Читать книгу "Сердце джаза"

Глава 9

Кажется, кто-то услышал молитву Стеффи о царстве небесном, так как на следующий день Карро заболела.

– У нее рвота, – говорит Санджа, чтобы все слышали, и добавляет, что все это из-за перхоти Стеффи.

Раздаются смешки, и Санджа удовлетворенно улыбается. Но это еще цветочки по сравнению с издевками Карро.

Сегодня хотя бы можно вздохнуть с облегчением. И сегодня Стеффи чувствует себя почти как они. Как и все, решает уравнения и ест картофель с котлетами.

На уроке музыки одноклассники вяло бормочут, читая свои рефераты про Иоганна Себастьяна Баха и Клода Дебюсси. Лайнус засыпает. Остальные прилагают усилия, чтобы не уснуть.

Наконец урок окончен. В классе становится тихо. Тихо и за дверью: больше не слышны ревущие голоса, хихиканье и топот ног – оккупационные силы сдают позиции. Йеркер смотрит на Стеффи.

– Ты что-то хотела?

– Могу я остаться ненадолго?

– Здесь?

– Пока ты не уйдешь. Чтобы порепетировать на бас – гитаре.

Йеркер раздумывает.

– Ладно, я закрою тебя. Вернусь через час. Но ты отвечаешь за все, пока ты здесь.

Проходя мимо Стеффи, он подмигивает и шепчет, что ему не следовало бы этого делать. Она же не знает, что ответить, поэтому выглядит настолько благодарной, насколько может.

В классе стоит пианино, в углу – ящик с бубнами, а на стене висят три гитары. В глаза ударяет яркий свет. Стеффи понимает, в чем дело, и щелкает выключателем. Уличный фонарь за окном превращается в тусклый прожектор, и инструменты обретают тень.

От бас-гитары пол вибрирует, потому что усилитель Йеркера – это как семь усилителей у нее дома. Она играет шагающий бас.

У нее нет с собой пластинок Повела Рамеля, поэтому сначала она проигрывает его музыку в голове, а затем начинает импровизировать. От A к D, потом к E и снова к D. Она напевает мотив немного фальшиво и отбивает такт ногой, и тут внезапно понимает, что играет блюз.

Она, Стеффи, как настоящий блюз-исполнитель в темноте. Бас играет A, D, E, D, находит новые пути, останавливается на синкопах, скользит вверх до A и снова вниз. Из ниоткуда вырастает полноценная мелодия.

Стеффи кладет гитару и достает из футляра кларнет. Ей почти удается сыграть мелодию, даже если получается не супер. Уже подумывает вернуться обратно к басу, но слышит, как Йеркер поворачивает ключ в двери. Он заливается смехом, когда лампы под потолком вспыхивают и освещают ее.

– Я подумал, что ты ушла.

– Мне просто хотелось, чтобы было темно.

– Ясно.

Его неловкое «ясно» повисает в воздухе.

Стеффи делает легкий жест кларнетом.

– Могу я взять кларнет ненадолго?

– Ты научилась играть?

– Немного… Взяла бы до мая, до восьмого.

– Это же целая вечность.

– Спасибо.

Невозможно передать это особенное чувство Альвару. Он сидит в кресле и чертит пальцем в воздухе. Он делает так всегда, когда на аккордеоне играет Тотти Валлен. Его голова качается, как иногда случается у стариков. Но если присмотреться, то он все делает в такт. Стеффи все еще чувствует звучание баса в темноте, но не находит слов, чтобы описать свои чувства. Если только сам Альвар не испытывал такого.

– Ты когда-нибудь играл в темноте?

Альвар тут же наклоняется вперед, как будто вопрос имеет первостепенное значение. Он потирает подбородок.

– Знаешь, когда ты задаешь такой вопрос, я задумываюсь, а играл ли я вообще когда-либо при свете?

Он изумленно улыбается собственному ответу, и Стеффи улыбается в ответ.

– В темноте лучше, – кивает она.

– Чувства обостряются, – говорит Альвар. – И то, что так очевидно при дневном свете, становится…

Его голос обрывается. Стеффи понимает, что он имеет в виду.

– Теоретически, – говорит она. – Но может быть и по – другому.

– Мисс Стеффи Эррера, – говорит Альвар и медленно встает, чтобы поменять пластинку. – Ты права.

Пластинка потрескивает так же, как и другие, но теперь играют только гитары. Одна держит ритм, другая играет басовую партию, а третья ведет линию то вверх, то вниз. Стеффи закрывает глаза, пытаясь прочувствовать мелодию подобно тому, как бывает, когда следишь за кем-то взглядом.

– Это музыка напоминает мне о том, как я следовал за Анитой в подвал, – говорит Альвар спустя некоторое время. – Тогда я видел лишь ее очертания и блеск ее глаз.

В темноте подвала на Осогатан был виден лишь силуэт девушки, имя которой Альвар еще не знал. Вместе с очертаниями пианино и бас-гитары она была для него всем, что представлял собой Стокгольм.

Его неуклюжие движения и звук ее цокающих по полу каблучков отдавались эхом в резонаторных ящиках инструментов. И только слабый свет, проникающий из щели между занавесками, напоминал о существовании внешнего мира.

Девушка плавно прошла в угол комнаты и включила электричество. Лампочка осветила тромбон и пару стульев рядом с пианино. И при этом свете стала очевидной влюбленность Альвара. Сознавая это, он повернулся к девушке спиной и начал внимательно изучать тромбон во всех его сочленениях.

Все, что он знал о духовых инструментах, – это то, что их можно было разбирать и что некоторые из них музыканты называют мундштуками. Впрочем, он был уверен, что девушки ничего не смыслят в инструментах.

– Хороший мундштук, – сказал он тем же тоном, что и его отец, когда говорил о дереве.

– Думаешь?

– Да, довольно хорош.

– Тут кое-что необходимо заменить. А ты играешь?

Она спасла его, сменив тему. Так, бывало, мать выручала отца. Эта девушка была бесподобна, и он был ей искренне благодарен.

– Да, на гитаре.

– Я не знала, что они возьмут гитариста.

Альвар не ответил. На узкой лестнице, ведущей в подвал, послышался шум, на пороге появились Эрлинг и еще какой-то мужчина.

Эрлинг удивленно рассмеялся, увидев Альвара, и по-приятельски похлопал его по плечу.

– Парниша. Мы только что говорили о тебе. И, как я понимаю, ты уже познакомился с Анитой.

Анита. Могло ли быть более красивое имя? Альвар проговорил его про себя, не шевеля губами, разрываясь между разочарованием от того, что он больше не наедине с ней, и облегчением от этого.

Товарищ Эрлинга сел за пианино и взял аккорд. Инструмент был настроен не идеально, но так и должно быть, когда играешь джаз. Что-то новое рождалось здесь, в подвале, где Альвар находился с двумя музыкантами и богиней. Эрлинг собрал свой кларнет за пять секунд и начал играть попурри. Чистая импровизация. Не по нотам, а как хочется.

Из-за тусклого света углы в помещении казались черными и размытыми, как на фотографии. Или как в кино. Взгляд Аниты был прикован к рукам пианиста, а Альвар мог полностью посвятить себя разглядыванию девушки, пока джаз проникал в каждую клеточку его тела.

Руки Аниты были узкие и с выпуклостями. Кончики пальцев мягко заострены, и она играла ими на коленях, как на невидимой клавиатуре.

Альвар посмотрел на свои руки. Они тоже начали играть: левая рука зажимала невидимые гитарные струны и брала аккорды, которые никто не слышал. И если Эрлинг и его напарник были видимым дуэтом, то он и Анита – невидимым.

Единственное, намекавшее на то, что прошло уже много времени, – это щель между занавесками, висящими на окне. Там была тьма, которая постепенно окутывала их. К тому времени Эрлинг уже сыграл «Летнюю пору», «У меня есть ритм» и другие вещи, которые Альвар никогда не слышал прежде.

Время как будто утратило свой контроль над жизнью, и теперь было уже так поздно, что придется возвращаться на Торсгатан бегом и по дороге придумать подходящую ложь, ведь это был его первый день у тетушки Хильды. Он был искренне расстроен, потому что ему было пора уходить. Но, к его радости, Анита тоже засобиралась.

– О боже! – воскликнула она, торопливо собирая свои вещи. Как будто была обычным человеком, а не богиней.

Они неслись по улицам Стокгольма. Альвар на своих длинных ногах – как отважная долгоножка, Анита – как яркая бабочка в шарфе и пальто. В ее глазах плясали смешливые искорки, но когда она взглянула на уличные часы, в глазах мелькнул страх.

Увидев трамвай, она запрыгнула в него и ободряюще посмотрела на Альвара.

– Ты можешь добраться на нем до Центрального вокзала, – сказала она, запыхавшись.

Скажи она, что трамвай идет в Германию, Альвар все равно бы не раздумывал. Не имея денег на билет, он стоял рядом с ней среди других стокгольмцев.

– Хассе Кан[16]16
  Кан, Ханс Оке («Хассе») (1923–?) – шведский композитор и джазовый музыкант. Он снялся в фильме «Любовь, солнце и песни» (1948) и написал «Блюз кузнечиков», который нравится Стеффи.


[Закрыть] играет в «Налене» в субботу, – прошептала она ему на ухо. – Придешь?

Он мог только кивнуть. Чтобы заверить ее, он сделал это дважды, второй раз более четко. Она засмеялась.

– Это будет замечательно! Тебе здесь выходить. Васастан – туда.

Альвар вышел, смутно представляя, куда указала Анита. Он все еще чувствовал ее дыхание. Все было именно так, как он думал: Стокгольм был полон чудес. Во-первых, кондуктор трамвая не подловил его. Во-вторых, он все еще держал упаковку с двумястами пятьюдесятью граммами кофе, которые должны были утешить тетушку Хильду, а потому она не станет писать матери ничего дурного. Теперь остается узнать, что из себя представляет «Нален».

– Это был клуб, верно?

Стеффи осмеливается предположить, потому что она тысячу раз читала о Повеле Рамеле, который играл в «Налене».

– Можно и так сказать. Это было огромное заведение, его не сравнишь с маленькими джаз-клубами в любом другом городе.

– Кроме Бьорке.

– Тоже нет. «Нален» не сравнишь ни с маленькими, ни с большими джазовыми клубами. Это нечто большее.

Альвар задумывается и расползается в улыбке.

– Наверное, прошло уже лет пятнадцать с тех пор, как я был там в последний раз.

– А в Вермланде есть такие?

Альвар смотрит ей в глаза, затем подмигивает.

– Одно можно сказать наверняка, джаз есть везде и никогда не умрет. Теперь уж я точно не знаю, потому что медсестры здесь не очень хорошо разбираются в джазе, но и они не могут обойтись без синкоп в Карлстаде[17]17
  Альвар так пошутил. В музыке синкопа – это смещение акцента с сильной доли такта на слабую, а в медицине – кратковременный обморок.


[Закрыть].

Стеффи смеется. Она как раз собирается рассказать Альвару о своей сегодняшней репетиции на басу, когда в дверь стучат и на пороге показывается медсестра.

– Пора ужинать.

Альвар исчезает в направлении того, что называется столовой. Он идет быстрой и уверенной походкой, не сравнить с шаркающими тетеньками и старичками в инвалидных колясках. Стеффи испытывает чувство гордости: ее старичок, без сомнения, лучший в округе.

Когда она проходит мимо последней двери в коридоре, дверь неожиданно распахивается и седовласая маленькая женщина сердито смотрит на нее.

– Что ты здесь делаешь?

Стеффи в испуге делает глоток воздуха, и ей приходится откашляться, прежде чем она может хоть что-то сказать.

– Ну так?

– Я навещала Альвара.

– Тебя не должно быть здесь! Ты здесь никому не нужна!

Из другого конца коридора спешит медсестра.

– Свеа! – кричит она ласково. – Свеа, пора ужинать! Эта девушка была в гостях. Она очень милая.

Свеа все еще смотрит на Стеффи.

– Она не добрая.

– Это неправда.

– Она – ведьмино отродье, – шипит Свеа, и у Стеффи подступает ком к горлу.

– Я добрая, – шепчет она.

– Ты врешь, – медленно говорит Свеа, наслаждаясь эффектом.

Медсестра кладет руки на плечи женщины, но та сердито ее отталкивает. Медсестра извиняюще смотрит на Стеффи, пока та пятится к двери и пытается улыбнуться.

Стеффи выходит через парадную дверь, прислоняется к ней и устремляет взгляд на заснеженные ветви яблонь.

– Я добрая, – говорит она тихо.

Никто не отвечает. Снег все так же лежит на ветвях, облака все еще плывут по небу, а она стоит на крыльце дома престарелых.

Ее басовая партия возвращается, и она думает об этом всю дорогу до дома. A, D, E, D, с синкопами. Без них никак не обойтись.

Глава 10

Это замечательная идея.

Ее отец просто ничего не понимает. Он расстроен. Это слышно по тому, как он произносит «в» вместо «б», и видно по тому, как меняется выражение его лица.

– Что скажешь? – восклицает он, и его всегда спокойные глаза кажутся бешеными. – С кем ты связалась?

– Я же говорю, что это друг. Хоть он и старый.

– Я не разрешаю тебе больше беседовать с тем человеком. Ты меня поняла? В следующий раз, когда он захочет с тобой заговорить, ты скажешь: «Нет, к сожалению, мой папа не разрешает нам больше встречаться». Все понятно?

Стеффи переполняется гневом, из глаз льются слезы.

– Да что ты понимаешь? – кричит она.

– И о поездке с ним в Карлстад не может быть и речи.

С Эдуардо Эррерой бесполезно что – либо обсуждать. Даже непонятно, как они могут быть родственниками, когда она способна так много понять, а он – ничего. Стеффи хочет крикнуть «Но!», как это обычно делает Джулия, однако решает не опускаться так низко.

Вместо этого она закрывает дверь как можно плотнее и ложится на кровать с гитарой. Переходит от A к D, потом к E и снова возвращается к D. Синкопы на каждой второй сильной доле и иногда – шагающий бас с полутонами. Ей нужно отправиться в джаз-клуб. Любой, у кого есть уши, понял бы это. И ей нужно пойти туда с Альваром.

Дверь открывается без стука. Из-за охватывающего ее гнева Стеффи позволяет себе посильнее ударить по D. К своему невольному восторгу, она обнаруживает, что это звучит как слэп[18]18
  Слэп (слэпинг) – техника игры на бас-гитаре, удар фалангой большого пальца о струны.


[Закрыть]. Однако в комнату входит не Эдуардо Эррера.

– Папа вне себя от злости, – говорит Джулия, прислонившись к стене. – Потому что ты хочешь поехать в Карлстад с этим чуваком.

Стеффи вздыхает и снова бьет по басу, чтобы сделать слэп; звук эхом разносится по комнате.

– Это даже не парень.

– Я знаю. Это что-то отвратительное. Папа, избегая подробностей, говорит про «этого человека».

Джулия точь-в-точь имитирует произношение папы. Звучит забавно, и Стеффи почти улыбается.

– Это даже никакой не ботаник. Это просто старичок.

– Вот – вот, и это же еще ужаснее. Скажи, ты ведь знаешь, что однажды Фанни чуть не изнасиловали?

Нет, Стеффи не знала об этом.

– В любом случае не Альвар, – говорит она.

– Откуда тебе знать? Ты же не знаешь, чем все закончится, если будешь вести себя так и дальше.

– Он очень стар, постарше наших бабушки и дедушки. Он живет в «Сольхеме» и слушает свой граммофон. Вот почему.

Джулия приподнимает брови. Выражение ее лица делается скептическим и удивленным одновременно.

– В «Сольхеме»?

Стеффи кивает и закрывает глаза, не обращая внимания на то, что только что «сдала» Альвара. А Джулия громко смеется – ничего себе, сестричка тусуется в доме престарелых! Когда она уходит, Стеффи снова репетирует слэп. Лучше всего он звучит на Е, но она пробует и на других струнах.

Через две минуты в дверь стучат. В семье Эррера никогда не будет покоя. Входит папа с задумчивым лицом.

– Этот человек … – говорит он. – Джулия сказала, что он пенсионер?

– Мгм.

– Из «Сольхема»? Совсем старый?

Стеффи проводит пальцами по струнам, не играя.

– Насколько я знаю, ему было семнадцать в сорок втором году.

Папа кивает, подсчитывая возраст в уме. Потом садится рядом с ней и похлопывает по гитаре.

– Я все неправильно понял, – говорит он совсем другим тоном. – Но все же я не понимаю, как ты оказалась в «Сольхеме»? Разве ты не слишком молода для всего этого?

Он подмигивает ей. Папа всегда отпускает неудачные шуточки, хотя Эдвин все еще думает, что они смешные.

– Я просто развита не по годам, – говорит Стеффи. – Вот меня и поместили туда.

Папа смеется и взъерошивает ей волосы.

– Стефанита. Могу ли я поговорить с этим загадочным человеком? Тогда посмотрим.

Стеффи улыбается, когда он встает, и тут же начинает переходить от A, D, E и снова к D.

Прежде чем закрыть дверь, папа оборачивается.

– Можешь поблагодарить свою сестру.

Когда Стеффи и ее отец приходят в дом престарелых, Альвар не открывает им дверь. Стеффи стучит снова, чуть посильнее, на случай если он спит. Но дверь закрыта, и через замочную скважину не слышен джаз.

Папа смотрит на нее.

– Может, нам поискать медсестру?

Стеффи тоже так думает.

– Есть тут одна добрая…

– Только одна?

– А еще может случиться, что мы встретимся со Свеа… Эта Свеа немного не того.

Стеффи строит подходящую гримасу, а папа понимающе кивает:

– Ты знаешь это место.

– Ну, немного…

Первая медсестра, которую они встречают, не самая доброжелательная в представлении Стеффи. Но на этот раз женщина улыбается и протягивает руку папе. Когда они спрашивают об Альваре, она указывает им на столовую.

– Но он ничего не говорил о визите, – настораживается она, и папа отвечает, что Альвар мог об этом просто забыть.

– Да, тут такое случается, – кивает медсестра, и папа смеется.

Они находят Альвара в углу столовой. Он сидит за столом в компании старушек, но, увидев Стеффи, сразу встает, как если бы она была очень важным гостем. И тут старушка в сером, сидящая к ним спиной, оборачивается и протягивает в сторону Стеффи костлявый палец, искривленный подагрой.

– Ты, – шипит она, но на этот раз Стеффи не пугается.

– Это Свеа, – шепчет она папе.

– Тебя не должно быть здесь! – визжит Свеа, и две медсестры, подскочив, пытаются ее успокоить.

Но Свеа не успокаивается. Тогда подключается Альвар. Он смотрит ей прямо в глаза и говорит, улыбаясь:

– Не стоит кричать, дорогая.

Свеа смотрит на него неуверенно.

– Ты не мой отец, – говорит она и умолкает, раздумывая.

Медсестра предлагает им пройти в гостиную. В углу гостиной сиротливо стоит пианино с цветочным горшком на нем. Стеффи думает, что Альвар с оттопыренными ушами похож на Простачка из «Белоснежки и семи гномов», и бросает тревожный взгляд на папу: вдруг он решил, что и Альвар выжил из ума?

– Это то место, где вы обычно сидите? – спрашивает папа.

Стеффи отрицательно качает головой.

– Нет, мы сидит в комнате Альвара.

– А, вот как.

Вопрос папы не имеет продолжения, но Альвар все равно отвечает.

– Мы крутим пластинки, – говорит он с добродушной улыбкой. – Бибоп, свинг, кул-джаз… Слушаем и вспоминаем хорошие времена.

– Рэгтайм, – добавляет Стеффи. – Но совсем немного, потому что рэгтайм – это не истинный джаз.

– Но он хорош для общего развития, – говорит Альвар и смотрит на папу. – С него все и началось, поэтому мы не можем обойтись без него.

– А… – кивает папа.

– Еще мы говорим о разных вещах, которые происходили в двадцатом веке, – добавляет Стеффи.

– О каких, например?

– Например, о том, что на всех улицах Стокгольма лежали дрова.

– Во время войны, – поясняет Альвар. – Коксового топлива тогда не было, и все топили дровами.

– Даже с учетом того, что Швеция не участвовала в войне, – констатирует отец. – Она придерживалась политики нейтралитета.

– То же самое было на Кубе. Не важно, кто воюет в окопах. Люди все равно ощущают войну.

Дальше Альвар говорит, что во время Карибского кризиса в шестьдесят втором кубинцам, вероятно, пришлось еще хуже, чем шведам, оставшимся в войну без кофе. Папа соглашается. Здесь задействованы те же механизмы, развивает он мысль Альвара. Политики борются за власть, а народ страдает.

Некоторое время они говорят о войне, о немецких солдатах, которых видели в Вермланде, о родителях отца, которым пришлось бежать от немцев, потому что у них смуглая кожа и темные глаза.

Стеффи слышала это и раньше, но сейчас, когда папа рассказывает свою историю Альвару, становится еще интереснее. Ей самой нечего рассказать о войне, но она знает о своем отце больше, чем Альвар, а про Альвара знает больше, чем ее отец.

– Но хорошо было, что все играли джаз, – говорит она, когда беседа затихает. – Хотя шла война.

– Конечно, – кивает Альвар. – Даже если и не все участвовали в ней.

Сказать, что в Стокгольме все ценили джаз, было бы неправдой. Тетя Хильда, например, ненавидела джаз больше, чем саму войну.

– Джаз – это нечто иное, война другого рода, – сказала она. – Это война за души молодых.

Альвар попытался возразить, но это было опасно. Тем более с учетом того подозрительного взгляда, который тетушка Хильда бросила на него. Ему даже пришлось соврать, что оптовик Окессон дал ему задание и он, вероятно, скоро сможет частично оплачивать жилье.

– В субботу, – уточнил он и наклонился, сделав вид, что рассматривает пятно на штанах. Не хотелось бы, чтобы тетушка увидела, как он покраснел.

Альвар солгал, что в субботу вечером будет принимать фургон с картошкой. Под этим предлогом он отправился в «Нален».

Если Сёдермальм, по словам тети Хильды, был «позором Стокгольма», то «Нален» – «гнездом разврата». Она сердито ткнула пальцем в газету, где как раз написали про это место, и Альвар успел заметить, что «Нален» находится на Регерингатан, 74. Направляясь туда, он быстро сообразил, что, спрашивая дорогу, лучше говорить просто «Нален», не называя точного адреса.

Стоило ему подойти к зданию, как он словно бы оказался в парфюмерном облаке – надушенные люди двигались в одном направлении, и все были одеты с иголочки. Мужчины – в хороших пальто, костюмах и при галстуках. Альвар заметил, что волосы у многих были чем-то смазаны, отчего блестели, как мокрые. Он почесал затылок, смущенный собственной прической. Мать подстригла его перед отъездом, как могла, коротко. Может, его в таком виде не пустят внутрь?

Девушек описать было невозможно. Встав в очередь на вход, Альвар боялся поднять глаза, чувствуя, как колотится сердце.

Очередь была длинная, и он весь измучился. Конечно, они его не пустят…

Оглянувшись, он обнаружил, что за ним выстроилась такая же длинная очередь. Парень позади него был в шляпе с широкими полями и говорил не очень-то непонятно:

– Знаешь, другой, может, и не был бы готов на такой шаг, но я не думал ни минуты. Я пожал ему руку, сказал – оки-доки, я буду охранять твою девчонку, пока тебя нет. Это обойдется тебе почти даром, всего-то два бабоса.

Компания от души рассмеялась, и тут парень заметил Альвара.

– О! Это что за чудик? Без обид.

– Меня зовут Альвар Свенссон, – ответил Альвар, протягивая руку.

Парень пожал ее. Или мужчина, так с ходу и не скажешь.

– Ты не подумай чего, но ты кажешься чудиком, не от мира сего, когда так говоришь.

– Да, спасибо, я знаю.

– Ты тоже в «Нален»? Ничего не перепутал?

Его друзья снова засмеялись, но парень сделал им знак замолчать.

– Если впустят, – ответил Альвар. – Я же «не от мира сего».

– Ты ведь музыкант, – сказал парень, подмигивая ему.

– Откуда ты знаешь?

– А что, разве нет? Я просто имею в виду, ты мог бы сказать, что ты музыкант. Тем более они часто так странно выглядят. Послушай, я почти не понимаю, что ты говоришь, без обид. Откуда ты?

Подошла их очередь, Альвар сказал парню, что он «знаменитый гитарист Альвар Свенссон из Вермланда», заплатил крону за вход и оказался внутри.

Он думал, что «Нален» будет размером с кондитерскую, но клуб оказался почти в двадцать раз больше. Жара, запах пота, сигаретный дым и оркестровая музыка… И толпа народа. Альвар снял вязаную шапку и встал у стены, обдумывая, как найти Аниту в этой толпе. Шансы казались бесконечно малыми. Сзади все девушки были похожи на Аниту, спереди – тоже. В конце концов Альвар решил сосредоточиться на музыке.

Оркестр состоял из двенадцати человек и звучал фантастически. Такое по радио не услышишь. Восемь саксофонистов, пианист, барабанщик, гитарист и контрабасист. Голова барабанщика покачивалась, пианист вспотел и широко улыбался, саксофонисты вставали каждый раз, когда начинали свою партию. Оркестр находился в постоянном движении.

Альвар покачивался в такт. Если джаз был войной за души, то он точно проиграл. Ему хотелось сидеть в оркестре, быть его частью. Или же танцевать с девушкой на танцполе и чтобы его ладони не потели от волнения.

Некоторые парни танцевали так активно, что казалось, будто с их волос брызжет пот, а иные выдавали такие виртуозные па, что Альвар и не мечтал подражать им.

– Эй! – крикнул знакомый голос ему в ухо. – Ты не подумал, что я тоже хочу танцевать?

Анита засмеялась, поймав испуганный взгляд Альвара, и взяла его под руку. Все, о чем он успел подумать, было: только бы руки перестали потеть. Но куда там! Ему казалось, что пот сочится из пор и капает на паркет, превращаясь в лужу.

– Спасибо, было очень интересно, – говорит папа. – Должно быть, это и правда было захватывающее время.

Стеффи хочет его толкнуть. Как он может перебивать на таком интересном месте, когда Альвар рассказывает, как от волнения потели его руки?

Она видит, что Альвар потерял нить истории, его взгляд возвращается к столу, на котором лежит вышитая скатерть и стоит подсвечник.

– Это точно, – соглашается он.

– Мы больше не будем вас беспокоить, – говорит папа. – Было очень приятно познакомиться.

Стеффи вопросительно смотрит на него, а затем переводит взгляд на Альвара.

– Но мы хотели еще кое о чем спросить…

– Об этом мы можем поговорить позже, – перебивает папа и многозначительно смотрит на нее.

Он хочет поговорить с медсестрами. Как будто Альвар недееспособен, догадывается Стеффи.

Довольно суровая на вид медсестра говорит, что Альвар стар, но он в своем уме и ему, вероятно, можно поехать в Карлстад. Стеффи и сама могла бы сказать то же самое, если бы кто-нибудь спросил ее.

Она возвращается к Альвару.

– Он теперь будет приходить с тобой? – спрашивает Альвар, глядя в сторону ее отца.

– Он не любит джаз, – отвечает Стеффи. – Он просто хотел познакомиться с тобой, чтобы мы вместе могли поехать в Карлстад.

– Ты и я?

– И, может быть, папа. Мы пойдем в джаз-клуб при библиотеке.

Альвар смотрит на нее с непроизвольно появившейся гримасой. Уж не шокирован ли он тем, что она сказала ему?

– Будет выступать квартет Энни Гран, – объясняет она. – В следующее воскресенье. С участием трубача Питера Фурубека. Здорово, правда?

– Здорово? – выдыхает Альвар. – Да это просто потрясающе! Ты это слышала, Улла? – спрашивает он, глядя на старуху в инвалидном кресле, тихо сидевшую в гостиной – Я собираюсь на концерт. Правда, он будет в библиотеке. Времена меняются, не так ли?

Улла смотрит на него и улыбается.

– Ты так странно говоришь, Альвар, но ты все равно прелесть. Если бы я была на двадцать… или на сорок лет моложе…

Когда папа возвращается, Альвар пожимает ему руку. Папа интересуется, сможет ли Альвар перенести поездку в Карлстад. В смысле, физически. Звучит это так, будто они собрались туда на соревнования по триатлону. Альвар не старик, думает Стеффи, он джазовый музыкант.

В коридоре пахнет резиной и старостью. Альвар качает головой. Иногда он делает это на семь восьмых, потому что ему нравится экспериментировать с ритмом модального джаза. Только она знает об этом.