Читать книгу "90-е: Шоу должно продолжаться – 7"

– А у тебя в натуре кассеты есть? – раздался над моим ухом голос одного из наших новых друзей. «Прикольно будет на видео его голос звучать», – подумал я и кивнул.

– А можно мне одну? – спросил он, обдав меня облаком сивушных масел. При этом бухим он вообще не выглядел. Пил для запаха?

Я поднял палец. Мол, сейчас они допоют, и вот тогда…

– И мне тоже! – подал голос второй.

– Сейчас выдам, – вместо меня ответила Ева и расстегнула мою сумку. – А если подождете, то еще и с автографом Сани.

– Его Саня зовут, да?

– Тсс! Он предпочитает, чтобы его называли Астаротом!

– Отличная музыка!

– Да вообще! Прямо глоток свежего воздуха!

– Он мой парень, между прочим! – нетрезвым голосом похвасталась Кристина.

Кирюха запилил последний риф, и песня смолкла. Я замер, ожидая реакции зала.

Глава 3

– Ещё давай! – завопили в зале. Какой-то особо борзый патлатый хрен выскочил на сцену и плюхнулся перед Надей на одно колено. Наденька сначала от неожиданности дернулась назад, но постепенно происходящее начало до нее доходить. Аплодисменты, выкрики из толпы, этот вот внезапный поклонник, которого пара более трезвых приятелей уже стаскивали со сцены, пока он отбивался и орал, что она любовь всей ее жизни. На губах девушки заиграла улыбка, она гордо вскинула подбородок, отправила в зал пару воздушных поцелуев.

– Ещё давай! – вопили из зала.

– Спасибо за теплый прием, – откашлявшись, сказал Астарот. – Мы тут немного не по плану, так что давайте мы споем ещё одну песню, чтобы надолго сцену не занимать…

– Да! Да! Да! – голосил зал.

«А хорошо получилось», – подумал я, старательно фиксируя реакцию питерской публики на моих «ангелочков». Стопроцентным триумфом я бы это не назвал, все-таки публика разогретая, да и подогретая изрядно. Им можно было сейчас скормить хоть квартет балалаечников…

Правда, при условии, что у них будут басы и барабаны, конечно.

– Это мой парень! – кричала Кристина, подпрыгивая на месте. Мы с Евой переглянулись и прыснули. Да уж, нормально так нашей куколке питерская атмосфера в голову ударила. Хотя может это и водка была, конечно.

«Ангелочки» обменялись несколькими фразами, кивнули друг другу, Надя снова подошла к микрофону. Зал подутих, и из колонок полилась ещё одна немецкая песенка. Только теперь голос девушки уже не дрожал, а звучал вполне уверенно и звонко. Вступили ударные.

– Черт, кассета кончилась, – шикнул я и принялся торопливо ее менять. Кассет в Питер я взял изрядный такой запас. Сами по себе концертные записали имеют не очень большую ценность. Но вот хроника подобных мероприятий в будущем может нам нормальную такую службу сослужить. Такие концерты запросто могут получить через какое-то время статус культовых. Я так себе знаю историю русского рока. Но ведь это легко может быть первым концертом «Короля и шута», например. Или одним из первых. И мои «ангелочки» выступали здесь же, на этой самой всратой сцене. Где-то посреди зимней слякоти февральского Питера.

– Мне все это кажется каким-то нереальным, – сказала Надя, подставляя лицо летящим с мутно-серого небы пушистым снежинкам. – Как будто я сплю. В ушах до сих пор эти вопли, а я никак поверить не могу…

– Блин, а если бы у нас свои инструменты были, мы бы там вообще всех порвали! – Бельфегор перегнулся через парапет набережной. В отличие от намертво скованной льдом Киневы, Нева зияла проталинами, а середина реки была и вовсе жидкой. Питер девяностых выглядел менее приветливым и жизнерадостным, чем когда я сам здесь бывал, уже много позже. Он был весь залит огнями, полон улыбчивыми людьми и сиял уверенным имперским величием. Сейчас этот город имел те же очертания, но ощущение от него было другим. Как от израненного зверя, скалящегося на тебя черными провалами подворотен. Даже не знаю, что нанесло его блистательно у великолепию больше урона – собственно, эпоха перемен, в которую мы сейчас здесь оказались, или советское наследие…

Я оборвал поток нахлынувших на меня поток философских мыслей и прислушался к разговору «ангелочков».

– …а я думаю, сейчас облажаемся, и все, кабзда! – размахивая руками, говорил Астарот. – У меня ещё в ботинке камешек какой-то дурацкий. Я думал, надо его вытащить, а тут Сэнсей, вот это все… Стою на сцене, свет в глаза, публика орет. А я про этот камешек думаю!

– …а я говорю: «Спасибо!», улыбаюсь изо всех сил, а сам думаю: «Вы бы мне ещё ионику дали!»

– Боря, побойся бога, нормальный у тебя был синтезатор! В Новокиневске такой только у Конрада в группе!

– Но звучание совсем не то!

– А потом налетают какие-то парни с нашими кассетами и просят подписать! А я даже не знаю, что пишут в таких случаях вообще!

– И что написал?

– Костяну от Астарота.

– Да блин! Надо придумать что-то прикольное уже…

– А много кассет разобрали? Велиал, ты нас слушаешь вообще?

– Все, сколько я взял, – ответил я. – Пятнадцать. Блин, знал бы, что так получится, больше бы взял. Спрашивали больше, я сказал, чтобы в «Юбилейный» приходили.

Мы решили, что пора уходить, как-то все вместе, не сговариваясь, где-то часа через полтора после выступления «ангелочков». Когда сцену заняли уж какие-то совсем трэшовые коллективы, а градус алкоголя в толпе повысился настолько, что догонять публику ни у кого из нас не было ни желания, ни возможности. Сэнсей тоже к этому моменту погрузился в свою «алконирвану», так что мы незаметно свалили и направились, было, домой. Забрались на свою мансарду, уложили спать Кристину, а сами сначала смотрели на ночные огни через удивительное полукруглое окно. А потом, когда пошел настоящий снег вместо того недоразумения из смеси воды и льда, оделись и пошли гулять. Потому что спать не хотелось совершенно. Да и глупо как-то. Вокруг нас ночной Питер, а мы спать ляжем? Не такая долгая у нас поездка, чтобы так безалаберно распоряжаться временем.

Гуляли, болтали, совершенно не слушая друг друга. Делились только что пережитыми эмоциями. Пьянея от вязкого питерского воздуха, вперемешку с собственным счастьем. Я сжимал в руке холодные пальцы Евы. Иногда мы встречались взглядами. И каждый раз мое сердце начинало биться сильнее, когда я видел блеск ее глаз.

– Может, наденешь перчатки? – тихо спросил я, когда мы чуть отстали от остальных. – Замёрзла же!

– Знаешь, я так давно хотела сюда попасть, – сказала она и положила ладони на металлический парапет. – Я хочу трогать этот город голой кожей. Хочу его касаться, впитывать… И мне совсем не холодно!

Я обнял Еву за плечи. Она прижалась ко мне спиной и положила голову мне на плечо.

– Люблю тебя, – прошептал я.

– Я тоже тебя люблю, – ответила она и посмотрела мне в лицо. Растаявший снежинки блестели в ее волосах, словно маленькие бриллианты. – Я иногда с ужасом думаю, что было бы, если бы мы в тот вечер не встретились.

– Значит встретились бы в другой, – сказал я, коснувшись губами ее щеки.

– Или в другой жизни, – Ева порывисто вздохнула и снова уставилась в черные воды Невы, покрытые крупными мазками белого льда.

– Велиал! Ева! Вы где там? – закричал Бельфегор с моста.

Мы обменялись быстрым поцелуем и помчались догонять «ангелочков», которые стояли уже на Дворцовом мосту.

– Да не могу я ничего есть, у меня голова болит… – простонал, а Кристина, отодвигая от себя тарелку с яичницей.

– Тебе надо поесть! – назидательно сказал Бельфегор. – Тогда голова пройдет.

– Ой, отвали, много ты понимаешь! – заныла Кристина.

Честно говоря, я сомневался, что у нее такое уж дикое похмелье. Во-первых, выглядела она лишь самую малость утопленной, да и то скорее потому, что ее платиновые волосы были в некотором беспорядке. А во-вторых началось оно у нее ровно в тот момент, когда она узнала, что пока она спала, мы ушли гулять. А она пропустила прогулку по ночному Питеру. И голова у нее заболела ровно в тот момент, когда все взялись делиться впечатлениями.

Особенно виноватым себя чувствовал Астарот, разумеется. Прямо умиление вызывало его озабоченное и встревоженное лицо.

– Милая, давай я в аптеку сбегаю? – оттерев Бельфегора, сказал он. – Что тебе купить?

– У меня есть цитрамон, – сказала Ева.

– Дай ему побыть рыцарем, – прошептал я, утаскивая Еву с кухни. – Сегодня у нас свободный день, сходим погулять? Поедим пышек на Большой Конюшенной, в музей какой-нибудь сходим, а?

– Я не знала, что ты был в Питере, – сказала Ева.

– А я и не был, – усмехнулся я. – Но про пышки ведь все знают, разве нет?

– А ребята? – спросила Ева.

– А ребята не маленькие и сами справятся, – засмеялся я. – Или мы весь день проведем, квохча вокруг страдающей Кристины.

– Да, точно, – Ева хихикнула. – Отличный аргумент. Тогда сейчас я оденусь и пойдем.

Правда, прежде чем пойти праздно гулять по зимнему Питеру, мы заскочили в рок-клуб, благо это было рядом, чтобы убедиться, что с завтрашним концертом все в порядке, что «ангелочки» есть в расписании. И вроде там заплатить какой-то взнос было нужно.

В другое время я даже может остался бы потусоваться. Несмотря на ранний час, там царило нервное оживление, наверняка среди бродящей и бегающей там публики хватало суперзвёзд, нынешних и будущих.

«Хех, пара моих однокашников, фанатеющих по русскому року, от зависти бы удавились!» – подумал я, передавая деньги уставшей девице в мятом красном платье.

– «Ангелы С» из Новокиневска? – повторила она. – А это где вообще?

– Настя, это же те самые ребята, ну! – воскликнул бородатый парень в джинсах и кожаной жилетке на голое тело. – Сэнсей ещё месяц назад про них говорил!

– А, точно! – лицо ее просветлело. – Сейчас, подождите, я вам проходку выпишу. Сколько вас человек?

С погодой повезло, вот что. С утра небо немного хмурилось, но когда мы вышли из рок-клуба, серая хмарь развеялась, обнажив акварельно-голубое небо. И дома на Рубинштейна озарились тускловатыми лучами солнца. Питер стал почти таким, как я его помнил. С нюансами, разумеется. Мало машин, большая часть из них отечественные. Исчезающе мало стильных вывесок, зато то тут, то там изящные фасады домов закрывали аляпистые рекламные баннеры.

Но все равно это был Питер. С которым у меня было связано много приятных воспоминаний. Я здесь был раз, наверное, шесть. С компанией приятелей, и тогда он состоял из одних шумных баров. С романтичной поэтессой Лерой, которая таскала меня по каким-то крохотным музеям и читала стихи на ступенях бесконечных питерских набережных. Один раз по работе, когда пришлось сопровождать босса в деловой поездке. И в тот раз я увидел строгий Питер больших денег. А сейчас мы шли по узким тротуарам непарадного центра с Евой. Взявшись за руки. И это был неумытый и мрачноватый Питер. В другом настроении я бы подмечал и мусор, и разбитый асфальт, и быковатых парней в черных куртках, кучкующихся вокруг «девяток». Но почему-то мне нравилось думать, что этот город не в разрухе, а просто просыпается с похмелья. Вот протрет он глаза своих окон, выметет со своих улиц останки ушедшей эпохе, причешет паутину проводов… И вернет себе блистательное имперское величие. Совсем скоро.

– Я после школы собиралась ехать сюда поступать, – сказала Ева, прищурившись на неяркое зимнее солнце. – Тоже на исторический. Я никогда здесь не была, просто… Ну, в общем, когда мы где-то в одиннадцатом классе заговорили о планах на будущее, все говорили про всякие там политех, универ, юридический-экономический, я просто брякнула, что поеду в Ленинград. Ну и как-то… прилепилось. Папа сказал, что после выпускного мы обязательно сюда съездим. А потом… В общем, не получилось.

– Жалеешь? – спросил я.

– Нет, – она покачала головой и улыбнулась. На реснице повисла слезинка. Не потому что она плакала, просто долго смотрела на солнце. – На самом деле, я не уверена, что мечтала именно об этом. Возможно, мне просто хотелось сюда уехать, чтобы залезть на шпиль Петропавловской крепости и показать оттуда всем одноклассникам язык.

– Вчера ночью ты говорила иначе, – напомнил я.

– По-моему, это вообще никак не противоречит, – усмехнулась Ева. – Этот город действительно красивый и особенный. Но я же не могла этого знать в Новокиневске.

– Зато честно, – заржал я. – Может, в Эрмитаж сходим?

– Нет, – внезапно скорчила гримаску Ева. – Здесь все ходят в Эрмитаж, значит я не хочу. Давай просто пойдем… куда-нибудь. Куда понесут ноги.

– Погоди-погоди, – я придержал ее за плечо. – Ты историк. И не хочешь идти в самый главный в России музей?

– Я вообще не люблю музеи, – Ева пожала плечами. – Они мне кажутся искусственными и… И еще я не люблю экскурсоводов, которые мне показывают, куда смотреть и как идти.

– Ладно-ладно, я все понял, – засмеялся я. – И полностью тебя поддерживаю. Так что давай представим, будто мы местные жители, погуляем, может быть, сходим в кино. Потом съедим по шаверме, а вечером вернемся домой, там должен прийти Сэнсей с какими-то друзьями…

– Что-что мы съедим? – переспросила Ева.

– Ну, шаверму, – сказал я. – Везде щаурма, в Питере шаверма. Это же как с бордюром и поребриком…

Я замолчал, глядя на недоуменное лицо Евы. Черт! Девяносто второй же! Не две тысячи двадцать третий ни разу, когда шаурма – это что-то настолько привычное, что, кажется, всегда существовало. Стопудово, когда Адама и Еву изгнали из рая, то первое же, что они должны были увидеть, это ларек с шавухой.

– В общем, это такая еда, – начал выкручиваться я. – У моих родителей друг недавно ездил в Питер и рассказывал, что где-то купил такое. Мясо и овощи в соусе, завернутые в тонкую лепешку. Очень вкусно и нажористо. Говорят.

Я напрягся, отчаянно тормоша свою память. Ну давайте, мозги, скрипите шустрее! Я же точно слышал эту историю, стопудово, когда был здесь в один из разов. Причем не в развлекательной, а в деловой поездке… Мой босс, несмотря на его состоянии, был большим любителем шаурмы во всех видах. И привел меня в какой-то сирийский ресторанчик, в котором, по его словам, шаверма была каноничная и идеальная. И вот как раз там… То ли на Площади Восстания это было. То ли на площади Мужества… Разговорчивый дядька, который нам эту самую эстетскую шавуху заворачивал, рассказывал, что самая первая шаверма открылась в… девяносто втором? Или в девяносто первом даже… И открыл ее какой-то его родственник. Там было написано SHAWARMA, и поэтому Питер так и стал называть это блюдо. В отличие от остальной страны.

Блин. Все вспомнил. Осталось самое главное. Где, черт возьми, было это место?!

– А, вспомнил! – просиял я. – На самом деле, мы довольно недалеко сейчас. Он говорил, что вроде бы ел шаверму на Витебском вокзале. Помнишь, мы там вчера были?

– Ой, я вчерашний день почти весь как страшный сон вспоминаю, – фыркнула Ева. – Это такой красивый вокзал, как из кино, да?

– Да-да, – покивал я. – Ну так что, попробуем?

Надо же, занозило! Прямо даже захотелось непременно найти первую российскую шаверму! Это же как в легенде побывать, не меньше. Поездки в Питер и раньше-то у меня вызывали удивительное чувство узнавания. Мест из кино, улиц из книжек. Радовался, как ребенок, когда случайно набрел на Петроградке на улицу Бармалеева. А сейчас ситуация еще круче. Это же прикосновение к истокам! Увидеть вживую место, которое вбило здоровенный клин между петербуржцами и остальной Россией!

– Конечно! – радостно согласилась Ева, и мы, снова взявшись за руки, пошагали вперед.

Вернулись мы уже по темноте, разумеется. Продрогшие на местном промозглом ветру, вымокшие под дождем, который начался как-то внезапно уже под вечер. Но бессовестно счастливые. И нагруженные пакетом со свертками той самой шавермы, киоск с которой нашелся-таки на Витебском вокзале. Как же я веселился, когда спрашивал у всех подряд встречных, где продается шаверма! Почему-то меня так радовало это недоумение в глазах коренных петербуржцев, которые впервые слышали это слово!

Оказалось, что мы вернулись лишь чуть-чуть позже, чем остальные «ангелочки». Астарот и Кристина ходили в Эрмитаж, а остальная банда – в Петропавловскую крепость.

– Ммм, как вкусно пахнет! – принюхалась Кристина. – Вова, ты же еду какую-то принес, да?

– Это, друзья мои, не просто еда! – важно подняв палец, сказал я. – Это своего рода культ!

– Я не понимаю, о чем он говорит, – засмеялась Ева. – Но это вкусно, правда-правда!

– Внемлите мне, ибо я предвижу будущее! – с пафосом произнес я, выкладывая на стол неказистые свертки. – В скором будущем из-за этого блюда развернутся настоящие сетевые баталии…

– Какие баталии? – спросил Бельфегор.

– Не бери в голову, – отмахнулся я. – Пророчества штука странная, как приходят, так и говорю. Так вот, знакомьтесь, друзья, это – шаверма! И поедая ее, мы с вами стоим у истоков… – я замолчал и почесал в затылке. – В общем, тут пророчество закончилось. Надеюсь, вы голодные, потому что еда довольно нажористая.

– Отличненько! – Бегемот немедленно нацелился на один из свертков, но Кристина тут же стукнула его по руке.

– Ты прямо руками что ли есть собрался? – строго сказала она. – Давайте будем культурными! Порежем, разложим по тарелкам…

– Так шаверму и едят руками, – попытался возразить я, но наткнулся на стальной взгляд Кристины и отстал. Культурные, так культурные. Культурная же столица, что мы, в самом деле, как дикари какие-то…

Звонок в дверь раздался как раз в тот момент, когда мы рассаживались за столом и спорили, как правильно пользоваться салфетками – за воротник засовывать или раскладывать на коленях.

– О, а вот и Сэнсей! – обрадованно воскликнул Астарот и помчал открывать.

Глава 4

«Вот сейчас взрослый я в голове у Вовы-Велиала прямо-таки возмущен до глубины души», – со смехом подумал я, перемещаясь из гостиной с полукруглым окном в узкую кухню, похожую на коридор. Наша удивительная съемная квартира была битком набита людьми. На хвосте Сэнсэй приволок толпу разновозрастных приятелей, явно все они имели отношение к местной и не очень рок-тусовке. Причем прибывать «хвосты» продолжали и после того, как заявилась «первая волна» во главе, собственно, с самим Сэнсеем.

Чтобы успокоить взбудораженную незапланированной шумной попойкой совесть, я мысленно пообещал себе навести в квартире порядок до блеска и добавить к гонорару хозяйки еще несколько купюр.

В гостиной пели, в спальнях и на кухне – разговаривали, спорили и что-то друг другу доказывали. В каком-то смысле все происходящее напоминало тусы в коммуналке Боржича, только размах побольше. Из рук в руки переходили какие-то журналы, даже представления не имею, кто именно их принес.

«Вполне возможно, что я сейчас нахожусь на тусовке чьей-то мечты», – подумал я, заняв освободившуюся табуретку, бывший хозяин которой поднялся, чтобы пойти отлить.

На кухне разговор шел о музыке, как водится. О настоящей философии, о высокой миссии рока, о жизненных позициях. Иногда все говорили разом, иногда замолкали, и тогда голос кого-то одного начинал звучать громче и авторитетнее.

Среди других-прочих выделялся один человек. С бородой, волосами до плеч и хитрым прищуром светлых глаз. Когда он говорил, все замолкали, я бы даже сказал, заглядывали ему в рот. На этой кухне он был явно доминирующей персоной.

Я попристальнее вгляделся в его лицо. Кто же ты такой, мужик? Я не шибкий знаток персоналий русского рока, но этот перец явно ведь кто-то знаковый…

– Ах да, Сеня! – вдруг произнес этот товарищ, перебивая длинную путаную речь светловолосого субтильного парнишки в очках. Обращался он к Сэнсей. – Ты же просил, я сделал! Давай отдам, пока не забыл!

Парень… Хотя скорее мужик, конечно. По моим прикидкам лет сорока, наверное. Хотя мне все еще сложно было как-то определять на глаз возраст в девяностые. В двадцать первом веке в массе своей люди выглядели моложе, или, скажем так, ухоженнее. А здесь – все смешалось. Еще по Новокиневску заметил. Болтаешь с мужиком, думаешь, что ему уже под полтос, судя по седине и глубоким морщинам. А потом он оговаривается, в каком году закончил школу, и ты понимаешь, что ему всего-то тридцатник. Обратные ситуации случались довольно редко. Ну да, стресс слома эпох, много омерзительной выпивки, постоянный дым коромыслом… Создавалось впечатление, что рокерская и прочая неформальная тусовка делится строго на два типа – совсем молодые пацаны, которые выглядят как вчерашние школьники. И предпенсионного вида старики. Как будто первые в какой-то момент волшебным образом превращаются во вторых.

Впрочем, никого подобный феномен не смущал, общались все друг с другом приблизительно одинаково. Ну, за исключением неких знаковых фигур, которым все заглядывали в рот.

И один из которых как раз вернулся из коридора. В руках он держал большой квадратный конверт виниловой пластинки.

– Оооо, благодарствую, Андрей! – Сэнсей поднялся со своего табурета и обнял мужика с пластинкой. Ага, значит, Андрей. Я напряг память, пытаясь вызвать оттуда всяких знаковых Андреев-суперзвезд. Не, бесполезняк. Реально, не такой уж я и знаток. Казалось, что вроде неплохо знаю русский рок, но вот на этой конкретной тусовке понял, что вообще ни хрена не знаю. Так, по верхушкам. Бутусова от Гребенщикова на вид отличу, конечно, но вот кто там у кого играл на клавишах или басухе, хрен его знает. Кто такой Дуче, например, козырявший в кепке а-ля солист AC/DC? Никогда его не видел, даже не представляю, где он играет.

Меж тем пластинку начали передавать по рукам, кто-то понимающе цокал языком, кто-то хвастался, что успел такую урвать в свое время.

На конверте было русскими буквами написано «Лед Зеппелин». Сам конверт был светло-коричневый, будто сделанный из драных обоев. А в центре – обычное такое фото в рамке какого-то дядьки в плаще и шляпе, с тростью. На фоне угла не то дачи, не то вообще детского садика. А, стоп. Вот это лицо мне было даже знакомо.

Это был Дмитрий Шагин из «Митьков». Один мой близкий приятель творчеством этих ребят увлекался, да и меня подсадил. Но какое отношение имеет «митек» Шагин к Цеппелинам вообще?

Я перевернул альбом. «Продюсерский центр рок-н-ролльных приходов Единой евангелическо-лютеранской церкви России» – прочитал я. Надо же, сюр какой! В удивительную я все-таки эпоху попал. Мир вокруг напоминал рваный калейдоскоп, складывающий реальность в причудливые и диковатые картинки.

Я снова перевернул конверт. Заметил то, что с самого начала не бросилось мне в глаза. Логотип, похожий на роспись. АнТроп. В овальном росчерке.

И вот тут что-то такое в моей голове забрезжило.

Андрей. Пластинка. АнТроп.

Да, всяческих персоналий питерского рока я знал плоховато, конечно… Я снова посмотрел на этого бородатого длинноволосого Андрея, которому, пожалуй что, повезло с генетикой, так что ему действительно лет сорок, на которые он и выглядел.

Скорее всего, это не просто Андрей. Это Андрей Тропилло. Даже не отец-основатель, а божество питерского рока. Хотя правильнее было бы сказать ленинградского. Это именно его стараниями творящие в подвалах и подворотнях пацаны превратились в суперзвезд и монстров рока. С настоящими виниловыми пластинками. И это в Советском Союзе, еще даже до перестройки… Черт, а зря ведь я не интересовался всей этой кухней раньше! Знал бы подробности, не сидел бы сейчас с видом барана бычащего на новые ворота!

Проснувшись утром, я сделал для себя два вывода. Во-первых, очень верным оказалось решение закрыть свою спальню на ключ. Это была единственная комната, у которой имелся замок, и мы с Евой немедленно ее оккупировали. Она была маленькой, так что Астарот не стал возникать, и они с Кристиной заняли комнату побольше. Но вот конкретно сейчас я оценил свою предусмотрительность. Мы с Евой ушли спать часа в четыре ночи, когда часть народа уже срубилась, а градус алкоголя перевел важные и умные дискуссии в многократное повторение одних и тех же фраз. Забавно, но я отсек, что этот самый Андрей Тропилло, за которого я зацепился максимально пристально, с бухлом поступал как и я же – ходил везде со стаканом или бутылкой, чокался, громко приветствовал распитие. Но практически не пил.

«Ангелочков» из центра внимания довольно быстро сдвинули, они на этой тусовке были едва ли не самыми молодыми. Да, Сэнсей в начале сказал, какие они прекрасные и замечательные. Все покивали, похлопали Астарота по плечу. Кто-то выдал ценный совет, что нефиг гнить в том Мухосранске, откуда они приехали, нужно все бросать и перебираться сюда. Потому что именно здесь творится история рока. И буквально на этом их звездный час закончился, потому что сцепились московские и питерские рокеры, начали выяснять, кто круче и кто на стену пИсает выше.

Ну а во-вторых, убедился в очередной раз, что тусовки такого рода практически везде одинаковы. В меру бесполезное времяпровождение. В принципе, понимаю, почему они по юности нравятся, появляется в пылу философского трепа ощущение причастности к чему-то великому, будто ты вот тут, прямо за столом, заставленным бутылками дешевого бухлишка, вершишь судьбы мира и попираешь столпы мироздания.

А еще, кокретно здесь, в Питере, возникало такое чувство, что все это – конспиративная квартира диссидентов, который все время оглядываются и ждут, что вот-вот у подъезда… Ох, нет, конечно же! У какого еще подъезда? У парадной, конечно же! Скрипнет тормозами черный воронок, и оттуда выскочат злые дяди в серых костюмах и повяжут всех засевших тут вольнодумцев. За вольнодумие.

Интересно, откуда взялось? Рассказы и байки я внимательно слушал, и вроде как не особо тут рокеров и щемили. Как сказал тот же Андрей Тропилло, если кого и вязали, то скорее за фарцу или хулиганство, но никак не за музыку…

Хотя может я нафантазировал больше. И это на самом деле была не оглядка на дверь в страхе репрессий. А они просто ждали, может еще какие гости подгребут и присоединятся к разговору…

Я повернул собачку замка и вышел наружу. Прошелся по квартире. Мда… О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями? Спящие тела обнаружились практически везде, даже в тех местах, где вроде бы их быть не должно. Например, пришлось выволочь одно тело из туалета, потому что патлатый товарищ, идентифицировать которого я не смог, уснул, трогательно свернувшись клубочком вокруг унитаза. Еще и протестовал, что я вырываю белого друга из его нежных объятий. Ну как, протестовал? Так, мычал что-то нечленораздельно. И даже не проснулся.

В комнате Астарота с Кристиной кроме них самих, спящих на кровати прямо в одежде, нашлось еще два человека. Один спал рядом с ними на кровати, а второй – на прикроватном коврике. И так везде. На кухне, в гостиной, в коридоре. В коридоре вообще спало трое. Кажется, они перед сном попытались играть в царя горы на куче обуви, но уснули прямо в процессе борьбы.

«Странно, что никто не подрался, – подумал я, глядя на себя в зеркало в ванной комнате. – И еще странно, что тут никто не уснул».

Впрочем, думаю, дело было в том, что привел всех этих ребят Сэнсей. А он у нас товарищ подчеркнуто-миролюбивый. Вот и друзья у него такие же. Когда бухие, только трындеть начинают громче, а в драку никто не лезет.

– Ты куда-то собираешься уходить? – сонным голосом спросила Ева, появляясь в приоткрытых дверях ванной.

– Ефть офно фело… – сказал я, фыркнул, достал зубную щетку изо рта и повторил. – У меня есть одно дело, думаю сгонять туда до концерта.

– Оно тайное или? – прищурилась Ева.

– Тоже хочешь немедленно сбежать? – засмеялся я. – Нет, не тайное. Если хочешь, пойдем со мной. Заодно зайдем в какое-нибудь кафе и позавтракаем. Я жрать хочу, а у нас на кухне из еды, кажется, только линолеум.

– Тогда я за тобой в очереди, – Ева закрыла дверь и оставила меня один на один с моим отражением.

Мы нашли кулинарию близ Пяти углов, выпили там по стакану так называемого кофе и съели по паре бутербродов. А когда вышли на улицу, прикупили на десерт тулумбы, на ларек с которой наткнулись почти у самого метро. Ночью кто-то говорил про это кушанье. И не просто говорил, а восхищался и называл чуть ли не символом новой свободы. А кто мы такие, чтобы этой самой новой свободе сопротивляться? Несмотря на то, что символом ее оказалось очередное жареное в масле тесто.

Адрес Гены, с которым мне поручил пообщаться Василий, находился неподалеку от метро Петроградская. Прикинув по времени, я решил, что до четырех часов дня мы должны успеть. В четыре нужно было явиться в «Юбилейный», выступать «ангелочки» должны были в дневной части фестиваля. Так себе история, конечно, но претензий к Сэнсею у меня не было. Мы выступаем, и это главное. Выступаем на не то, чтобы большом, ввиду зимнего времени, но на весьма увесистым по составу участников фестивале.

Пришлось немного поблуждать вокруг метро, разбираясь, как между собой соотносятся улицы, и что это еще за номер дома такой странный. В конце концов мы нашли нужный дом. Стоял

он во дворе другого дома, окружающего его со всех сторон. Дверь нам открыла высокая худая девушка. Не спрашивая. Я постучал, и дверь сразу распахнулась.

– Вам чего? – медленно, будто в полусне проговорила девушка, запахивая здоровенный махровый халат явно с мужского плеча.

– Мы ищем Геннадия, – сказал я. – По нашим сведениям, он должен проживать по этому адресу.

– А, понятно, – сказала девушка и отступила, освобождая нам путь. – Проходите!

Квартира разительно отличалась от той, которую сдала нам на растерзание бабуля с вокзала. Нет, она тоже была просторной и с высокими потолками, но если «наша» квартира представляла собой иллюстрацию расхожего выражения «бедненько, но чистенько»… Ночная вечеринка рокеров сделала ее менее чистенькой, конечно, но я это исправлю. И «ангелочков» заставлю принять в этом живейшее участие. А вот квартира Геннадия была оформлена в стиле «цыганский шик». Даже лепнину под потолком не поленились покрыть позолотой. Бархатные шторы, ковры, вазоны с фикусами. На стенах – головы оленей, кабанов и чучела хищных птиц, раскинувших крылья. Пузатые пуфики, вычурные диваны на гнутых ножках, снова ковры… Мы шли следом за девушкой, уверенно петлявшей по сложному лабиринту комнат и коридоров. Ева бросила на меня вопросительный взгляд, я в ответ пожал плечами. Особыми подробностями меня Василий не снабдил, так что я понятия не имел, что мы увидим.

– Сядьте вон там, на диване, – сказала девушка, когда привела нас в просторную и – о чудо! – практически пустую комнату. Там стоял только тот самый довольно скромный диван, на который она нам указала, мольберт и стул антикварного вида с высокой спинкой. Сама же девушка уверенно направилась к подоконнику и распахнула окно. Халат соскользнул с ее плеча, обнажая грудь. Впрочем, это обстоятельство никак не смутило девушку. Холодный воздух от окна ее тоже никак не побеспокоил. Она достала из кармана халата сигареты и зажигалку.