Текст книги "Смерть за хребтом"
![](/books_files/covers/thumbs_240/smert-za-hrebtom-36886.jpg)
Автор книги: Руслан Белов
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
К счастью, Шахрияр хорошо знал обходную дорогу, которую мы проскочили часом раньше, и через двадцать четыре часа после пленения Фатимы, мы были в желанном Мешхеде. Там нас разместили в просторном доме одного из многочисленных братьев Шахрияра. Разбитую неудачей и, казалось, навсегда сломленную Фатиму заперли в задней комнате. Меня переодели в привычную европейскую одежду – джинсы, ковбойка, кроссовки – и тоже спрятали от чужих глаз подальше. Но не одного, а с Лейлой. И в комнате, очень похожей на захеданскую. С мягкой королевской кроватью и юрким передвижным столиком только и сновавшим туда-сюда. Хм… Туда-сюда… Обратно…
В один из этих дней отдохновения в дом неожиданно нагрянула и устроила обыск полиция, но мы были предупреждены и отсиделись над кухней в комнате кухарки.
Два часа мы лежали там втроем под весьма неширокой кроватью. Причем я лежал у стенки, Лейла – посередине, а Шахрияр – с краю. Такой расклад был не случаен: если бы полицейские заглянули под кровать и увидели бы там этого верзилу, то им бы и в голову не пришло, что за его огромным телом может спрятаться хотя бы отощавшая кошка. В общем, все обошлось и после ухода полиции Лейлу удалось оторвать от меня, а меня – от стенки…
Через день Шахрияр трогательно распрощался с любимой сестричкой и покатил с теткой домой в Захедан. Еще через три дня его брат перевез нас с Лейлой через Копет-Даг к бывшей советской границе и за сто долларов средь бела дня переправил в Туркмению к дальним родственникам. Не прожив у них и дня, мы пробрались к ближайшей железнодорожной станции, сели в местный пассажирский поезд и через несколько часов были на узловой станции. На вокзале я подошел к пьяненькому русскому мужичку и честно все ему рассказал. Он посоветовал не испытывать судьбу (пассажирские поезда часто досматривают) и ехать до Узбекистана на каком-нибудь порожняке.
Мы так и сделали – тайком сели в товарный вагон, набитый пустыми картонными коробками из-под японских телевизоров и уехали в сторону России.
Часть II
Смерть за хребтом
1. Куда нас черт занес. – Сергей Кивелиди. – Золото на Уч-Кадо? – Три вискаса с содовой!
Душанбе… Представьте – вы в родном городе, который покинули много лет назад. Вы настороженно всматриваетесь в знакомые улицы, дома, скверы и понимаете, что вы – чужой, уже чужой… Но это не надолго – очень скоро дух, домовой родного города примет вас, как принимает уличный милиционер, разглядев в вашем паспорте строчку: “Место рождения – г. Душанбе”.
Да, мы с Лейлой очутились в Душанбе – наш товарный поезд шел не в Россию, а в обратном направлении. Я это понял утром второго дня нашего путешествия, когда, приоткрыв раздвижную дверь вагона, вместо унылых каракумских пейзажей, мы увидели проплывающую мимо желтую пивную бочку на автобусной остановке “13-й микрорайон”.
Еще через день я сидел со однокурсником и другом Сергеем Кивелиди в пивной на бывшей улице Красных партизан. Пиво было сносное, так как перед тем мы пропустили по паре стаканов неплохого таджикского портвейна. Несколько лет назад Сергей расстался с женой Любой и с тех пор ее не видел.
– Я знаю, ты встречался с ней в Москве, да? – опустив глаза, спросил он.
– Да, она приезжала из Саратова… Сначала с Сашкой, а на следующий год – с Люськой. Сашка – злой, мне кажется, убил бы тебя, по крайней мере, он без сомнения не раз разыгрывал в своем воображении сцену твоего убийства. “Мам, ты погоди. Я кончу институт, стану прокурором, и у нас все будет…” Люська – та вообще закатила истерику, когда я сказал, что девочка должна любить всякого отца. “Он – негодяй, сволочь, я не хочу слышать о нем”. Заплакала, убежала. Люба – перебродила, вся черная – все лето торговала куриными ногами на улицах Саратова…
– Хватит, Черный, душу травить…
– Ну, ладно, завяжем с этим. Чем теперь занимаешься?
– Всем, – коротко ответил он, с прищуром взглянув мне прямо в глаза. – Всем. От и до.
– Ты меня пугаешь… Представляю род твоих занятий. Надеюсь, заказов не принимаешь?
– Принимал бы, куда денешься? Но заказчиков нет. Вернее, хороших заказчиков. Слушай, хватит об этом. Расскажи лучше о себе.
– Что рассказывать? Последний раз мы виделись… в 93-м? Да, в 93-м. На следующий год женился на своей сослуживице Верочке. Переехал к ней с зубной щеткой и категорическим императивом. А кому это может понравиться? Скоро Полька родилась, доченька моя любимая. И Вера с родителями своими начала убеждать меня бросить науку и начать ковать бабки, ну, хотя бы охранником на рынке… Я пытался им что-то говорить. Мол, если оторвусь от привычной работы, то возможны варианты, в том числе и неприятные.
Так и случилось. Я ушел из института и постепенно стал никем, и ничего кроме нее и Польки у меня не стало, а она, наоборот, нашла хорошую работу с хорошими бабками. Исполнительным директором известной бизнес-школы стала. Потом в политику ударилась, партию даже какую-то фармацевтическую учреждала. Зауважала себя очень… Перестали вместе ходить на люди, потом стали оба задерживаться на работе, потом мне собрали мой чемодан и оторвали от моей груди плачущую дочь, потом попал в Иран… Ахилл не может бегом догнать черепаху. А я – скорый поезд к безоблачному счастью… С мягкими подушками и горячим чаем с ложкой коньяка… Потому как иду пешком и в обратном направлении, – заключил я и улыбнулся, вспомнив, как очутился в Душанбе. Ну а ты как поживаешь?
Кивелиди нехотя рассказал о трех последних годах жизни.
Он был мастером спорта по сабле и в ней – четвертым в Союзе. Объездил его вдоль и поперек. На факультете вел себя независимо и с достоинством и всегда был одним из лучших моих друзей. Я уважал его за настырность, за то, что он никогда не претендовал на первенство в наших отношениях, за значок “Мастер спорта”, и за то, что с малых лет мыл дома полы и мог запросто дать любому обидчику в рожу. Мать его, грузная, в сто с лишним килограммов, женщина в свое время была заведующим детским садом, отец – крутым зеком, в отсидках наизусть выучившем “Капитал” Маркса. Последнего (не Маркса, а Серегиного родителя) я никогда не видел, да и Сережка, скорее всего, тоже.
Из-за отца Сергей не смог вступить в партию, и ему были закрыты все пути в сытое общество. Когда он понял это окончательно (начальником поисковой партии назначили не его, а коллегу, никчемного геолога, но коммуниста), все бросил и пошел на стройку мастером.
Получив квартиру в построенном им доме, Сергей занялся разведением на продажу тюльпанов, потом еще чем-то, еще чем-то и всегда без “волосатой лапы” и поэтому сидит сейчас передо мной в этой дыре, и “пусты кошельки упадают с руки”. Но я хоть смылся вовремя, а он, связанный по рукам и ногам диабетом матери (да и ехать некуда и не на что), вынужден был не только оставаться в этой разоренной, растерзанной войной республике, но и принимать участие в чуждой ему гражданской войне одних таджиков с другими: несколько месяцев Сергею пришлось служить в правительственной армии – призвали ночью, одели наспех в маскировочную форму, дали оружие и забросили с двумя дюжинами кишлачных пацанов в мятежный район в памирских предгорьях… И забыли. Без продуктов, без палаток, без какого-либо плана действий, они сидели на подножном корму 34 дня…
– Нас всех надули, – сжав кулаки, говорил мне Сергей в заключение рассказа. – Воспитали строителями коммунизма, а сами тихо, тихо построили общество, где пели одно, а делали другое. Потом они построили еще одно общество, где Родина нужна лишь для продажи, и где, чтобы не испытывать постыдных последствий честного труда, надо обманывать и воровать! А открытые и разведанные нами, геологами, богатейшие месторождения и построенные на них гигантские горно-обогатительные комбинаты и нефтегазодобывающие комплексы? Все они непонятно как стали собственностью бывших пассажиров черных “Волг”! А мы, – продолжал Сергей, распаляясь, – те, которых с музыкой и почестями посылали на целину, магистрали, плотины, в тундру, тайгу и пустыню, стали никому не нужны. А сколько нас осталось теперь без крова, без копейки, без родины? Наших родителей вынуждали ехать на национальные окраины руководящие органы или голод. Моя, вот, матушка в тридцатых годах получила в родном Донецке повестку, в которой ей предписывалось через двадцать суток приступить к обязанностям секретаря-машинистки в милиции г. Курган-Тюбе Таджикской ССР…
– А мой дед и бабушка смылись в Среднюю Азию от сталинских репрессий… – рассматривая стакан на просвет, вставил я фразу в этот монолог, хорошо заученный и часто произносимый многочисленными жертвами перестройки.
Озадаченный моим равнодушным тоном Сергей поискал что-то у меня в глазах и, не найдя, с досадой махнул рукой и замолк.
– Не сердись, Серый! – извинился я со смехом. – Что толку плакаться? Еще немного и владельцы “Мерседесов” и нефтегазовых месторождений друг друга перестреляют. Оставшиеся эмигрируют. За ними мы двинем. Через двадцать лет полмира будет говорить по-русски… Знаешь, однажды ходил на какие-то танцы во дворец какой-то культуры, но девиц, хотя бы в сумраке симпатичных, не оказалось. И я пошел по дворцу гулять. И смотрю, по пути баб клевых все больше и больше появляется, ты не подумай, что я с портативной фляжкой шел. А потом, смотрю, вообще красавицы пошли. И когда и вовсе у меня слюнки потекли, объявление на стене увидел: “Отбор и аттестация невест производится в комнатах: 302 (на Запад), 303 (в страны арабского мира), 304 (Япония и Юго-Западная Азия)”. А ты говоришь, в Москве – Париж…
– Слушай, а как ты в Москве прописался? – переменил Сергей тему разговора. – Твои знакомые многое говорят…
– Целая история. Раньше даже неловко было рассказывать, а сейчас… Сейчас все выглядит в другом свете. В общем, после окончания аспирантуры оказался я самым настоящим бомжем. К матери меня не прописывали, запрещено законом, а в моей квартире в Душанбе жила Ксения с сыном и еще кем-то. На Новый год прилетел туда, думал встретить его с сыном. Да и с нею, что скрывать? А она на свои деньги мне билет обратный купила и 31-го в Москву отправила…
И что мне было делать? Пришлось жениться… У сестренки подружка была… Крыска-Лариска… Клевая, симпатичная, можно было бы сказать – прелестная, если бы не вес в девяносто килограмм при росте метр пятьдесят. Но симпатичная, особенно мне нравилась ее маленькие, аккуратненькие такие ступни с детскими розовыми подошвами… Ну, короче, сам того не желая, влюбился по уши и предложил ей руку и сердце при условии, что она похудеет хотя бы на пуд.
Через три месяца супружества она стала весить пятьдесят килограмм, и мужики стали на нее оглядываться, а швейцары в кабаках – говорить мне комплементы. Я же стал подумывать, что детки от нее получились бы премиленькими…
Но тут позвонила Ксения из Душанбе… Ей кто-то накапал, что я женился и балдею от избытка жизни и нахлынувших чувств. И сказала, что если я не приеду хотя бы на день, она отравится и Вальку отравит. Вижу по глазам – веришь… Знаешь ее. Ну, я сдал полтора литра крови и взял за них отгулы. Жене сказал, что еду на пять дней в турпоездку в Ригу и Цесис, сбросить неимоверную усталость от трехлетнего подряд корпения над субгениальной диссертацией и улетел с одним дипломатом. А по приезде меня ждала повестка в суд на признание брака недействительным … На чемодане со шмотками и зубной щеткой.
Можно было, конечно, все уладить, я хотел, но обиду свою и непонимание с ее стороны пересилить не смог. И снова стал бомжем и через месяц должен был вылететь с работы: это Крыска-Лариска постаралась, письмо на пяти страницах в отдел кадров тиснула, что без прописки я и сволочь голимая. В Душанбе дороги назад не было… Пришлось жениться. Но на этот раз без секса и эротики… И всего за пятьсот рублей эпохи развитого социализма…
– Все это ты вовремя сделал… – задумчиво закивал головой Кивелиди. – Но только сдается мне, что Лариска тебя не за поездку к Ксюхе турнула. Ты ведь говорил, что она здорово похорошела? А как баба тридцать килограмм сбрасывает, она и пахнуть по другому начинает… Не кислым жиром, а фиалками… Что-то тебя, Черный, все бросают…
– Да, ты прав… – вздохнул я. – Бросают… Зануда я. Но, знаешь, что интересно – все они ко мне очень неплохо до сих пор относятся… Благодарны за что-то…
– За то, что ушел?
– Нет. Понимаешь, наверное, за то, что был неравнодушен. Вот с Веркой все время ссорился по поводу ее гардероба. “Это тебе не подходит, это портит, а в этом ты похожа на селедку пряного посола”. Это ее обижало, она матери жаловалась, а тесть говорил: “Плюнь, дурак, что ты лезешь? Пусть ходит хоть в картофельных мешках с оборками”. А я не могу так. Как увижу, что себя испортила, опять лезу…
– Равнодушнее, дорогой, равнодушнее надо было. И все было бы хорошо…
* * *
Разговор сломался, мы закурили и стали думать, что делать дальше. И тут на свободное место рядом с Сергеем упал мужик с тремя чистыми стаканами в руках. На лацкане его засаленного пиджака был приколот большой белый круглый значок с отчетливой красной надписью “МЕНЯЮ ЖЕНУ НА ШИФЕР”.
Он был ликом ужасен и вровень с нами пьян. Похож был на высохшего от скудной закуски алкоголика-дизелиста, одного из тех, кто хоть на месяц, но скрывается в геологоразведочных партиях от неодолимой тяги к спиртному.
Из первых его слов мы узнали, что он действительно был бульдозеристом, а потом и горнорабочим в Гиссарской геолого-съемочной партии, работал на участке Пакрyт и на Кумaрхе.
– Послушай, послушай, дорогой! – услышав о Кумархе, воскликнул я. Что-то в лице собеседника показалось мне знакомым. – Ну конечно! Кажется, я тебя, голубчик, припоминаю! В 77-ом, да, в 77 году, где-то в августе, ты неделю или даже меньше работал на Восточном участке?
– Да, вкалывал до пердячего пара. Пока Варакин меня не выпер.
– И знаешь, за что его выперли? – хмыкнув, обратился я к облокотившемуся на стол Сергею. – В то поле при перегоне с Кумарха в сай[29]29
Ущелье (тадж.).
[Закрыть] Уютный, где мы буровые ставили, пропал новенький бульдозер С-100, ведомый не кем-нибудь, а вот этим симпатичным и, видимо, законопослушным гражданином. Через сутки с Уютного передали по рации, что бульдозер к ним не пришел, да и на дороге его нет.
Ну, что делать? Поехали на 66-том искать по свежим следам. До сая Дальнего все нормально было: следы бульдозера аккурат по колее шли. А после Дальнего чудеса сплошные начались – несколько раз обрывались следы траков у самого края дороги! Уходят следы в обрыв, под откос – и все тут! И через километр-другой вновь снизу появляются! И кончились все эти чудеса аккурат на финишной перед буровыми прямой, на которой мы и нагнали его бульдозер… Помятый слегка, но как в ни в чем не бывало тарахтящий в нужную сторону!
– Ну, шифернулся пару раз под откос, – недоуменно пожал плечами бывший бульдозерист. – Керной был в доску, закемарил за рычагами. И пришкандылялся с опозданием всего на сутки. Помял, правда, чехарак немного… Первый раз ведь метров на двести сполз… Чуть не перевернулся, на скалу бросило. Но к вечеру отрихтовал все. Сделовил на плешь. А этот гад пархатый по морде надавал и уволил…
– Да, Варакин с такими особенно не церемонился, – согласился я. – Но хорошо помню, когда ты с рюкзаком на вахтовку в город садился, он сказал мне и с досадой сказал: “Жаль, классный бульдозерист… Бог за рычагами. До сих пор не понимаю, как он, ночью, пьяный вусмерть, по такой крутизне на дорогу выбирался…”
Мы еще немного потрепались о нашем крутом главном инженере Варакине, вспомнили начальника партии Вашурова, бригадира проходчиков Елизарьева и других.
Понемногу разговор угас, и Федя (так назвался наш собеседник) откинулся на спинку стула и глубоко задумался, вперив застывшие глаза в разделявший нас обычный гадюшечный натюрморт из облапанных пивных кружек, обглоданных останков вяленой рыбы, пустой солонки и переполненных пепельниц.
Через некоторое время он неожиданно очнулся, вытащил из ближайшей пепельницы отслужившую спичку, с минуту поковырял ею в ушах и под грязными корявыми ногтями, затем достал из бокового кармана пиджака початую поллитровку “Столичной”, не спрашивая, разлил по принесенным стаканам, придвинул их к нам, тронул бутылкой и сказал:
– Давай, мужики, выпьем, каляка есть.
И тут же, не дожидаясь нас, выцедил водку мелкими глотками, занюхал блестящим рукавом и, часто оглядываясь на дремлющего бармена и возившуюся в углу посудомойку, стал рассказывать тихим, часто переходящим в шепот, голосом… Вот что он рассказал:
В середине восьмидесятых, как раз перед событиями в Душанбе, после которых все рухнуло и убитые, истекающие кровью на асфальте, надолго стали обычным делом, Федя работал в геологической партии, переоценивающей месторождения и рудопроявления золота в Ягнoбской долине. Вдвоем с одним проходчиком он занимался расчисткой старых штолен, пройденных вручную еще в середине 50-х годов на месторождении Уч-Кадo. Жили они там же, в палатке, поставленной на промплощадке[30]30
Площадка перед устьем штольни (шахты); сооружается для размещения наземного оборудования.
[Закрыть]; участковый геолог приходил из базового лагеря раз в неделю, привозил продукты, документировал и опробовал очищенные от многолетних обвалов штольни, давал новые задания и был таков. Золота особого на этом месторождении не было – так, встречались отдельные непротяженные участки с содержаниями 10-15 граммов на тонну.
И вот, когда почти все уже было сделано, они получили последнее задание – по кварцевой жиле пробить вручную небольшую рассечку[31]31
Горная выработка. Проходится перпендикулярно штреку для вскрытия рудной зоны на полную мощность.
[Закрыть] длинной 3-4 метра. После пятой отпалки[32]32
Отпалка – взрыв заряженного забоя (горн.).
[Закрыть] они увидели в забое золото, очень много золота… Крупные, с кулак, самородки сидели в кварцевой жиле, рассекавшей забой от почвы до кровли.
В этой части Фединого повествования мата стало особенно много. Глаза его округлились, руками он в возбуждении стучал по столу, захлебывался словами. Сергей протянул ему свою кружку с остатками пива. Стуча зубами, разливая пиво по подбородку и черной от грязи рубашке, Федя выпил и жалобно посмотрел на мою, почти полную, кружку. Я кивнул, и он выпил и ее, к моему удовлетворению не разлив уже ни капли.
– Ну, а дальше? – спросил Кивелиди, стараясь казаться равнодушным.
– Когда мы распихали по рюкзакам куски породы, в которых желтяка побольше было, в рассечку нарисовался Васька-геолог. Деловой такой… Сразу перо достал и начал желтяки царапать. Нож царапал их как свинец. “Золото, факт, – сказал Васька, – а в Душанбе – резня. Русских режут. Все наши семейные уже смылись. Я зашел по пути, вас предупредить”. Он хотел сказать “пока”, но не успел – я ударил его по тыкве булыжником. В нем тоже было золото!
И Федя взорвался диким хохотом, слюни его брызнули нам в лица.
– Какого хрена ты все это рассказываешь? Не с кем больше язык почесать? – брезгливо отираясь кулаком, резко спросил Сергей. – Почему ждал столько лет?
– Кончай икру метать, слушай дальше. Потом я для верности замочил и напарника своего, взял, сколько смог булыжников с желтизной, рванул капитально хавало штольни, и в Душанбе отчалил.
Потопал через Зидды. Там мне местные таджики сказали: “Не ходи дальше – убьют”. Но я пошлепал, хоть и щекотно было. На попутке догреб до Варзoба и чуть ниже, на двадцатом километре, когда водила побрызгать вышел, меня, русака, засекли в кузове и с дрынами кинулись. Им, потом я узнал, их муллы сказали, что Аллах им шифровку послал типа “Гасите русских!”
Я прямо сверху, из кузова, сиганул в обрыв и брызнул в речку. Река там, братаны, стремная – волны с пивной ларек, камни и водовороты, а я – с мешком! Он мне козу заделал, уволок на дно, там я пару раз долбанулся о булыганы, захлебнулся почти… Все, думаю, хана, песец котенку! До смертинки – три пердинки. Бросил рюкзак, сам, в пень достатый, выплыл аж у Варзобского озера. Там опять ко мне пацанва бросилась с палками и кирпичами! Короче, я, как последнее говно, плыл по реке аж до самого города. Сплошной геморрой! Не поверите, братаны, плакал, как сука, бля буду, воды в реке прибавилось. И все мой рюкзак в воде глючил.
– Килограммов двадцать было? – спросил Сергей и, улыбнувшись, добавил: – Там, ниже по реке уже, наверное, россыпь образовалась. Можно золотой песочек мыть… Ну а почему раньше туда не пошел? За золотишком-то?
– Да в этот же день меня повязали, – сказал Федя, опустив глаза. – А что делать, командир? На безрыбье и раком станешь. Голый вассер в карманах, не до менжовки, в душе – как кошка нассала, натырился взять пустую хату на улице Федина, не знал, что самооборона у них, русаков образовалась везде, особенно в микрорайонах.
Но, как говориться, зашел не в свою квартиру. Из самопала получил гвоздями в жопу, потом измолотили сапогами и сдали ментам. Тянул три года за мародерство. На зоне трепанись кому – пропадешь и без копья останешься, потому как шестерка… А освободился когда, одному фраеру пургу спорол, верный кореш был, но скурвился он, пером мне в бок заехал… Пришлось замочить. Отверткой в бурчалку, га-га-га! А баба его, полюбовница моя старая, заложила. На воле полгода всего. Ходил, вот, присматривался. Но глухо – кругом анчутки… Русских мало стало, одни старики дохлые. Хрен на блюде, а не люди…
– Послушай, Сусанин, а ты не боишься? – не отставал Сергей. – Мы, хоть и не фраера, а народ интеллигентный, нальем тебе сейчас пару стаканов и в сортир за Операбалетом в дерьмо головой сунем. Ты, гад пархатый, заслужил участь говном чужим захлебнуться… Сами рванем в горы. Черный их знает, как свои яйца облупленные… Ну и все кино!
– Можно и так… – пожал плечами Федя. – Мартышка все хитрит, а жопа голая. Где ты сейчас аммонит, шнур, детонаторы нахляешь? – А у меня там все заныкано. И банки оловянные, и сахар, сухари белинские, снаряжение кой-какое, что осталась от геологов – палатки там, мешки спальные. Нахера вам все это переть на себе? Да и штольни там три и две из них взорваны. Придется вам наугад раскапывать. Пока раскопаете, народ кишлачный набежит и все пронюхает.
– Может быть, ты и прав… – задумчиво согласился Сергей.
– И нужен будет вам кто-нибудь еще. Верняк, как я, га-га-га. Не в поле – ветер, в жопе – дым, – засмеялся он своей шутке и, тепло глядя нам в глаза, продолжил:
– А вы, я вижу, ребята толковые, не штымпованные. Ботаники, короче. Я вас сразу приметил. И друг другу, похоже, доверяете. Желтяк – дерьмо! Я увидел – двоих замочил, не думая… А вы – корефаны. Мочить друг друга не станете. Может быть. Пока желтяк не увидите. Там его столько – бабки столбом стоять будут!
И он опять взорвался диким хохотом.
– Сейчас идти в горы… – покачал я головой в сомнении. – Отары на каждом шагу, всякая шпана с автоматами. Там много народу отсиживается от одной власти до другой. “Что, зачем, гуджьо мери[33]33
Куда идешь? (тадж.).
[Закрыть], десять лет никого не было”. Вся долина узнает… Тем более, наверное, все выселенцы вернулись… Те, которых при советской власти вывезли из их альпийского рая в хлопкосеющие районы. Новые кишлаки появились…
– Это вряд ли, – покачал головой Сергей. – Разве что брошенные селения восстановили… Вот сколько мы утащим на плечах? По тридцать килограмм? Это – тысяч по сто-двести баксов на брата. В лучшем случае. В худшем – пуля в живот от посредника. Мне лично нужен миллион баксов…
– Ну-ну… Помнишь, Серый, на третьем курсе мы считали, сколько нужно на всю советскую жизнь? У меня получилось двести тысяч рваных, у тебя, пижона, триста.
– Сейчас мне нужен миллион. Как Бендеру.
– Да и мне ста тысяч не хватит… Я устал, как Паниковский, у меня нет ничего, кроме синего картонного чемодана, телевизора “Рубин” выпуска 1976 года и Лейлы-красавицы… А красавицам ой сколько нужно!
– Аршин бормоты и в постель до ломоты! – загоготал Федя, хлопнув меня по плечу. – Вот что бабам нужно!
Наш новый знакомый был явно в приподнятом настроении. Похоже, он решил, что сделал правильный выбор. Конечно, и мы с Сергеем были охвачены эйфорией. Но, в отличии от Кивелиди, я не мог сосредоточиться, мысли мои набегали одна на другую. Перед глазами стоял Федя, деловито набивающий рюкзак самородками. “Я бы так не укладывал. Оббил бы пустую породу… Ведь было же время!” – вертелось в голове.
– Сколько утащим, столько утащим, – кое-как преодолев волнение, продолжил я тему, начатую Сергеем. – В молодости я таскал и по пятьдесят килограммов. Ишаков, в конце концов, наймем…
Но когда идти? Вот вопрос! В зиму, в конце октября, когда отары уйдут, все задавит снегом и население ляжет на жен до весны? Но это не менее опасно, чем любопытство. Идти на перевал 3800 с грузом – лавина сдует. А может быть, идти сейчас? Под видом геологической партии? Якобы на соседние месторождения? Кумарх там, Тагобикуль? Или даже на само Уч-Кадо? Скажем, что советская власть возвращается и ей нужно олово и сурьма. Еще можно сказать любопытным, что просто идем за мумие или золотым корнем. Вот, оно – золотой корень! Будем его копать! Или сурков стрелять? Сурчиный жир всегда в спросе… Или скажем, что сурки и мыши чумные у них появились, надо изучить ареал их распространения. Наденем белые халаты и вперед! На местных и всякий там сброд это повлияет. Оставят нас в покое. Главное – в самом деле друг друга не перебить. Ну, Серый, что скажешь?
– Все это ты хорошо говоришь. И понятно очень. Но что-то ты быстро пьянеть начал, Черный. Стареешь? Надо все обдумать детально, найти денег, оружие. Эх, было бы побольше капусты… Наняли бы вертушку и в один день все проблемы в сторону! Ну, что, идем в сортир? – с хохотом продолжил он, с размаху хлопнув Федю по плечу.
– Можно и в сортир, все там будем, рано или поздно, – проговорил Федя, пристально глядя Сергею в глаза. – Но сначала – пару стаканов. Ты обещал. Башли есть?
Мы наскребли на пару бутылок “Памира”, выпили, перекидываясь незначащими словами. Через полчаса отправили пьяненького Федю домой, договорившись встретиться с ним назавтра за этим самым столиком.
– Ну, что, Черный, – прищурившись, спросил меня Сергей, лишь только за Федей захлопнулась дверь. – Может быть на Уч-Кадо промышленное золото?
– В принципе, да. Рудный столб[34]34
Рудное тело, размеры сечения которого значительно уступают длине.
[Закрыть], бонанца[35]35
Рудное гнездо.
[Закрыть]. Он может идти на тысячу метров вглубь. Если в нем такие крупные выделения самородного золота, то запасов металла может быть десятки, сотни тонн. Но, скорее всего, там просто локальная ловушка с пятьюдесятью-ста килограммами. Помнишь плиту Холтермана[36]36
Крупнейший из известных самородков золота.
[Закрыть]? Вообще же, с геологической точки зрения какие-либо значащие запасы золота в тех краях маловероятны. Не та рудная формация, само месторождение – существенно сурьмяное, по ближайшим речкам в шлихах нет существенных знаков[37]37
Знак – количество золотин в тяжелой фракции шлиха.
[Закрыть] золота, не говоря уже о россыпях…
– Да я тоже сомневаюсь… – задумчиво протянул Сергей, покусывая губы. – Вокруг такой жилы должен быть интенсивный ореол эндогенного рассеивания. И съемочные партии его бы подсекли геохимическим опробованием…
– Все это верно, – согласился я. – Но я почему-то ему верю… Вспомни, как он слюной брызгал. И как глаза его блестели…
– Да, ты прав. Когда он говорил, не нас видел, а золото.
– И еще представь себе нашу дальнейшую жизнь если мы не сбегаем туда посмотреть своими глазами… Не простим себе никогда. Так что придется идти. Все продумать, подготовиться и идти.
– Втроем?
– Да нет. Я думаю нам надо взять с собой таджика. Без своего пресс-секретаря, без тесной работы с общественностью нам не обойтись. Есть у меня давний приятель, взрывник он, живет, правда, далеко, в Хушоне. Это в пяти километрах от Ромита вверх по Сардaй-Мионe. Парень сообразительный, коммуникабельный. Разболтать, правда, может, но это – технические трудности. Надо его выманить в Душанбе и переговорить. Хотя зачем? Мы, если поедем на Уч-Кадо через Ромит, его зацепим по дороге. Погостим у него пару дней, разузнаем обстановку и вперед!
– А почему не через Зидды?
– В Зиддинке рыбы мало. И никто туда на рыбалку не ездит. Сразу вызовем подозрения у местных. Нет, по-моему, надо идти через Ромит… Это лучший, самый короткий вариант. От Хушона до реки Архy – километров двадцать по плохой грунтовой дороге. Там бросим машину и пешком, по конной тропе, через одноименный перевал свалимся прямо на Кумарх. Перевал этот через Гиссарский хребет я, вообще-то, не знаю, не ходил… Но, говорят, второй тропы там нет – на заблудишься. Наши геологи часто бегали с Кумарха через него в отгул. Однажды Сергеев, старший геолог Ягнобской съемочной партии, в конце ноября через него прошел. Прямо с научно-технического совета экспедиции. Образцов ему, видите ли, не хватило, чтобы доказать, что разские сланцы древнее подстилающих их известняков. В два дня обернулся…
Так вот, с Арху до Уч-Кадо – километров восемь, ну, девять. Кишлаков по дороге раньше не было, одни развалины. Сейчас, наверное, люди вернулись, я бы сам там жил – считай, моя родина, Восемь лет там отпахал. Лучших лет… Слушай, Серый, давай плюнем на все, возьмем баб и там поселимся? Ну, их эти города – гарь и пули свистят. Будем сеять ячмень, барашков разведем, детишков наплодим?
– Да ты сбежишь первой же весной… По снегу босиком побежишь – осклабился Сергей.
– Почему босиком?
– Ну, в остроносых резиновых калошах. Мулла станет тебя воспитывать, а ты его острижешь… И хана атеисту – побьют камнями, как на востоке полагается.
– А, может быть, я приму ислам и стану правоверным мусульманином. В Иране меня охмурял один доктор геологических наук, да и в Чечне ребята старались. Правда, в Иране – народ цивилизованный, на меня рукой очень скоро махнули, а вот в Чечне чуть не пристрелили. Ну да ладно, вернемся к нашим барашкам. Ну, как ты насчет Бабека? А, может быть, у тебя самого есть на примете знакомый из местных ребят?
– Нет. Да и стоит ли с ними связываться? Сейчас они голодные, семьи по двадцать человек. Любой из них родственников с собой потащит, а при удачном исходе предприятия, спихнет сразу же на базаре самородок за сотню долларов. И пц котенку – весь Душанбе сначала нас растопчет, а потом туда рванет. Золотая лихорадка начнется, вашу мать!
– Ну тогда берем Бабека. Слухи с его помощью в Хушоне распустим… Что просто идем за сурочьим жиром и мумие. А Бабек о нашей цели узнает, когда золото увидит. Накуем, сколько сможем унести, прикопаем на будущее в двух-трех местах и – до свидания!
Мы закурили. Немного погодя мои мысли вернулись к Бабеку.
– А Бабек этот будь здоров… Бабник, собака! Я как-то, в аспирантские времена, со студенточкой, Клара ее звали, заезжал к нему в Хушонпо дороге на Кумарх. Студенточка – ты знаешь, московских студенточек из педагогических вузов, высокая, жеманная такая, глаза круглые, ресницы длинные, аппетитная в своей юности… А бедра какие стройные!
Так вот, не поверишь, у него фигурально слюни потекли. Вечером вдруг попросил меня выйти с ним в соседнюю комнату и долго клянчил: “Черный, отдай Клара немножко, деньга дам, водка дам (тогда сухой закон был)” Я удивился, у него симпатичная жена-татарка, сам не похож на бабника. Еле отмазался. Сказал, что невеста…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?