Текст книги "Тайные культы древних. Религии мистерий"
![](/books_files/covers/thumbs_240/taynye-kulty-drevnih-religii-misteriy-76269.jpg)
Автор книги: С. Энгус
Жанр: Зарубежная эзотерическая и религиозная литература, Религия
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Было множество степеней мистерий. Некоторые из них были грубыми и практически полностью символическими; в них было лишь немного учености, и в них «скорее познавалась природа вещей, чем природа богов» (rerum magis natura cognoscitur quam deorum)[135]135
Cic. N.D. I. 42, 119.
[Закрыть], в то время как другие давали более сложную литургию и более полную теологию. Значительное расстояние отделяло народную магию, которая была как бы гнозисом для масс[136]136
Ср.: Dieterich. Abraxas. P. 2.
[Закрыть], от культа Исиды, чье имя было популярно среди магов и в котором свободно употреблялась культовая магия; и опять-таки значительный шаг отделял религию Исиды, которая оперировала иерархиями демонов, от религии герметизма, которая бралась «проповедовать людям… красоту Знания»[137]137
Poim. I. 26.
[Закрыть] и в которой гнозис являлся «религией Ума (Nous)» и в таком качестве был синонимичен «видению вещей божественных»[138]138
Corp. Herm. IV. 6.
[Закрыть]. Каждая религия мистерий сообщала «секрет», знание о жизни божества и средство единения с ним. Была священная традиция ритуальных и культовых обычаев, которую истолковывали иерофанты и передавали от одного к другому из поколения в поколение жрецы и учителя. Платон сообщает нам, что мистерии орфиков предлагали спасение от зла в загробной жизни и предсказывали страшное будущее для непосвященных[139]139
Repub. 365, A.
[Закрыть]. Софокл также ограничивает вечное блаженство лишь посвященными[140]140
Frag. 719 Dind., 348 Didot.
[Закрыть]. Приверженцы мистерий претендовали на многое, и их вера в обладание эзотерической доктриной и путем спасения была не самым незначительным фактором в успехе их пропаганды. Они затрагивали струны и надежды, и ужаса в сердцах людей.
Указывая способ общения с божеством в «мистерии», религии мистерий готовили почву для ориентализации западной религиозной мысли[141]141
Ср.: Mead. Quests Old and New. P. 182.
[Закрыть], известной как гностицизм; но они также, по мере того как религия стала общепризнанной как определенный гнозис, приспосабливались к новым требованиям. В преобладающем синкретизме мистерии в различной степени приближались к религиозным движениям и «возрождениям», именовавшимся гностическими. Во многих отношениях они были несхожи, но все их связывала идентификация религии со «знанием» (Gnosis, а не ἐπιστήμη, концептуальное знание), или, скорее, та точка зрения на религию, которая давала знанию центральное место, утверждая постижение божества посредством знания, а не веры. Общими для мистерий и гностицизма были некоторые идеи, такие как пантеистический мистицизм, магические практики, сложные космогонии и теогонии, перерождение, единство с Богом, откровение свыше, дуалистические взгляды, важность, которая придавалась именам и атрибутам божества, и единая цель – спасение отдельно взятого человека. Когда гностицизм занял господствующие позиции на Востоке и Западе, мистерии приобрели все более гностический характер. Линию раздела зачастую трудно провести. Герметизм, таким образом, можно рассматривать или как религию мистерий, или как фазу гностицизма.
Этот аспект мистерий связывает нас с фактором в развитии западной религиозной мысли, который имел широкое значение в истории мистерий, христианства и философии, а именно вера в то, что Бог неведом и его можно познать лишь в той степени, в которой Он Сам Себя проявляет в особом откровении веры; таким образом, Он, не могущий быть понятым, стоящий высоко над человеком, может быть осознан только благодаря неописуемому мистическому опыту и пассивному состоянию души. Это было ни больше ни меньше как реакцией Востока на западную эпистемологию[142]142
Ср.: Clem. Alex. Strom. VII. 11. 68, ἡ ἁγιωτάτη κ. κυριωτάτη πάσης ἐπιστήμης ἀγάπη («Самое священное и могущественное из всех знаний – это Любовь»).
[Закрыть].
За выражением «познать Бога» или «знание Бога», столь знакомым для нас, лежит длинная история, в ходе которой Восток и Запад постепенно приближались друг к другу в своем мышлении, пока Запад не принял точку зрения Востока. Греческий интеллект и восточное откровение, мирское и священное, встретились, и в результате этого мир стал убежден в необходимости Откровения[143]143
См.: Reitzenstein. Poim. P. 158 f.
[Закрыть], но только с некоторым изменением в самом понятии «откровение».
В эллинистической мысли Бог не был ни «неизвестным», ни «непознаваемым», поскольку интеллект греков полагал, что он может проникнуть в святая святых всего знания, и поскольку он был по сути своей пантеистичным, он видел Бога в мире и мир как чувственное проявление Бога, которое можно понять рассудком (νοητὸς θεὸς). Но по мере того, как греческой мыслью овладевала усталость и она уступала место мысли эллинистической, когда стали возникать сомнения в природе и достоверности знания и когда скептицизм относительно возможности для разума достичь конечной реальности распространялся все дальше и дальше, стала возрастать потребность в авторитете, в откровении или в «достоверном слове». Это воззрение, получившее впоследствии огромное значение, возникало лишь постепенно[144]144
Ibid. P. 87.
[Закрыть] и с убеждением, что «γνῶσις θεοῦ не может быть приобретением интеллекта, но даром Божьей милости душе, сознающей свою греховность и поэтому способной принять милость Бога»[145]145
См.: Norden. Agnostos Theos. P. 85.
[Закрыть]. Пришло то время, когда, говоря словами Сенеки, «боги протянули руку восходящим» (adscendentibus Di manum porrigunt).
Три человека особенно выделяются в этом эпохальном переходе от западных религиозных понятий к восточным – Платон, Посидоний и Филон. Платон, хотя и признавая, что Создатель и Отец мира может быть понят мыслью[146]146
Tim. 28, c.
[Закрыть], тем не менее верит, что «творца и родителя этой Вселенной нелегко отыскать, а если мы его и найдем, о нем нельзя будет всем рассказывать»[147]147
Пер. С.С. Аверинцева. (Примеч. пер.)
[Закрыть]. Это предупреждение ведущего мыслителя Греции, того, чья мысль вошла во все последующие религиозные и философские системы греко-римского мира, оказалось пророческим. Он, как кажется, предполагал, что найти Бога или говорить о Нем – это не прерогатива любого человека; для этого требуются особые качества. Это, наряду с мыслью Платона о необходимости безопасного плота – то есть достоверного слова, – указывало на восточную теорию религиозного знания как откровения. Но на этом Платон не остановился. Он привил греческой мысли тот трансцендентализм, который с тех пор стал состязаться за место под солнцем с местной греческой имманентностью божества и в конце концов восторжествовал в неоплатонизме. В эллинистическую эпоху этот элемент платонизма оказался удобным мостиком к той восточной концепции божества, которая сделала необходимым сошествие божества в форме особого откровения.
Итак, когда Платон подготовил путь, Посидоний оказался первым (насколько мы знаем), кто определенно ввел в западную религиозную мысль[148]148
Norden. P. 99.
[Закрыть] понятие «познания бога» как чего-то превосходящего концептуальную мысль и ускользающего от разумного понимания. Следует обратить внимание на то, что это представление о знании бога, такое слабое в греческой литературе, растет pari passu наряду с возрастающим религиозным синкретизмом эллинистически-римской эры, в который никто не внес большего вклада, чем Посидоний, который повлиял на Лукреция, Вергилия, Цицерона, Сенеку, Филона, герметических писателей и практически на каждого последующего религиозного автора.
С Филоном мы ближе всего подходим к позднейшему пониманию Бога, который не только является неведомым, но и не поддается никакому пониманию (ἀκατάληπτος), хотя Филон изо всех сил пытался примирить греческое воззрение на Бога, которого можно познать разумом, с иудейским представлением о трансцендентности божества; это последнее он завел гораздо дальше, чем Платон, и ближе к позиции Плотина. Уверяя, что знание Бога – это «вершина счастья и блаженства», он говорит, что «Создатель не создал ни одной души ни в одном теле, которая обладала бы своей собственной силой, чтобы увидеть Создателя»[149]149
Quod det. potiori insid. XXIV, Mang. I. 208, C.-W. 86.
[Закрыть]. Его тенденция далее проявляется в следующих пассажах. Бог говорит Моисею[150]150
De Monarchia, I, ch. VI; Mang. II. 218.
[Закрыть]: «Что касается понимания Меня, человеческая природа не подходит этой задаче, поскольку даже вся земля и весь мир не могут вместить ее», и опять он спрашивает – «нужно ли удивляться тому, что Сущий [Бог] не поддается человеческому пониманию, если неизвестен даже тот дух, что в каждом из нас?»[151]151
De mut. nom. II, Mang. I. 579, C.-W. 10.
[Закрыть].
Вслед за этим, особенно во II и в III веках н. э., смешение греческой мысли и восточных мистических теорий стало все более и более интенсивным, причем последний элемент преобладал, пытаясь освободить дух от царства материи: путем к этому был гнозис, или особое откровение. Поиск знания Бога, которое могло бы обеспечить спасение, стал занятием этого чрезвычайно религиозного века; поиск, в который Восток послал Запад[152]152
См.: Norden. P. 113.
[Закрыть]. Каждая религия, чтобы выжить и успешно состязаться с другими, была обязана в какой-то мере принять характер гнозиса – необходимость, от которой не удалось уйти даже христианству и следы которой мы находим в посланиях апостолов из заключения и в четвертом Евангелии. Откуда же эта радикальная смена античных воззрений? Норден[153]153
Norden. P. 97–98.
[Закрыть] ответил на этот вопрос так:
«Грек старался найти свою Weltanschauung с помощью рассуждений. С присущей только грекам ясностью концептуального мышления он стучался во врата знаний; он старался достичь интеллектуального понимания с помощью логических возможностей; мистико-экстатический элемент (по крайней мере, в принципе) исключался. Восточный человек приобретает свое познание Бога не через рассуждения: его эмоциональная жизнь, дремлющая в глубине души и пробуждающаяся из-за религиозной потребности, приводит его к единству с Богом. Такое единство влечет за собой полное восхождение к Богу, и поэтому знание приобретается сверхъестественным путем; интеллект исключается, поскольку Бог в Своей милости проявляет Себя душе, которая стремится к Нему.
Поэтому вера и просвещенное видение превосходят научное знание и понимание; глубокий внутренний опыт преодолевает размышление, благочестивая капитуляция перед Абсолютом занимает место того гордого чувства исследования, которое само предписывает себе свои границы. Только через единство с Богом (Poim. I. 22) становится возможным познание мира и человека; следовательно, это познание мира и человека расценивается как обладающее лишь второстепенной важностью».
IV. Религия мистерий была священной драмой, которая прежде всего обращалась к эмоциям и была нацелена на то, чтобы произвести психические и мистические эффекты, посредством которых неофит мог испытать экзальтацию новой жизни. Говоря так, мы должны в то же время принимать во внимание многочисленные и явные различия, существовавшие между мистериями, и очень разные изображения самого характера мистерии[154]154
Обзор разных точек зрения ср. у Macchioro. Zagreus. P. 184 f.
[Закрыть]. Уже нельзя придерживаться старого, чисто объективного взгляда на мистерию как на внешнее изображение или ритуальное действие, пренебрегая при этом внутренним опытом и экстатическим состоянием. Если бы мистерии и их dromena были просто таким чисто внешним действом, то нельзя было бы никак объяснить то, почему они оживляли религиозную жизнь в течение стольких веков и как они питали мистицизм. Более того, посещение telesterion в Элевсине – достаточное свидетельство того, что здесь не могла разыгрываться драма в сценографическом смысле этого слова. Мы также не должны предполагать, что в многочисленных небольших центрах мистерий было доступно все необходимое для постановки драмы «страстей» средневекового типа. Такие драматические представления должны были быть исключены для индивидуальных инициаций, таких, как те, что были возможны на некоторых мистериях. Самое сильное отступление от старых объективных представлений, реакция на них, – это работа голландского ученого Де Йонга, который в своей ценной работе «Об Апулее как свидетеле мистерий Исиды» и «Древние мистерии» подчеркивает связь между мистериями и магией, и, собрав древние и современные оккультные явления, параллельные мистериям, уничтожает объективное в пользу субъективного. Маккиоро в своем «Загрее» и «Орфизме и паулинизме» читает древние свидетельства в пользу мистерий как реальный субъективный опыт[155]155
«Новизна… моего исследования мистерий в том, что dromenon понимается как субъективная драма, а не драма объективная, в переносе драмы из внешней во внутреннюю сферу и в том, что она изображается не как реальный факт, но как духовный процесс. Наконец, мы можем сказать, что фактически мы сводим dromenon от знания к духовному опыту; в этом качестве моя теория согласуется с современными религиозными течениями, которые нередко понимают религиозный факт как действие» (Orfismo e P. P. 115).
[Закрыть], сопровождавший акты священнодействий, как религию в действии. С нашей собственной точки зрения – которая очень близка к Маккиоро, – объективное нельзя легко устранить. Хотя субъективное состояние с его мистическим опытом, видениями и самовнушением и было той самой «тайной», которую искали – и многие достигали, было очень важно до мельчайших деталей выполнить все формальности dromena, или культовых действий, которые для многих оставались литургическими изображениями, и больше ничем. Для ума древних – как и для многих современных умов – действие было священной составляющей духовного опыта в целом. Драматические представления принимали различные масштабы в зависимости от духовной зрелости или гения отдельной взятой мистерии. Чувственная привлекательность также могла быть разной в зависимости от культа или от отдельного верующего. Были все степени возбуждения – пьяное безумие обрядов вакханалий, сумасшествие и кровавый ритуал Кибелы или Мена, впечатляющая торжественность культа Исиды, молчаливое созерцание братьев-митраистов. С другой стороны, синкретическая герметическая религия на практике переросла драматическое изображение и чувственную привлекательность, обращаясь прежде всего к Nous, или Уму. Но в общем и целом мистерии привлекали не разум, а эмоции – посредством зрения, слуха и воображения. То, что сказал об элевсинских мистериях Фарнелл, можно в какой-то мере применить и ко всем: «Чтобы понять характер и интенсивность производимого впечатления, мы должны взять что-то от опыта христианской службы причащения, литургии и представления Страстей Господних, и при этом представлять себе также исключительную восприимчивость греческого ума к художественно впечатляющему торжеству»[156]156
Art. Mystery, Ency. Brit. 11th ed. XIX. P. 121 b.
[Закрыть].
Религия мистерий была божественной драмой[157]157
Ср.: Athenagoras, 30 B, Clement. Protr. II, 12.
[Закрыть], которая изображала перед изумленным взором привилегированных зрителей историю борьбы, страдания и победы бога-по кровителя, страдания самой природы, в которой жизнь в конечном счете торжествует над смертью, и радость рождается из скорби. Все это внушалось смотрящему посредством торжественного мимического изображения. Так, на весеннем празднике Великой Матери (Мегаленсии) миф об Аттисе разыгрывался в виде драмы страстей. Священную сосну, под которой искалечил себя несчастный юноша, срубали. Затем дерево, приготовленное, словно труп, уносили в святилище в сопровождении статуи бога и других символов. Затем следовал плач по Аттису с подобающим периодом воздержания. В День крови дерево хоронили, в то время как мисты в безумных танцах полосовали себя ножами, чтобы показать свое соболезнование страданиям бога с тем, чтобы они могли участвовать и в его радости. На следующую ночь праздновали Воскресение Аттиса, открывая его могилу. Во тьме ночи свет приносили к открытой могиле, в то время как жрец, руководивший священнодействиями, помазывал губы посвящаемым священным маслом, утешая их словами[158]158
Minucius Felix. De err. prof. relig. XXII.
[Закрыть]: «Возрадуйтесь же вы, мисты бога, который был спасен; и к вам также придет спасение от ваших бед». Посвященные давали выход своим чувствам в диком карнавале: они признавались, что когда они ели из тимпана и пили из кимвала, то становились причастными Аттису[159]159
Ср.: Hepding. Attis. P. 147—67. [Формула посвящения в мистерии Аттиса, согласно Клименту Александрийскому, звучала так: «Я ел из тимпана, я пил из кимвала, я нес κερνός, под брачным ложем прополз». Слово κερνός в старых работах (в том числе у С. Энгуса) ошибочно объяснялось как «опахало»; на самом деле это глиняное блюдо для жертвоприношений. – Пер.]
[Закрыть].
Примеры разыгрывания этих символических драм страстей можно умножить: например, это Нахождение Осириса[160]160
См.: Cumont. Relig. orient. P. 146; Min. Felix, II; Statius. Silvae, V. iii. 3, 241.
[Закрыть], символ бессмертия человека, или убийство мистического быка, столь нам знакомое по скульптурам в часовнях Митры[161]161
Cumont. The Mysteries of Mithra / Eng. tr. P. 130 ff.
[Закрыть]. Плутарх[162]162
De I. et Os. XXVII. 361 D.
[Закрыть] рассказывает миф о разрывании Осириса Тифоном и о последующих страданиях Исиды как драму страстей, где Исида «не пренебрегла борьбой и битвами, которые выпали ей на долю, не предала забвению и умолчанию свои скитания и многие деяния мудрости и мужества, но присовокупила к священнейшим мистериям образы, аллегории и памятные знаки перенесенных ею некогда страданий и посвятила их в качестве примера благочестия и одновременно ради утешения мужчинам и женщинам, которые претерпевают подобные же несчастия». Фирмик Матерн[163]163
VI. 5.
[Закрыть] пишет, имея в виду предание о Дионисе: «Критяне… устанавливают праздники погребения божества, и священный год состоит из справляемого раз в трехлетие обряда, когда делают по порядку все то, что умирающий мальчик или делал, или претерпел».
Весь ритуал мистерий был нацелен прежде всего на обострение эмоциональной жизни, и в этом отношении Кюмон утверждает, что «они способствовали утонченности и возвышенности душевной жизни и давали ей почти сверхъестественную интенсивность, такую, какой Древний мир никогда доселе не знал»[164]164
Religions orient. P. XXV; cр.: P. 43 f.
[Закрыть]. Ни одним средством возбуждать эмоции в драмах страстей не пренебрегали – или же тщательно продумывая сценарий, или же добавляя внешние стимулы. Напряженное внутреннее ожидание, обострявшееся из-за периода воздержания, мертвая тишина, величественные процессии и торжественные выходы, громкая и агрессивная или же нежная и чарующая музыка, безумные танцы, распитие алкогольных напитков[165]165
Cumont. T. et M. I. P. 323; Relig. orient. 2nd ed. P. 45.
[Закрыть], физическое истощение, чередование густой тьмы и слепящего света, вид роскошных церемониальных одежд, показ священных эмблем, самовнушение и подсказки иерофанта – такие и множество других секретов эмоциональной экзальтации тогда были в моде. Апулей[166]166
Metam. XI. 23.
[Закрыть] признается, говоря о своей инициации: «Достиг я рубежей смерти, переступил порог Прозерпины и вспять вернулся, пройдя через все стихии; в полночь видел я солнце в сияющем блеске, предстал пред богами подземными и небесными и вблизи поклонился им».
Таким образом, в мистериях (за исключением герметической теологии и религии орфиков) никогда не было явной доктрины или догмы[167]167
Reitzenstein. Mysterien-rel. 2nd ed. P. 14.
[Закрыть]; они были слабы интеллектуально и теологически. Утверждение Аристотеля о том, что посвящаемым не нужно было «ничего узнавать, но лишь волновать свои чувства», не доказывает отсутствие какоголибо обучения, но означает, что оно играло лишь второстепенную роль. Что-то «говорилось», равно как и «творилось». Согласно Апулею, некоторые тайны, слишком священные для того, чтобы их произнести, сообщал жрец; читатель по праву мог задаваться вопросом, quid dictum, quid factum. Однако символические изображение, обращение с sacra и эмоциональная экзальтация были самым главным. Была необходима определенная интерпретация, чтобы уверить участника мистерий, что он обрел религию искупления. Τελετῆς παράδοσις сопровождалось ἱερὸς λόγος, или священным экзегесисом.
Секретность, которой заканчивались мистерии за покровом храма[168]168
Ср.: Slade Butler. XIXth Cent., 1905. P. 490–499.
[Закрыть], по сравнению с той открытостью, с которой они в основном начинались на улицах, вполне понятна из того факта, что вещи, которые «творились» или «говорились», не были теми, что фактически открывали участникам, а просто символическими средствами, чтобы передать необходимые истины умам приверженцев. Священнодействия и религиозные легенды, основанные на натурализме, должны были бы быть отвратительны для нравственного чувства верующих. Однако истинный участник мистерий, как и всякий истинный верующий, полагал, что буква убивает, а дух живит. Мы хорошо можем представить себе, что священные изображения Священного Брака или Перерождения представляли собой очень большую трудность даже для участника, который был вооружен эзотерическим экзегесисом. От него требовался такой же религиозный идеализм, посредством которого христианские мистики и христианская гимнология превратили проталамий или эпиталамий Песни песней в выражение страстного стремления души к Богу. Некоторые действия и фрагменты легенд были, если их воспринимать буквально, откровенно неприличными и вполне оправдывали строгое отношение к ним Климента Александрийского[169]169
Protrept. II. 16, et passim.
[Закрыть], Арнобия[170]170
Adv. Gentes, V. 21, о мистериях Сабазия, «где золотой змей опускается в подол посвящаемым и вынимается обратно из низших и самых глубоких частей».
[Закрыть], Минуция Феликса[171]171
De err. prof. rel. X, XII, XIX.
[Закрыть] и других христианских апологетов, которые заявляли, что мистерии провоцируют похоть. С другой стороны, Ямвлих, отнюдь не средней руки философ, человек, который по личному опыту написал один из самых прекрасных пассажей в литературе о радости, которую приносит человеку присутствие божества[172]172
De Mysteriis, II. 6, 9.
[Закрыть], со всей своей религиозной серьезностью защищает даже показ сексуальных эмблем[173]173
Ib. I. 11, 12.
[Закрыть] в мистериях как истинное средство божьего милосердия для преодоления плотской жажды. Оценивая такие драматические представления, такие странные и даже оскорбительные для нас, мы должны, как исследователи истории религии, выслушать обе стороны. Наряду с Климентом Александрийским мы должны прочитать о том, что находил в их символизме Плотин, отец европейского идеализма. «Великая проблема идеализма символически решается в элевсинских мистериях» – к такому выводу пришел автор начала XIX века[174]174
Процитировано в: Taylor. Eleus. And Bacchic Mysteries. P. vii. Ср.: Inge.Phil. of Plotinus, I. P. 56: «Эти странные учреждения сочетали натуралистическую традицию и мистическую теологию, реализм легендарной божественной драмы и философский идеализм, религию чувств и религию сердца».
[Закрыть]. В каждой религии мистерий была своя идеалистическая тенденция[175]175
Ср.: Cornford. From Religion to Phil. P. 114; Ramsay. Cities and B. I. P. 93.
[Закрыть].
V. Мистерии были эсхатологическими религиями, которым приходилось иметь дело со стремлениями и вопросами жизни и смерти. Их основной привлекательной стороной было то, что они несли благую весть жизни и бессмертия, побеждая тайну могилы. Религия Греции могла удовлетворять людей, пока жизнь была веселой; она не предлагала никакой поддержки и помощи человеку, который вошел в долину тени. Религия Рима, где главное место занимал домашний очаг и продолжение рода, не могла предложить ничего получше, чем унылый культ Манов. Философия принесла многим великим душам блаженную надежду и в своих более поздних фазах употребляла символизм мистерий, чтобы усилить веру в бессмертие. Однако для толпы именно мистерии освещали загробную жизнь[176]176
Ср.: Lake. Stewardship of Faith. P. 69.
[Закрыть]. «Земля из гладкой сделалась неровной»[177]177
Автор цитирует стихотворение Роберта Браунинга «Рабби бен-Эзра»; поэт говорит буквально следующее: «Порадуемся любой неудаче, которая сделает гладкую землю неровной, каждому укусу, что заставит нас не сидеть, не стоять, а пойти». (Примеч. пер.)
[Закрыть], ум уходил от государственных религий, которые не могли спасти государство, к эсхатологическим культам, в которых отдельные люди находили спасение. Мистерии отвечали на господствующий appetit d’un monde meilleur, на тот дух отказа от мира, усталости от мира, которые требовал другой сферы[178]178
То, что Инг называет «“то, что должно было бы быть”? – недополученное дополнение нашего фрагментарного и неудовлетворительного жизненного опыта» (Ib. I. 51).
[Закрыть], где бы была побеждена несправедливость настоящего, на это древнее желание «перерождения для вечности», с тем чтобы вырваться «из круга рождений».
Эсхатологическая религия требует этики, поддерживая нравственную связь между этой и следующей жизнью. Отсюда и мистерии, уверяющие, что будущая жизнь человека в некоторой степени обусловлена его поведением в этой жизни: они идут рука об руку с той религиозной верой в будущую жизнь, которая все возрастает с того дня, когда Платон сделал «благороднейшее приношение, которое разум человеческий когда-либо совершал на алтарь человеческой надежды»[179]179
Geddes. Phaedo of Plato. P. xxvii.
[Закрыть]. В союзе с неопифагорейством и неоплатонизмом они взывали к тому чувству «иномирового», которое стало таким характерным для религиозного синкретизма в III и IV веках. Мисты свидетельствовали против религиозного агностицизма, который мог рассматривать вопрос аморальности как bellum somnium, и против доктрины уничтожения, которая уверяла, что «за могилой нет возможности ни для тревог, ни для радостей»[180]180
Sallust. In Cat. LI.
[Закрыть]. Какой контраст должно было представлять исповедание веры мистов для неверующего мира![181]181
Ср.: «сладкие надежды», Aristides. Eleus. I. 421 (Dind.); C.I.G. 6562.
[Закрыть] Его высекали на кладбище на могилах «братьев» – посвященных в мистерии, и прохожему бросались в глаза такие ликующие слова, как «возрожден для вечности» или «возрадуйся», в то время как на могилах непосвященных можно было прочесть такое легкомысленное откровение, как «я не был, я стал, я ничто, и мне все равно» или «считай все насмешкой, читатель: ничто не принадлежит нам»[182]182
Ср.: Angus S. Environment of Early Christianity. P. 103 ff.
[Закрыть]. Умерших орфиков сжигали с надеждой на блаженную загробную жизнь, которую обеспечивали погребавшиеся с ними таблички[183]183
Об орфическом погребальном обряде ср.: Macchioro. Orf. e Paol. P. 274 ff.
[Закрыть], точно так же, как в христианскую могилу в Египте клали «Апокалипсис Петра».
VI. Религия мистерий была личной религией, членство в которой было открыто не по случайности рождения, но в силу религиозного перерождения. Наследственный принцип членства, известный государственным религиям Греции и Рима и государству-церкви Израиля, был превзойден принципом личной воли, который был господствующим принципом в религиозной истории со времен Александра Великого. Религия thaisos заменила религию полиса[184]184
См.: Kaerst. II. 1. P. 280–283: «Частная инициатива занимает место мероприятий, организованных полисом».
[Закрыть]. Следовательно, мистерии, с их очевидной субъективностью и разнообразием выражения, соответствовали индивидуализму, начатому в Средиземноморье Александром и достигшему вершины при Римской империи, и углубляли его.
То, что религия является в первую очередь личным делом, для нас самоочевидно; но для ведущих народов Римской империи это было эпохальное открытие. Расовое сознание иудеев было столь сильным, что они по большей части представляли отношения с ними Бога заключенными в пределах Завета. Во все времена индивидуализм был всего лишь мимолетной фазой в их религиозном опыте[185]185
См.: Charles. Eschatology, 2nd ed. P. 59–69, 78–81, 129 ff.
[Закрыть]. Конечно, Иеремия и Иезекииль заботились о спасении отдельного человека, и Иезекииль довел индивидуализм до такой степени, что уже не мог видеть действия наследственности и общественного устройства, в которых «мы партнеры друг другу»[186]186
Автор цитирует Послание апостола Павла к ефесянам (4: 25). (Примеч. пер.)
[Закрыть]. Только благодаря труду синагоги личная религия и благочестие Израиля достигли своего наиболее полного выражения[187]187
См.: Fairweather. Background of the Gospels, 2nd ed. P. 30–38.
[Закрыть]. Религии Греции и Рима были корпоративными учреждениями – религиозным опытом их социальных и политических систем. Люди коллективно молились для всеобщего блага, а не для блага своих собственных душ. Эти религии (как и все религии, которые связывают себя с мирской властью) рухнули вместе с государственными системами, которые они поддерживали. В последующей сумятице, среди неразберихи веков вражды личные потребности стали намного более очевидными. Эти потребности по крайней мере частично удовлетворяли мистерии[188]188
Ср.: Bousset. Kyrios Christos. P. 152; Religion in Gesch. u. Geg. V.P. 1043 ff.; Mackintosh. Originality. P. 19.
[Закрыть], которые смотрели на отдельного человека вне зависимости от государства или социальных условий, при которых он жил. «С ними, – пишет Кюмон, – религия перестала быть привязанной к государству, чтобы она могла стать всеобщей; она уже больше не рассматривается как общественный долг, но как личная обязанность. Она уже больше не подчиняет личность городугосударству, но говорит, что прежде всего обеспечивает личное спасение человека в этом мире и, прежде всего, в мире будущем»[189]189
Religions orient. P. xxii; ср. также p. 68–69.
[Закрыть]. Этот сдвиг религиозного фокуса можно также в большой степени приписать учению орфиков[190]190
Rohde. II. P. 121; Macchioro. Zagreus. P. 263 f.; Eisler. Weltenmantel u. H. II. P. 679.
[Закрыть]. Афины также сделали очень значительный религиозный шаг[191]191
Farnell. Cults, III. P. 155.
[Закрыть], отменив до VI века до н. э. языческие привилегии в элевсинских мистериях в пользу свободного выбора. В отличие от государственных религий мистерии, как личные культы, давали своих святых и аскетов[192]192
См.: Reitzenstein. Hell. Mysterien-rel. 2nd ed. P. 79 ff.; Bouché-Leclercq.Mélanges Perrot. P. 17 ff.; Preuschen. Mönchtum u. Sarapis Kult. P. 5 ff.; Se-the K. Sarapis u. d. sogen. κάτοχοι d. Sarapis / Abh. Ges. Wiss. Gött. XIV. ’13.Ср.: Porph. De Antro Nymph. 15.
[Закрыть] – и мучеников. Ливий свидетельствует, как «множество» членов дионисийских культовых братств лишились жизни при попытке правительства искоренить их. Многочисленными и суровыми были преследования, которым подвергалась вера в Исиду в начале христианской эры[193]193
Ср.: Dill. Rom. Society. P. 563–566; Aust. P. 157; Lafaye. Isis / Daremberg-Saglio. P. 577.
[Закрыть]. Присутствие скелетов в часовнях Митры и до сего дня свидетельствует о мучениках, которые, как благочестивые «воины непобедимого Митры» (milites Mithrae invicti), пострадали от рук христиан[194]194
В: Cumont T. et M. II. P. 519, представлена фотография скованного скелета, обнаруженного в Митреуме в Сарребурге. Ср. также: его же Mysteries of Mithra, 3rd ed. P. 215, Eng. tr. P. 203–205.
[Закрыть]. В этих личных культах их приверженцев объединяли чувство причастности к избранному ими божеству, обязательства в принятых на себя общих обетах, обязанность лично заниматься пропагандой и ревивалистский энтузиазм. В своем экстазе благочестивые могли чувствовать, как поднимаются над обычными ограничениями жизни, чтобы созерцать блаженное видение, или в энтузиазме считать, что их вдохновляет или наполняет Бог, – явления в некоторых отношениях родственные опыту первых христиан при сошествии Духа Святого.
Одной из причин того, почему мистерии так долго были неприемлемы для правителей Запада, было то, что они, будучи личными религиями, мало заботились об общественной жизни: их внимание было сосредоточено на жизни личной. Они подчеркивали то безразличие к членству в обществе в целом, в котором обвиняли иудеев (а также – и не без оснований – христиан)[195]195
См.: McGiff ert A.C. Th e Influence of Christianity upon the Roman Empire / Harv. Theo. Rev. Jan. 1909; Geff cken J. Der Ausgang des griech.-röm.Heidentums / N. Jahrb. f. d. klas. Alt. XLI. P. 93—124, серия статей Ferrero о La Ruine de la civilisation antique / Rev. des deux mondes. Sep. ’19 ff.
[Закрыть] и которое оказалось одним из главных факторов разложения античной цивилизации[196]196
Иногда историки считают это своего рода возмездием за тот остракизм, которому подвергалось раннее христианство со стороны язычества. Ср.: Lavisse et Rambaud. Hist. générale du IVe siècle à nos jours. Vol. I. Paris’96. P. 31–35.
[Закрыть].
VII. Религия мистерий, будучи личной религией, имеет и еще одну сторону, которая является необходимым дополнением индивидуалистической религии – а именно: она принимает характер космической религии. Древние жили в мире, где изначальная связь жизни человека с землей, растительной и животной жизнью[197]197
Поэтому Пифагор, как святой Франциск Ассизский, проповедовал животным. Iamblichus. V. Pyth. 13; Porphyry. V. Pyth. 24. Ср.: то, что Секст-Эмпирик (Math. 9, 127) говорит об итальянской школе: «…утверждают, чтоу нас существует общение не только друг с другом и с богами, но и с неразумными животными. Ведь существует один дух, проницающий весь мир наподобие души и соединяющий нас с ними» [пер. А.Ф. Лосева. – Пер.](φασὶ μὴ μόνον ἡμῖν πρὸς ἀλλήλους καὶ πρὸς θεοὺς εἶναί τινα κοινωνίαν, ἀλλὰκαὶ πρὸς τὰ ἄλογα τῶν ζῴων. ἓν γὰρ ὑπάρχειν πνεῦμα τὸ διὰ παντὸς τοῦ κόσμου διῆκον ψυχῆς τρόπον, τὸ καὶ ἑνοῦν ἡμᾶς πρὸς ἐκεῖνα).
[Закрыть] была аксиомой, где звезды[198]198
Cic. N.D. II. 15, 39; II. 21, 56; 44, 115; Seneca. Benef. VII. 313; II. 41, 126; Philo. De Opif. Mundi, 24, M.I. 17.
[Закрыть] наделялись душой, как божества, где сама Вселенная была разумным живым существом[199]199
Ср.: Arnold. Rom. Stoicism. P. 184 f.; Murray. Four Stages. P. 119.
[Закрыть], где люди своими добрыми делами могли подняться до демонов как стадии на пути к обожествлению[200]200
Ср.: Plutarch. De I. et Os. 27, Rom. 28; Pseudo-Apul. Asclepius, 6.
[Закрыть]. Это всеобъемлющее космическое сознание создало то, что Эмерсон называет «связанной целью всего», предмет как философской[201]201
Ср.: псевдоаристотелевский трактат De Mundo и о нем: Capelle /N. Jahrb. f. d. klas. Alt. ’05. P. 529–568.
[Закрыть], так и религиозной мысли, которая выводила из этого всеобщего родства постулат «подобное притягивается подобным»[202]202
Возможно, лучшее выражение этой идеи мы можем найти у Плотина, Enn. I. 6, 9: «Ибо зрящий родственен зримому, и, только уподобившись [ему],он должен приступать к видению. Никогда бы не смог глаз увидеть Солнце, не став солнцевидным, и душа никогда не увидит Красоты, не став прекрасной» [пер. Т.Г. Сидаша. – Пер.] (τὸ γὰρ ὁρῶν πρὸς τὸ ὁρώμενον συγγενὲς καὶὅμοιον ποιησάμενον δεῖ ἐπιβάλλειν τῇ θέᾳ. οὐ γὰρ ἂν πώποτε εἶδεν ὀφθαλμὸς ἥλιον ἡλιοειδὴς μὴ γεγενημένος, οὐδὲ τὸ καλὸν ἂν ἴ δοι ψυχὴ μὴ καλὴ γενομένη).
[Закрыть] в гармонии, которую, как говорил Платон, «геометризирует» сам Бог[203]203
Ср.: Sapientia. II. 17 ff.
[Закрыть].
Этот интерес к космическому – стремление человека к порядку как внутри, так и снаружи – был одной из наиболее выдающихся черт эллинистической эпохи, не только в мистериях, но и в сочинениях философов, и в христианской теологии, которая была вынуждена включить космические рассуждения в свою христологию. Он основывался на подлинном инстинкте: религия должна поставить человека на присущее ему место в общей совокупности вещей, сняв безрадостные антитезы. Как будто единым хором из сердец людей греко-римского периода поднялась эта космическая молитва: «прекрати, прекрати несогласье вселенной» (παῦε παῦε τὴν ἀσυμφωνίαν τοῦ κόσμου)[204]204
Hippolytus. Philosoph. V. 8, 75.
[Закрыть]. На разные лады говорилось то, что предвосхищало стихи Уиттьера[205]205
Уиттьер Джон Гринлиф (1807–1892) – американский поэт, автор многих стихотворений и поэм на религиозные темы. С. Энгус цитирует его стихотворение «Встреча» (Meeting): этот отрывок пользовался популярностью в качестве протестантского гимна. (Примеч. пер.)
[Закрыть]:
Так чувство в душу к нам приходит И доказательства находит, Что здесь, совсем вблизи от нас Незримый духов мир сейчас, И силы тайные порой Вторгаются в наш мир земной.
За наивностью примитивного натуралистического монизма последовало осознание разрыва между Человеком и Природой, формирование концепции Хаоса наряду с Космосом. Мистерии, собственно, и обращались к появившейся таким образом проблеме. Лишь немногие созерцатели могли оставаться в убеждении, что центростремительные силы души, выраженные в мистицизме, составляют всю духовную жизнь.
Религиозный интерес к космосу стимулировал ряд факторов: 1) Распад коллегий жрецов в долине Евфрата: потерявшие свои места служители культа сосредоточились на исследовании небес и говорили о неразделимой связи между небом и землей в магии, астрологии и гадании; 2) Вторжение в политеизм тонкого, мистического пантеизма, которое полностью изменило взгляд эллинистической теологии на Востоке на мир, сделав интерес к космосу и размышления о космосе отныне присущими всей теологии; 3) Ужасные социальные бедствия, которые можно датировать временем с начала Пелопоннесской войны, становились все более и более давящими, пока «римский мир» не даровал людям передышку. В этих страданиях и волнениях возродился дух орфиков, а с ним вернулись и орфические рассуждения о творении и конце мира, которые в дни веселья отступали на задний план[206]206
См.: Dieterich. Abraxas. P. 1.
[Закрыть]; 4) Миссионерская пропаганда восточных религий, которые, будучи первоначально религиями природы, сохранили и увеличили свой интерес к космическим философствованиям; 5) Расширение интеллектуального горизонта: людей стали считать скорее обитателями космоса, нежели гражданами государства; 6) Прогресс в изучении[207]207
Ср.: Martin Th.H. Astronomia / Daremberg-Saglio, Dict. P. 501 ff.; Legge. I. P. 116–119.
[Закрыть] астрономии, математики, медицины и других наук сделал огромный шаг вперед: он раскрыл гармонии и универсальные законы, согласно которым человеческий ум оказывается причастным все упорядочивающему Nous, или Мировой Душе, и согласованным с нею.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?