашка, а на шее висела пара боксерских перчаток. Он подошел к ним и сказал маме: «Я понравлюсь тебе. Только потерпи немного».

Другие детали тетя подзабыла. Вот джинсы и нейлоновую рубашку помнит, а про остальное – нет.

Пока папа переодевался, а Мурат с кем-то болтал по телефону, я сидел на скамейке и курил. К моим ногам из-за дома вальяжно приполз ежик на карликовых лапках. Я зашел в дом, налил немного молока в старое блюдце и вернулся к нему.

– Зачем даешь ему молоко? – спросил Мурат.

– В детстве в Геленджике у нас был ежик.

– Так в детстве или в Геленджике? Ты уж определись как-нибудь!

– Так вот, он приходил каждое утро из леса. Пить молоко. Пил и уходил. Без лобзаний и угрызений совести. С тех пор мне кажется, это идеальная модель поведения. Пей и уходи.

– Прекрасно, философ! Вот только молоко для ежей – яд!

– Серьезно? Почему же тогда они так его любят?

– Ну, во-первых, никто их не спрашивал. А во-вторых, мы же тоже водку пьем. И ничего! Кстати, накатим по одной за приезд?

Так и сидели немного. Мы пили водку. А еж – молоко.

Вечером было холодно, очень холодно, и глаза слезились от дыма костра. Папа смотрел на огонь, временами подбрасывая сухие ветки. Я лежал на спине и смотрел на звезды. Где-то лаяла собака. На камне возле дома лежал букет эдельвейсов.

– Мурат принес. Для мамы. Дурак такой. Они засохнут до завтра, – ухмыльнулся папа.

– Я завтра еще соберу, – зачем-то сказал я.

– Завтра? Сомневаюсь.

Утром меня разбудил Мурат. Плеснул в лицо холодной водой. И не утро это было, а еще ночь.

Папа уже сидел одетый на кухне. Пил чай, следил за тем, как Мурат точил косы, и давал какие-то советы. На подошвах папиных ботинок были наклеены полоски от велосипедной камеры.

– Па, для чего это?

– Чтобы ноги по траве не скользили. Удобно. Отец когда-то подсказал.

– А как же я?

– Мурат даст тебе свои шиповки.

Для отца сенокос был праздником. В детстве я смеялся над этим, а позже понял – у каждого есть свой маленький бзик.

Когда косы были наточены, Мурат перевязал их алюминиевой проволокой. Папа закинул в старый рюкзак плед, еду и газеты. Рюкзак нес я, а папа с косами шел сзади. Мурат остался дома. У него аллергия на траву.

Мы шли по берегу речки. Потом перебежали ее по камням и поднялись на скалистый утес. Вот и солнце появилось из-за гор. Сказать, что было красиво? Горы, солнце – беспроигрышная штука. Но вот что странно – я редко скучаю по этим местам. Я и горы-то не очень люблю. Мне не хватает воды в горах. Моря или какого-нибудь океана. Полуголых девушек, песка – вот это мое! А горы…

Где-то внизу из расщелины вышел тур. Наглец – он смотрел на нас, как мне тогда казалось, с каким-то презрительным равнодушием. Даже не думал прятаться.

– Тур! Смотри, па, какой красавец!

– Обычный козел.

Мы спустились вниз, потом еще долго шли по извилистой тропинке, обогнули овраг и наконец доползли до поля, над которым большими кругами парил орел.

– Красивое поле, – сказал я, сбросив рюкзак на землю.

– Не поле, а луг, – сказал папа.

– Альпийский?

– Дигорский.

Мы расположилась в тени старого дерева. Папа повесил косы на ветку, взял плед из рюкзака и постелил его на траве. Пока я возился с шиповками, он разминал ноги и спину.

– Давай уже быстрее! – рявкнул он.

Мы разделись по пояс. Папа нацепил на голову носовой платок.

Косили зигзагами. Доходили до края и возвращались назад по еще не скошенной полосе. Папа немного показал мне как косить.

– Ничего сложного! Поставь ноги так, чтобы между пятками было где-то полметра. Косишь в два приема. В первом случае ведешь косу слева направо, во втором при подрезке травы, наоборот, справа налево. Понял?

– Наверное.

– И не забывай прижимать косу близко к земле!

Я косил за папой, и первый отрезок дался мне легко. Уже на втором заныли руки и ноги. На третьем – я еле полз.

– Не спеши – один-два взмаха, потом правая нога вперед, еще парочка взмахов – продвигаешь левую!

Когда мы дошли до середины луга, открылось второе дыхание. Я и не заметил, как мы закончили.

– Па, долго мы косили?

– Часа три – не меньше. А ты не такой дохляк, как я думал, – папа похлопал меня по плечу. – Немного отдохнем, а потом соберем скошенную траву и пойдем на другую поляну.

Мы оставили косы под деревом, взяли рюкзак и плед, вернулись к речке и спрятались от жары за валуном.

Папа аккуратно разложил еду на плоском белом камне. Полкруга сыра, зеленый лук, молодая крапива и вареные яйца.

– Не наедайся особо, – сказал папа.

– Почему?

– С сытостью приходит лень.

– Я-то подумал, ты хочешь, чтобы тебе больше осталось.

Папа сворачивал кусочки сыра в крапиву, а я ел яйца с солью. Запивали ледяной водой с родника. Потом немного лежали.

– А что у тебя с Викой? – спросил папа. Я ждал этого разговора.

– С Викой? Разошлись потихоньку. Друзья посоветовали.

– Хорошие решения человек принимает в одиночестве. Плохие же – по совету друзей.

– Ну не знаю…

– Влюбляться – это как прыгать в бассейн без воды. Ты когда-нибудь прыгал в бассейн без воды?

– Нет конечно!

– А я прыгал! Знал, что воды нет, и прыгал. Вниз головой!

– Зачем?

– Зачем? Сам когда-нибудь поймешь. Поймешь и прыгнешь. Бывают такие моменты.

– Какие?

– Когда глупость – тоже поступок. Настоящие поступки – здесь, – папа положил руку на мою грудь. – Здесь, а не в голове.

– Фу, па, ну это же Коэльо какой-то!

– Какой такой Коэльо?

Папа повернулся на бок и заснул. На его спине слезала кожа. В детстве я любил обдирать на нем кожу. Особенно, когда получалось «вести» ее аккуратно без разрывов, долго-долго.

Я лежал, смотрел на папину спину и ни о чем не думал. В теле была комфортная усталость, в воздухе пахло сыром и свежей травой, и над валуном порхали две бабочки-лимонницы. Я чувствовал в себе пустое счастье.

На другом лугу мы уже косили отдельно. Папа с одного конца, я – с другого. Очень скоро я едва дышал. То ли от монотонных движений, то ли от жары. Колени сгибались. И иногда заносило.

Папа же как ни в чем не бывало размахивал широко, «пускал» косу свободно, не поднимал ее и не рубил как топором. Носовой платок на его голове был черным от пота.

– Па, я, кажется, сдох.

– Следи за дыханием! Выбери ритм. Заносишь косу вправо – вдох, влево – выдох.

Я кое-как прошел еще пару раз туда и обратно, а потом сдался. Сел под деревом, закурил и смотрел на папу.

Тяп-ляп. Такое чувство, будто чем бы я ни занимался, получается кое-как. Тяп-ляп. Вот думаешь, ерунда – прокатит и так. А потом еще. И еще.

И прокатывает же, черт возьми! Каждый раз. А к этому привыкаешь. И не замечаешь, что фигачишь ерунду – думаешь, ну если других устраивает, для чего заморачиваться больше?

А папа даже косит так, будто от этого зависит судьба мира. По-честному. И вот если он не закончит этот луг сегодня, планета полетит в тартарары.

Когда стемнело, мы собрали вещи и поплелись домой. Точнее, плелся я. Папа же нес косы и шел так, будто и не было безумного дня.

– Живешь один непонятно где. Слушаешь никчемные советы никчемных друзей. Нет, долго ты так не протянешь.

– Знаешь, па, мне часто снится один и тот же сон. Вот, например, война. И я сижу в своей дурацкой съемной квартире и думаю: идти на фронт или нет. Вроде как стыдно не идти, а с другой стороны – это же МОЯ жизнь. Для чего умирать? Зачем? И вот просыпаюсь я в холодном поту и думаю, какой же я дурацкий человечек. Трус. Отрезанный ломоть какой-то. На что я способен? Какие подвиги бы совершил? Даже тебе за меня стыдно.

– Это перед кем мне за тебя стыдно?

– Ну я же вижу, как ты стесняешься меня, что ли. Перед своими братьями. Перед мужиками со двора. Языка не знаю, традиций. Без жены, без детей. Квартиры нет. И тачки. И черных лаковых туфель…

– Придурок, война и лаковые туфли – как бы разные вещи. Меня, конечно, многое в тебе раздражает, но чтобы было стыдно…

На следующее утро мы вернулись в город. Мурат собрал нашу траву на лугах и раздал ее людям в селе. Сена было немного, но и людей в селе было немного. Тем более коров.

Дома ждала мама. Папа сразу же завалился на диван и в секунду заснул. Мы сидели с мамой за столом и слушали, как он храпит.

– Смотри-ка на него – аж помолодел! – сказала мама. – Твой папа будет жить, пока есть с кем косить.

Мама положила в мою тарелку еще два треугольника уалибаха.