Текст книги "Вологодские сказки"

Вологодские сказки

© ООО «БХВ», 2024

© Оформление. ООО «БХВ-Петербург», 2024

Предисловие

Богата и самобытна культура Русского Севера. Издавна славен он замечательными памятниками деревянного зодчества, живописью древнерусских мастеров, росписью домашней утвари, искусными народными узорами вологодских кружевниц, тончайшей шемогодской резьбой по бересте, работой великоустюгских мастеров чернения по серебру и «мороза по жести».

Полнее всего, может быть, высокий художественный вкус вологжан воплотился в искусстве слова. Былина, сказка, песня, пословица, крылатая частушка передавались из поколения в поколение, впитывая в себя историю народа, суровую красоту Русского Севера, тяготы труда и быта людей, обрабатывающих нещедрую на дары землю.

Славянские поселения на территории современной Вологодской области известны с VI–XII веков. Через Белоозеро и реку Сухону новгородские дружины проникали далеко на северо-восток. К середине IX века северорусский город Белоозеро был уже одним из крупнейших экономических и культурных центров Древней Руси. А в 1147 году, по сообщению «Вологодского летописца», на реку Вологду, «на великий лес» пришёл монах Герасим. На берегу он увидел церковь Воскресения, на Ленивой площадке – небольшой Торжок. Так дошло до нас первое известие о Вологде.

Не только Вологда имеет богатую историю. Ряд других городов и населённых пунктов области: Белозерск (до 1777 года – Белоозеро), Устюжна, Тотьма, Великий Устюг – являются музеями под открытым небом. А последний считается ещё и родиной российского Деда Мороза.

Лиса-повитуха

Жили-были куманёк да кумушка, волк да лисица. Вздумали они построить себе из снегу избушку и жить добром. Вздумано, взгадано и сделано. Не скоро дело делается, скоро сказка сказывается. Вот они и построили избушку возле деревушки. Куманёк кормил свою кумушку телятиною да бараниною, а кума его курочками да цыплятами.

Однажды кумушка говорит куманьку:

– Куманёк, пойдём вместе в деревню и полакомимся. Я буду сторожить, а ты будешь носить.

Вот отправились на охоту, пришли в деревню, а в деревне все мужики и бабы на сенокосе, а малы ребятишки в горохе.

– Ну, кум, теперь нам раздолье, хоть всю деревню шаром покати! Теперь своя воля и наша доля.

И лиса улизнула в стайку[1]1
  Ста́йка – хлев для скотины. Кринка – глиняный горшок.


[Закрыть] и двух кур удушила; пришла, добычу принесла и куму говорит:

– Теперь, куманёк, ты ступай, твоя череда! Я стану сторожить и на все стороны глядеть.

Волк пробежал половину деревни, и послышался ему лай собаки, запертой в избе; он проскакал деревню и остановился за погребом. Видит, что нет за ним никакой погони, что в деревне нет ни шуму, ни гаму и лиса-кумушка никакой вести ему не даёт; волк тихохонько отворил погреб, схватил кринку масла[2]2
  Кри́нка – глиняный горшок.


[Закрыть] и был таков. Пришли домой, зажарили добычу, съели и легли отдыхать.

Лисе показалось масло вкусно, захотелось ещё полизать и отведать маслица. Вот она тихонько встала и к кринке подошла; на ту пору волк пробудился и с боку на бок перевалился. Лиса брызгнула от кринки и снова улеглась. Волк догадался, что кумушка-лиса хочет маслицем поживиться, встал и вынес кринку в сени и поставил на высокую полицу[3]3
  По́лица – полка.


[Закрыть], чтоб кумушке не достать. Как ухитрить – кума обмануть и маслица отведать? Вот волк ушёл в лес за дровами, чтобы печку затопить; в ту пору Лиса Патрикеевна приставила лесенку на потолок, вскочила по ней и с потолка на полицу, обнюхала масло, хотела полизать, да побоялась, чтоб кум не застал. Скорёхонько воротилась, села к печке и ждала кума; а кум что-то долго запоздал, бегал от собак, поздно пришёл, жаловался, что оченно устал, и лёг спать не евши.

Ночью лиса, лёжа под окном, стук в стену хвостом и чужим голосом говорит:

– Матушка-кормилица! Помоги, пособи горю, не дай умереть!

– Кто там, – говорит волк, – что такое?

– Ах, куманёк, кролик зовёт меня в повивушки.

– Беги да к свету вернись!

– Коли Бог даст счастливо, я тотчас прибегу.

Хлопнула дверьми, стукнула запором, а сама ни вон из сеней. Коль скоро всё приумолкло и волк захрапел, лиса шмыг на потолок, а с потолка на полицу – и к маслу. Заря на дворе, и наша лиса перед волком в избе.

– Что, кумушка, кого Бог дал?

– Початышек[4]4
  Поча́ток – начало. В данном случае – первый ребёнок.


[Закрыть], куманёк. Початышек!

На другую ночь лиса ту же хитрость повторила и, стукнув запором, перед волком явилась.

– Что, кумушка, кого Бог дал?

– Серёдышек, куманёк. Серёдышек!

В третью ночь кума то же сотворила и волку объявила:

– Последышек[5]5
  После́дыш – последний ребёнок в семье.


[Закрыть], куманёк. Последышек!

Однажды волк лисе говорит:

– Кумушка, мы теперь масло то к празднику побережём, а о празднике сотворим пир на весь мир и на славу добрым людям.

– Как же, куманёк, сохраним, сохраним! Ведь ты его сам упрятал, и некому взять.

Перед праздником оба отправились на охоту. Волк притащил за уши свинью да ягнёнка, а лиса курицу да цыплёнка, и пошли наши стряпать.

Всё приготовлено, только маслицем сподобить да гостям подать; ведь для праздника надобно же и снадобье![6]6
  Сна́добье – начинка, приправа к какому-либо кушанью.


[Закрыть]

– Куманёк, – говорит лиса, – сходи-ка да принеси маслица-то.

– Сейчас, сейчас, кумушка! – И вышел.

Взял волк с полицы кринку, но кринка пуста, и масла нет. Волк изумился и кричит:

– Кума! Где масло? Кто съел его? Кума, ты съела!

– Что ты, куманёк! Я масла и в глаза не видала, и близко не бывала. Ты поставил масло высоко и знаешь, что мне не достать. Не сам ли ты съел, а на меня сваливаешь?

– Так кто же его съел?

– Верно, ты сам, кум, и хочешь меня провести; полно шутить, меня не обманешь.

Волк начал сердиться и ротиться[7]7
  Роти́ться – клясться, божиться.


[Закрыть], что он масла не едал и что лиса его съела.

– Полно, куманёк, полно шутить. Вот спознаем: кто масло съел? Кто съел, у того оно вытопится; надо лечь брюхом к огоньку, испробуем-ка? Подай-ка кринку-то, я хоть пустую посуду уберу.

Волк отдал кринку, а лиса в кринку лапу и обшарила всё. Вот легли наши против печи к огоньку. Волка пригрело, и он захрапел. Лиса вымарала лапой пол перед волком и лапой же провела по волчью брюху.

Волк спросил:

– Что ты, кума, делаешь?

– А вот смотрю, как у тебя масло вытапливается; смотри-ка, ты и пол-от замаслил. Вишь, я правду сказала, что, кто масло съел, у того и вытопится.

Волк провёл по брюху лапою и нашёл, что оно в масле.

– Что, куманёк, не стыдно ли свой грех на чужих сваливать? Отпирайся теперь, вор, а укоры-то верные.

Волк осердился; с досады и горя пустился бежать и домой не воротился. Пришло лето, изба растаяла. Волк эту быль мне сам рассказывал и заверял, что впредь никогда не станет жить вместе с лисою.

Кот, петух и лиса

Жил-был старик, у него были кот да петух. Старик ушёл в лес на работу, кот унёс ему есть, а петуха оставили стеречь дом. На ту пору пришла лиса:

 
Кикереку, петушок,
Золотой гребешок!
Выгляни в окошко,
Дам тебе горошку.
 

Так лиса пела, сидя под окном. Петух выставил окошко, высунул головку и посмотрел: кто тут поёт? Лиса схватила петуха в когти и понесла его в гости. Петух закричал:

– Понесла меня лиса, понесла петуха за тёмные леса, в далёкие страны, в чужие земли, за тридевять земель, в тридесятое царство, в тридесятое государство. Кот Котонаевич, отыми меня!

Кот в поле услыхал голос петуха, бросился в погоню, достиг лису, отбил петуха и принёс домой.

– Мотри ты, Петя-петушок, – говорит ему кот, – не выглядывай в окошко, не верь лисе; она съест тебя и косточек не оставит.

Старик опять ушёл в лес на работу, а кот унёс ему есть. Старик, уходя, заказывал петуху беречь дом и не выглядывать в окошко. Но лисица стерегла, ей больно хотелось скушать петушка; пришла она к избушке и запела:

 
Кикереку, петушок,
Золотой гребешок,
Выгляни в окошко,
Дам тебе горошку,
Дам и зёрнышков.
 

Петух ходил по избе да молчал. Лиса снова запела песенку и бросила в окошко горошку. Петух съел горошек и говорит:

– Нет, лиса, не обманешь меня! Ты хочешь меня съесть и косточек не оставишь.

– Полно ты, Петя-петушок! Стану ли я есть тебя. Мне хотелось, чтоб ты у меня погостил, моего житья-бытья посмотрел и на моё добро поглядел!

И снова запела:

 
Кикереку, петушок,
Золотой гребешок,
Масляна головка!
Выгляни в окошко,
Я дала тебе горошку,
Дам и зёрнышков.
 

Петух лишь выглянул в окошко, как лиса его в когти. Петух лихим матом[8]8
  Лихим матом кричать – очень громко, изо всех сил (холмогорский говор).


[Закрыть] закричал:

– Понесла меня лиса, понесла петуха за тёмные леса, за дремучие боры, по крутым бережкам, по высоким горам; хочет лиса меня съести и косточек не оставити!

Кот в поле услыхал, пустился в догоню, петуха отбил и домой принёс:

– Не говорил ли я тебе: не открывай окошка, не выглядывай в окошко, съест тебя лиса и косточек не оставит. Мотри, слушай меня! Мы завтра дальше пойдём.

Вот опять старик на работе, а кот ему хлеба унёс. Лиса подкралась под окошко, ту же песенку запела; три раза пропела, а петух всё молчал. Лиса говорит:

– Что это, уж ныне, Петя, нем стал!

– Нет, лиса, не обманешь меня, не выгляну в окошко.

Лиса побросала в окошко горошку и пшенички и запела:

 
Кикереку, петушок,
Золотой гребешок,
Масляна головка!
Выгляни в окошко,
У меня-то хоромы большие,
В каждом углу
Пшенички по мерочке:
Ешь – сыт, не хочу!
 

Потом прибавила:

– Да посмотрел бы ты, Петя, сколько у меня редкостей! Да покажись же ты, Петя! Полно, не верь коту. Если бы я съести хотела тебя, то давно бы съела; а то, вишь, я тебя люблю, хочу тебе свет показать, уму-разуму тебя наставить и научить, как нужно жить. Да покажись же ты, Петя, вот я за угол уйду!

И к стене ближе притаилась. Петух на лавку скочил и смотрел издалека; хотелось ему узнать, ушла ли лиса. Вот он высунул головку в окошко, а лиса его в когти – и была такова.

Петух ту же песню запел; но кот его не слыхал. Лиса унесла петуха и за ельничком съела, только хвост да перья ветром разнесло. Кот со стариком пришли домой и петуха не нашли; сколько ни горевали, а после сказали:

– Вот каково не слушаться!

Как бык строил избу

Жил старик да старуха со своим сыном. Пришла пора женить сына да свадебный пир затевать. А скота у них много было, старик и говорит:

– Давай, старуха, заколем к свадьбе быка.

Бык узнал, что его колоть хотят, взмычал да и убежал в лес.

Старик и говорит:

– Давай колоть свинку.

Свинка узнала, что её колоть хотят, взревела и убежала в лес.

– Давай, – говорит старик, – колоть барана.

Баран взблеял и убежал в лес.

– Ну, так давайте, – говорит старик, – колоть петуха. Петух закукарекал и убежал в лес.

В лесу собрались все вместе. Бык и говорит:

– Давайте строить фатеру.[9]9
  Фате́ра – жилище.


[Закрыть]

Свинья говорит:

– Мне тепло будет под выскорьём.[10]10
  Выскорьё – дерево, вывороченное с корнем, бурелом.


[Закрыть]

Баран говорит:

– Мне тепло будет за вересом.

Петух говорит:

– Я взлечу на ёлку, на ёлке тепло.

Один бык думает строить. Стал он таскать колодины[11]11
  Коло́дина – ствол упавшего дерева.


[Закрыть] да вершины и сделал избушку и стал жить в ней. Зима пришла.

Пришла проситься к быку свинья и говорит:

– Пусти, бычок, пожить меня.

Бык и говорит:

– Видишь, строить тебя нет, а жить так пришла.

Не пущу.

Свинья говорит:

– Не пустишь, так я подрою стену и свалится твоя изба.

Бык и говорит:

– Так уж и быть, живи.

Свинья стала жить с быком.

Пришёл баран и говорит:

– Пусти, бычок, пожить меня.

Бык говорит:

– Строить тебя нет, а жить так пришёл. Не пущу.

Баран говорит:

– Я разбегусь да толкну и избу твою спихну.

Бык и говорит:

– Так уж и быть, живи и ты.

Потом пришёл петух и говорит:

– Пусти, бычок, пожить.

Бык говорит:

– Строить тебя нет, а жить так пришёл. Не пущу.

Петух сказал:

– Я на потолке разгреблю землю, мне и на потолке будет тепло.

Бык подумал, что и правда, петух на потолке разгребёт, всю избу переворошит, не станет тепло держаться, и говорит:

– Так уж и быть, живи и ты.

И стали все вместе жить-поживать.

Иванушка-дурачок

Был-жил старик со старухою; у них было три сына: двое – умные, третий – Иванушка-дурачок. Умные-то овец в поле пасли, а дурак ничего не делал, всё на печке сидел да мух ловил. В одно время наварила старуха ржаных клёцок[12]12
  Клёцки – кусочки теста (из манной крупы или муки), сваренные в бульоне, молоке.


[Закрыть] и говорит дураку:

– На-ка, снеси эти клёцки братьям, пусть поедят.

Налила полный горшок и дала ему в руки; побрёл он к братьям. День был солнечный; только вышел Иванушка за околицу, увидал свою тень сбоку и думает:

«Что это за человек со мной рядом идёт, ни на шаг не отстаёт? Верно, клёцок захотел?»

И начал он бросать на свою тень клёцки, так все до единой и повыкидал; смотрит, а тень всё сбоку идёт.

– Эка ненасытная утроба! – сказал дурачок с сердцем и пустил в неё горшком – разлетелись черепки в разные стороны.

Вот приходит с пустыми руками к братьям; те его спрашивают:

– Ты, дурак, зачем?

– Вам обед принёс.

– Где же обед? Давай живее.

– Да, вишь, братцы, привязался ко мне дорогою незнамо какой человек, да всё и поел!

– Какой-такой человек?

– Вот он! И теперь рядом стоит!

Братья ну его ругать, бить, колотить; отколотили и заставили овец пасти, а сами ушли на деревню обедать.

Принялся дурачок пасти: видит, что овцы разбрелись по полю, давай их ловить да глаза выдирать; всех переловил, собрал стадо в одну кучу и сидит себе радёхонек, словно дело сделал. Братья пообедали, воротились в поле.

– Что ты, дурак, натворил? Отчего стадо слепое?

– Да почто им глаза-то? Как ушли вы, братцы, овцы-то врозь рассыпались; и я придумал: стал их ловить, в кучу собирать, глаза выдирать; во как умаялся!

– Постой, ещё не так умаешься! – говорят братья и давай угощать его кулаками, порядком-таки досталось дураку на орехи.

Ни много ни мало прошло времени, послали старики Иванушку-дурачка в город к празднику по хозяйству закупать. Всего закупил Иванушка: и стол купил, и ложек, и чашек, и соли; целый воз навалил всякой всячины. Едет домой, а лошадёнка была такая, знать, неудалая, везёт не везёт! «А что, – думает себе Иванушка, – ведь у лошади четыре ноги, и у стола тож четыре; так стол-от и сам добежит». Взял стол и выставил на дорогу. Едет, едет, близко ли, далеко ли, а вороны так и вьются над ним да всё каркают. «Знать, сестрицам поесть-покушать охота, что так раскричались!» – подумал дурачок; выставил блюда с яствами наземь и начал потчевать:

– Сестрицы-голубушки, кушайте на здоровье!

А сам всё вперёд да вперёд подвигается. Едет Иванушка перелеском; по дороге все пни обгорелые. «Эх, – думает, – ребята-то без шапок; ведь озябнут сердечные!» Взял понадевал на них горшки да корчаги.[13]13
  Корча́га – большой глиняный горшок для разных хозяйственных надобностей.


[Закрыть] Вот доехал Иванушка до реки, давай лошадь поить, а она не пьёт. «Знать, без соли не хочет!» – И ну солить воду. Высыпал полон мешок соли, лошадь всё не пьёт.

– Что ж ты не пьёшь! Разве задаром я мешок соли высыпал?

Хватил её поленом, да прямо в голову, и убил наповал. Остался у Иванушки один кошель с ложками, да и тот на себе понёс. Идёт, ложки позади так и брякают, бряк, бряк, бряк! А он думает, что ложки-то говорят: «Иванушка-дурак!» Бросил их и ну топтать да приговаривать: «Вот вам Иванушка-дурак! Вот вам Иванушка-дурак! Ещё вздумали дразнить, негодные!»

Воротился домой и говорит братьям:

– Всё искупил, братики!

– Спасибо, дурак, да где ж у тебя закупки-то?

– А стол-то бежит, да, знать, отстал; из блюд сестрицы кушают; горшки да корчаги ребятам в лесу на головы понадевал; солью-то пойво лошади посолил, а ложки дразнятся – так я их на дороге покинул.

– Ступай, дурак, поскорее, собери всё, что разбросал по дороге.

Иванушка пошёл в лес, снял с обгорелых пней корчаги, повышибал днища и надел на батог[14]14
  Бато́г – посох, палка.


[Закрыть] корчаг с дюжину – всяких: и больших и малых. Несёт домой. Отколотили его братья: поехали сами в город за покупками, а дурака оставили домовничать. Слушает дурак, а пиво в кадке так и бродит, так и бродит.

– Пиво, не броди, дурака не дразни! – говорит Иванушка. Нет, пиво не слушается; взял да и выпустил его из кадки, сам сел в корыто, по избе разъезжает да песенки распевает.

Приехали братья, крепко осерчали, взяли Иванушку, зашили в куль и потащили к реке. Положили куль на берегу, а сами пошли прорубь осматривать. На ту пору ехал какой-то барин мимо на тройке бурых; Иванушка и ну кричать:

– Садят меня на воеводство судить да рядить, а я ни судить, ни рядить не умею!

– Постой, дурак, – сказал барин, – я умею и судить и рядить; вылезай из куля!

Иванушка вылез из куля, зашил туда барина, а сам сел в его повозку и уехал из виду. Пришли братья, спустили куль под лёд и побрели домой. Навстречу им откуда ни возьмись едет на тройке Иванушка, едет да прихвастывает:

– Вот-ста каких поймал я лошадушек! А ещё остался там сивко – такой славный!

Завидно стало братьям, говорят дураку:

– Зашивай теперь нас в куль да спускай поскорее в прорубь! Не уйдёт от нас сивко…

Испустил их Иванушка-дурачок в прорубь и погнал домой пиво допивать да братьев поминать. Был у Иванушки колодец, в колодце рыба елец, а сказке конец.

Сказка про Ивана-царевича и Фёдора нянькина

В некотором царстве, в некотором государстве, не в нашем с вами, а немножко подальше, жил-был царь с царицей. Была у них дочь – собой красавица, красоту её ни в сказке сказать, ни пером описать. Никто глаз не мог отвести. Царь, чтобы какой-нибудь добрый молодец не украл, посадил в башню да строго приказал нянькам служить – всё, что ни пожелает, исполнять. Только одного исполнять не велел: не отпускать никуда из башни. Наскучило девице сидеть в терему, захотелось погулять. Она отправила к отцу слуг, чтобы испросили для неё разрешения погулять. Царь отпустил. Царевна с нянькой пошла гулять в сад, а пока гуляли, нашли яйцо. Пришли и сказали отцу, что нашли прехорошенькое яичко.

Царь сказал:

– Ну, вы нашли, вы и храните.

Но яйцо скоро стало портиться. Они рассказали отцу. Царь сказал:

– Сами нашли, сами разделите пополам и съешьте.

Они так и сделали: разделили и съели. Чрез несколько времени они почувствовали что-то неловкое, словно шевелится кто-то внутри.

Чрез несколько времени царевна с нянькой родили по сыну. А так как отцов у них не было, то и прозвали у царевны Иван-царевич, а у няньки Фёдор нянькин.

Они росли не по дням и по часам, а по минуточкам. Через три дня они уже были настоящими богатырями. Пришли к деду просить на лошадках покататься. Царь посмотрел на них и сказал:

– Да больно молоды вы ещё…

– Это не беда, дедушка, позволь нам покататься по городу.

– Ну идите на конюшню и берите по коню.

Пришли на конюшню, какому коню руку на спину ни положат – перегнётся, другому – переломится; наконец нашли себе по коню, сели и поехали. Едут городом, все на них смотрят: красавцы и лицом схожи – не различишь.

Едут кататься и не заметили, как уж проехали город и очутились на большой дороге; погоняют лошадей и видят: дорога расходится в две стороны, на росстанях[15]15
  Ро́сстань – перекрёсток.


[Закрыть] столб, на столбе чаша и надпись: «Вправо ехать – голову сломишь, а влево ехать – бражничать да веселиться».

Иван-царевич и говорит:

– Я поеду вправо.

– Я влево, – сказал Фёдор нянькин.

– Так вот что, – сказал Иван-царевич, – давай поменяемся кольцами. Если у тебя на руке почернеет кольцо, то я не жив, и если кто из нас первый выедет на росстань и посмотрит на столб в чашу, а окажется чаша полная крови, пусть знает, что кто-то из нас умер.

Распростились и разъехались. Фёдор нянькин поехал бражничать да веселиться, а Иван-царевич – голову сломить. Едет, едет, видит море, у моря стоит лачужка, у избушки валун огромный, через море перекинут мост. Иван-царевич переехал мост и попросился к одной старушке на постой. У старушки была корова бурая, доила прытко, молоко жидко. Иван-царевич разделся и на печку убрался, да и разговорился со старушкой:

– Что ты, бабушка, печалишься?

– Ой, как, голубчик, не печалиться. Вот, дитятко, у нас в царстве какая беда-то стряслась!

– А какая? – спрашивает её Иван-царевич.

– В каждую ночь водят в лачужку за море на съедение морскому чудовищу по девице. Как последних трёх отведут, тут примутся и за нас. Так остались-то боярская, княжеская да царская. А царь указ огласил: «Кто спасёт мою дочь от смерти, тому отдам в замужество мою дочь и полуцарства».

– Ладно, бабушка, не тужи. Я спать лягу – утро вечера мудренее. Только разбуди меня к вечеру.

Вечером старуха разбудила Ивана-царевича. Иван-царевич собрался и наказывает старушке:

– Смотри ты сегодня, бабушка, не спи, если мой конь забьётся, то выпусти его, а не то он всю избушку твою разнесёт.

Иван-царевич перешёл мост и спрятался за избушкой.

Вечером привели в белом платье боярскую дочь. Кто поёт, кто играет, кто ревёт. Завели её в избушку, закрыли дверь. Вдруг в полуночь выезжает морское чудовище о трёх головах и говорит:

– Что ты, конь, хрептяной мешок, спотыкаешься: или себе невзгоду чуешь, или мне погибель. А, да Иван-царевич здесь. Иван-царевич, дуй поле.

Иван-царевич как дунет поле, так у идолища три головы и слетело. Иван-царевич головы зарыл под камень, а туловище оттащил в море. И сам пошёл к бабушке на тот берег.

На другой вечер наступила очередь княжеской дочери. Привели её на съеденье. Иван-царевич накрепко наказал старушке, чтобы она не спала, отправился на своё место. В полночь выехало чудовище о шести головах и говорит:

– Что ты, конь, хрептяной мешок, спотыкаешься: или на себя невзгоду чуешь, или мне погибель.

В это время Иван-царевич выходит.

– А, да здесь Иван-царевич. Не вырос ты ещё, на одну ладонь посажу, другой прищёлкну, пылинки не останется, а впрочем, дуй поле.

Иван-царевич собрал все силы да как дунет, так три головы у чудовища и прочь. Иван-царевич не обробел да ещё дунул и последние три снёс. Туловище изрубил и в море оттащил, а головы зарыл под камень. Потом сам возвратился к бабушке, поел, попил и отдохнул. Вечером опять отправился на старое место, наказал старушке, чтобы она не спала, а выпустила бы коня, если он забьётся в конюшне. Бабушка не спала, не спала, да и заснула. А Иван-царевич пошёл снова чудище поджидать. Приезжает чудовище о двенадцати головах и кричит:

– Что ты, конь, хрептяной мешок, спотыкаешься? Или на себя невзгоду чуешь, или мне погибель. А, тут Иван-царевич, ну дуй поле.

Иван-царевич не дул поля. Чудовище выхватило из-за пояса плеть да как размахнётся, так плеть обовьётся кругом Ивана-царевича, как нитка кругом пальца. Иван-царевич высоко, высоко вылетел кверху и на землю все никак не падает.

Чудовище и говорит себе:

– Видно, ещё не дорос, на одну ладонь посажу, другой прищёлкну, пылинки не останется.

Вдруг Иван-царевич упал на землю. А старушка в это время спит себе, конь рвётся из конюшни, чует, что дело неладно. Иван снял с левой ноги сапог и кинул в домик старушки, как кинул, так верх и слетел прочь. Снял сапог с правой ноги, кинул в избушку, та и развалилась. Конь вырвался и прибежал к Ивану-царевичу. Он вскочил на коня и задул поле. Как размахнётся, так и сносит по три головы зараз. Обрядился[16]16
  Обряжа́ться – управляться с работой, справляться. Подклеть – нижний этаж дома.


[Закрыть] с чудовищем, потом зашёл к царевне в палаты, взял именной платок у неё, и из последних сил пошёл к бабушкиной избушке. Бабушка сидит на печи и плачет:

– Ах, злодеи, разворотили-таки избушку.

Иван-царевич и говорит:

– Не тужи, бабушка, слажу тебе избушку, как была, только дай мне немного поесть.

Бабушка принесла ему молока и хлеба. Он поел и споро поставил избушку.

Тем временем к царю немало приходило разных людей, хвалились, что спасли царскую дочь. Но никому царь не верил. Вот явился к нему Иван-царевич и показал платок его дочери. Царь поверил ему, и на другой же день сыграли свадьбу. К царской дочери Иван-царевич получил и полцарства. После пиру молодых отвели на подклеть[17]17
  Подкле́ть – нижний этаж дома.


[Закрыть], и не успели они заснуть, как едет Баба-яга, костяная нога, в ступе, помелом следы заметает и говорит:

– Фу, фу, русским духом пахнет, съем-погублю, кости высосу.

Иван-царевич и спрашивает у супружницы, что это такое.

– А это, – сказала царевна, – у нас в каждой день ездит Баба-яга, по быку и по корове съедает.

Иван-царевич соскочил с постели, взял свои лук да стрелы, да копье меткое и погнался на коне за Бабой-ягой. Ехал, ехал Иван-царевич за Бабой-ягой, на конец света приехал. Баба-яга через двенадцать дубов сорокой перескакала, наконец взмолилась:

– Иван-царевич, друг любезный, не губи меня, я твоему коню глаза вплету, он ещё будет храбрее и быстрее.

Иван-царевич поверил:

– Ну вплети.

Она вплела, и конь пропал, Баба-яга улетела, а Ивану-царевичу пришлось пешком домой идти.

– Погоди, попадёшься ты мне, – говорил Иван-царевич.

На другой день Баба-яга опять приехала ко дворцу и во весь рот кричала:

– Фу, фу, русским духом пахнет, съем-погублю, кости высосу.

Иван-царевич схватил меч и погнался за Бабой-ягой. На край света прилетела баба-яга и взмолилась:

– Иван-царевич, друг любезный, не губи меня, я тебя не обману, желаешь, так я тебе глаз вплету, и ты будешь сильнее и храбрее.

Иван-царевич согласился. Баба-яга, как вплела глаз, Иван-царевич и умер.

В это время по большой дороге ехал Фёдор нянькин; доезжает до того места, где он прощался с Иваном-царевичем. Вспомнил уговор. Посмотрел, а у него на руке кольцо почернело; подъехал к столбу, посмотрел – чаша полная крови. Закручинился Фёдор нянькин, повесил буйную голову – видно, не жив мой брат. Поеду я его разыскивать.

Здумано-сделано. Фёдор нянькин отправился путём-дорогой. И попал как раз в то царство, где женился его брат. Идёт прямо в царской дворец. Его приняли за Ивана-царевича, не различили. Фёдора нянькина поят и кормят на славу, и спать уложили в покоях Ивана-царевича.

Вдруг в полночь едет Баба-яга, помелом следы заметает и покрикивает:

– Фу, фу, русским духом пахнет, съем-погублю, кости высосу.

Фёдор нянькин и спрашивает:

– Это что такое?

Царевна и говорит:

– Будто не знаешь, два раза гонялся за Бабой-ягой.

Пригнал Фёдор нянькин Бабу-ягу на конец света. Некуда дежиться[18]18
  Де́житься – деваться, скрываться, прятаться.


[Закрыть] Бабе-яге. Она и взмолилась:

– Фёдор нянькин, не губи ты меня, я тебе брата и с конём воскрешу.

– Ладно, только чтобы сей миг было сделано.

Баба-яга слетала и принесла живой и мёртвой воды. Спрыснула мёртвой водой Ивана-царевича и коня, кости срослись; спрыснула живой – они вскочили живёхоньки.

– Ох, как долго бы ты ещё спал, – сказал Фёдор нянькин, – если бы не я.

Доро́гой Фёдор нянькин рассказывал, как приняли его в братовом царстве, как привечала его царевна.

– Ах так, – насупился Иван-царевич. – Хоть ты брат мне, но буду держать на тебя обиду, покамес ты не исполнишь моей просьбы.

– А какая просьба?

– Съездить за тридевять земель, за тридевять морей, в тридевятое царство к царевне за золотым яйцом.

Фёдор нянькин не долго думая простился с братом, отправился исполнять просьбу брата. Едет низко, близко, высоко, далеко, видит – избушка на курьих ножках.

– Стой, изба, не бегай, оборотись ко мне передом, к лесу задом.

Избушка повиновалась. Фёдор нянькин отворяет двери и видит, сидит Баба-яга на печи с одним зубом напереди:

– Фу, фу, русским духом пахнет, съем, погублю, кости высосу.

– Нет, не ешь, не губи, напои, накорми да мой путь расспроси.

Баба-яга стала его спрашивать, куда он путь держит, а Фёдор нянькин отвечает: далеко ему, за тридевять земель, за тридевять морей, в тридевятое царство к царевне за золотым яйцом.

– Далёк твой путь, молодец, да и трудно достать это яйцо, но я дам тебе своего коня и записку к средней сестре. Она злая-презлая, как съесть тебя захочет, ты приложи записку ко лбу.

Едет наш Фёдор нянькин близко, высоко, низко, далеко.

– Стой, изба, не бегай, воротись ко мне передом, к лесу задом.

Входит в избушку и видит: сидит Баба-яга, вяжет помело.

– Фу, фу, русским духом пахнет, съем, погублю, кости высосу.

– Нет, не ешь, не губи, а напои, накорми да мой путь расспроси.

Баба-яга только его хотела съесть, как он приложил записку ко лбу.

– А, да ты у моей сестры был.

– Да, был, она к тебе и послала меня.

– Куда ты путь держишь?

– Далеко, бабушка, за тридевять земель, за тридевять морей, к царевне за золотым яйцом.

– Трудно достать тебе это яйцо. Ну я дам тебе своего коня и записку. Прискачет моя старшая сестра, злющая-презлющая, захочет тебя съесть, так ты приложь записку ко лбу.

Фёдор нянькин отправился в путь.

Едет и видит: избушка на курьих ножках. Входит, а там Баба-яга.

– Фу, фу, русским духом пахнет, съем, погублю, кости высосу.

– Нет, не ешь, не губи, а мой путь расспроси.

Только хотела Баба-яга его съесть, как он приложил ко лбу записку.

– А, да ты у моей сестры был. Куда ты путь держишь?

– Еду за тридевять морей, за тридевять земель, в тридевятое царство к царевне за золотыми яйцом.

– Нелегко, милок, достать это яйцо. Царство это обнесено высокой стеной, а стена эта увешана вся струнами, а на струнах колокола, так что если одну струну заденешь, так всё царство и подымется, но дам я тебе своего коня. Он выберет время, когда всё царство отдыхает, и перескочит через стену. А ты, когда возьмёшь яйцо, не забудь, как пойдёшь от царевны, намочить свой колпак в колодце налево, а иначе тебя схватят.

Фёдор нянькин отправился. Конь улучил удобную минуту, перескочил через стену. Фёдор нянькин заходит в царский дворец. Видит, спит царевна на пуховых перинах, перед ней прекрасное баское[19]19
  Ба́ской – красивый, нарядный.


[Закрыть] яйцо. Он положил в карман яйцо и пошёл.

И сам себе говорит:

– Федор нянькин в царстве был? – Был. Яичко взял? – Взял. Ещё царевну не поцеловал, воротиться поцеловать.

Воротился, поцеловал. Идёт и сам себе говорит:

– Фёдор нянькин в царстве был? – Был. – Яичко взял? – Взял. Царевну поцеловал? – Поцеловал…

Пошёл, да и позабыл намочить колпак в колодчике. Сел на коня да как пришпорит, конь скочил через стену, да задней ногой и задел одну струну. Всё царство и поднялось.

Царевна пробудилась и говорит:

– Какой-то невежа был, квас пил, а квасницы не закрыл.

Собралась догонять Фёдора нянькина на корабле. Села на корабль и царевна, а тем временем Фёдор нянькин ускакал к Бабе-яге, переменил коня, а Баба-яга велела сломать её избушку. Когда царевна на корабле подплывала к избушке, Фёдор нянькин ускакал к другой Бабе-яге. А у той Бабы-яги Фёдор нянькин сломал избушку, и она стояла на берегу и вопила благим матом корабельщикам, чтобы помогли ей построить избу, – такой-то негодяй был и избушку сломал. Пока возились корабельщики с избой, Фёдор нянькин успел переменить коня и у третьей Бабы-яги и ускакал домой.

Через год корабль подошёл к пристани. У царевны уже был сын. Рос не по дням, а по часам; царевна призывала к себе Фёдора нянькина на корабль, но он вместо себя послал гулён да выпивох. Мальчик видит, что пришёл человек навеселе, и спрашивает у матери:

– Мама, этого угостить?

– Да.

Когда он вдоволь угощал берёзовой кашей[20]20
  В старину провинившихся наказывали берёзовыми прутьями – розгами. Отсюда и пошло это выражение.


[Закрыть], отпускал домой. Наконец, пришёл Федор нянькин.

– Мама, этого угостить?

– Нет, этого я сама угощу.

Трижды она его поцеловала. Фёдор нянькин взял царевну с сыном с корабля и повёл их в свой дворец. Сыграли свадьбу. Задали пир на весь мир. И теперь живут, да поживают, да хлеба поедают.