Текст книги "Театр – волшебное окно"

Оживление. Стихи
Михаил Вэй

 
Актеру пережить трагедию чужую
Приходится не раз, играя чью-то роль,
Чтоб завтра, вновь, ожить
Расстрелянным буржуем,
Ну, а на третий день, «Да здравствует король!»,
Сверкая мишурой короны бутафорской,
Кричать, а позабыл, какие-то слова,
Ты, если,
…непременно
Из будочки суфлерской,
Ожившая, подскажет, седая голова.
И оживая, зал то плачет, то смеется,
Поверили: да-да, поверили, опять,
Отравленным, хотя, возможно, не был Моцарт,
Но нотную, из рук, упавшую тетрадь
Прожектор отыскал,
…Сальери, после факта
Убийства, грим отмыв, и сбросивший камзол,
По улице бредет и курит слишком часто,
Уставший от притворства, а впереди сезон
Еще почти что весь, ах, как длинна дорога,
Маршрута не укажет библейский Моисей,
На сцене наш актер, казаться может Богом,
Но за приделом театра, такие же, как всех
Проблемы ожидают, без жизни театральной,
Болезни и нехватка извечная рублей,
Жене, увы, не скажешь: «Но я же гениально,
Играю бизнесменов и даже королей».
Островский, Бомарше, Вампилов и другие,
Нас пьесами наводят на размышлений пласт,
И все же, ложь: как будто, все помыслы благие,
И в будущем, и в прошлом, тем более сейчас,
Что устилают путь, ведущий прямо к аду,
Ведь, это – лишь, спектакль: актерская игра,
И Моцарт, снова жив, и никакого – яда,
Но в то, что он – отравлен, поверили вчера.
 

 
У всякой куклы на лице – гримаса:
Своя – у каждой, …изменить ее,
Ничто не в силах:
 
 
плетка Карабаса
Заставить петь способна, и поет,
Пьеро, …но слез рисованных не сможет,
Бравурность польки, удалить со щек,
Загар от солнца не украсит кожу,
«Пой и танцуй, давай-давай: еще»!
Для публики прыжки марионеток,
Забавны: «Вот: расплачется сейчас,
Опять, Пьеро», но кончится ль на этом
Веселье театральное? Понять,
Сумеют ли, за время представленья,
Сограждане, какая же печаль —
В тряпичном сердце,
…вечность, на коленях,
Главенство обретает, а мораль —
Условна, и с правами человека,
Увы, но к сожалению, слабо,
Родившись куклой, в праве ли: кумекать?
Безропотно терпи любую боль.
И сотрясая воздух рукавами,
Пусть, даже и признание старо,
Но все ж, опять, кричи: «Весь вечер, с вами,
Счастливчик: неулыбчивый Пьеро».
Папье-маше, конечно же, не вечно,
Так и умрешь покорным простаком,
Однажды, Карабас, почти беспечно,
Лицо пьеро расплющит каблуком,
Не закричать: «Какая же – ошибка:
Игру не доиграл я до конца»!
И губы смерть растянет до улыбки,
Впервые, изменив черты лица.
 

Три ипостаси Василия Шукшина. Статья
Надежда Гаврис

В 2019 году исполняется 90 лет со дня рождения великого русского писателя, режиссера и актера, сочетавшего в себе все эти три составляющие, Василия Макаровича Шукшина (1929–1974), и 45 лет со дня его смерти.

В. М. Шукшин задумывался над вопросом, кто же такие русские; этот вопрос актуален и сейчас, потому что мы до сих пор не знаем собственных национальных особенностей, а Шукшин в срезе своего времени сумел показать свойства нашего национального характера! За всю свою жизнь он снялся в ряде фильмов, написал два романа «Любавины» и «Я пришел дать вам волю», но в большей степени проявил себя как автор повестей и коротких рассказов. Каждое его произведение – яркий и запоминающийся характер; трогательные истории врезаются в память с первого прочтения. Шукшин после критики в его адрес сумел стать целой эпохой. Неслучайно в литературу введены понятия «шукшинская проза», «шукшинский герой». В крестьянском умирании Шукшин рассмотрел и его возрождение: возможность для людей из русской деревни показать кулак, кукиш и, если надо, большое сердце в войне «за свое, родное». Он открыл своим творчеством дорогу «чудикам», простым и сильным героям с мятежной душой. Наверное, именно это так привлекало и привлекает ныне в его персонажах; они продолжают жить после смерти автора в фильмах, театральных постановках, и распахивают перед зрителями тайники своих богатых и в то же время ранимых душ.

Кинематографичность своих произведений В. М. Шукшин осознавал. Но вот у театра специфика несколько иная. Влиться в театральную среду для Шукшина оказалось делом сложным. Тем не менее, спектакли по его произведениям то и дело появляются в репертуарах различных театров, в частности, петербургских. И удачные постановки те, где важной составляющей является авторское слово, синтез иронии и искреннего (!) сочувствия к персонажам. Шукшин сочетает юмор, нежность (!) и драматизм, это и привлекает в его произведениях при создании спектаклей, размышлениями о которых я и хочу поделиться с читателями.

В театре «На Васильевском» (Средний пр. В. О., 48) с 2016 г. «идет» спектакль «Охота жить» по избранным рассказам В. М. Шукшина (режиссер и художник – постановщик – Р. Смирнов). Самобытные характеры и удивительные судьбы чудиков и демагогов, друзей, земляков, у которых «сердце мясом приросло к жизни», переплетаются в постановке. Отмечу также самоотдачу актеров, профессионализм; весь состав воспринимается как единое целое, хотя все персонажи разные. Спектакль возвращает нас в годы, когда не было такого эгоизма, как сейчас; герои верят в светлое будущее! Во время действия я ощущала себя жителем той деревеньки, соседкой героев.

В театре «Комедианты» (Литовский пр., 44) пять лет назад, в 2014 г., к 85-летию со дня рождения В. М. Шукшина, была поставлена лирическая комедия «Земляки» (режиссер-постановщик – М. Левшин), где зрители совершают путешествие в русскую глубинку 60-х гг. прошлого, XX века. На время спектакля зритель попадает в сельский клуб, где проходит смотр художественной самодеятельности. Здесь песни превращаются в реальные истории – исповеди героев, которым горе не беда, а печаль в радость. Жизненные драмы персонажей – основа спектакля театра «Комедианты»; соединить в нем несколько шукшинских произведений помогла новаторская задумка режиссера М. Левшина, благодаря которой сюжеты с песнями представлены как номера самодеятельности. Убедила меня и актерская игра; благодаря эмоциональному накалу чувствуется искренность и пронзительность персонажей.

В театре Эстрады имени А. Райкина (Большая Конюшенная ул., 27) также есть постановка по маленьким шедеврам Шукшина; роли исполняют молодые актеры и актрисы, выпускники мастерской Ю. Гальцева. Несмотря на единую литературную первооснову, разница между спектаклями Ю. Гальцева («Шуры-Муры», режиссеры-постановщики – Ю. Гальцев, В. Глазков) и М. Левшина (театр «Комедианты») огромна. Левшин погружен в эпоху, он не иронизирует в своей постановке «Земляки» над людьми советской эпохи, а с улыбкой грустит над незамутненностью сознания простого люда. Сегодня вся чудаковатость шукшинских персонажей заключается в том, что вопросы морали и нравственности беспокоят их больше, чем нынешнюю эстетствующую интеллигенцию.

Творчество Шукшина в наши дни приобретает ностальгические черты: людям, которым надоели двусмысленные современные постановки, часто не по самим произведениям, а по их мотивам (этим грешит, в частности, театр Ленсовета), затосковали по искренности. Иначе как объяснить явление в театре на Лиговском («Комедианты») тех же сюжетов про чудиков, что и в театре на Большой Конюшенной (Эстрады)?!

В репертуаре театра имени В. Ф. Комиссаржевской с 2016 г. также есть спектакль по рассказам В. М. Шукшина, который режиссер и актриса М. Бычкова назвала «Про Любовь» (имя героини «Калины красной»): «сентиментальное происшествие»; придумала (!) жизнь своей Любы Байкаловой, которая напоминает историю Ассоль, ожидающей Алые паруса.

А в репертуаре любимого мною Молодежного театра на Фонтанке (наб. реки Фонтанки, 114) в 2018 г. появился новый замечательный спектакль «Обыкновенные чудики»: этюды о светлых людях (по рассказам В. М. Шукшина), на котором мне также посчастливилось побывать.

В спектакле на Малой сцене театра участвуют студенты четвертого актерско-режиссерского курса института сценических искусств (РГИСИ), мастерская народного артиста РФ С. Я. Спивака, утверждающего, что в театре «нужно не развлекать, а увлекать». Поэтому и является его театр одним из лучших, наравне с додинским театром Европы, драматических театров города. Действительно, и сюжеты миниатюр, и искренняя, чуткая игра молодых артистов увлекают, завораживают, заставляют смеяться и плакать. Вслед за Шукшиным С. Спивак не оставляет своему зрителю права на отстраненность. Если шукшинский герои порой только в первые минуты знакомства предстает перед читателем чудаком с душой нараспашку, а затем приобретает и другие грани, то чудак Спивака – моральный ориентир для человека XX века! Семен Яковлевич считает, что «корни прозы Шукшина лежат и в творчестве Достоевского, и в прозе Булгакова, и в произведениях Толстого. О простых вещах сложно говорить, а Шукшин говорит. Он, как и вся русская литература, смотрит на человека через перемены, через цикличность».

В спектакле разыгрываются восемь шукшинских рассказов о хороших людях из еще в общем-то недавнего (для актеров, конечно, далекого) советского прошлого, и в то же время темы-то вечные, герои – светлые души – верны себе, современной молодежи можно поучиться у них, как любить, прощать, а также терпению и совестливости. Тема Любви – главная в спектакле, и она у персонажей разная. Ожившие шукшинские герои настоящие, любящие жизнь. Всесторонние таланты артистов, которые и спеть могут, и на аккордеоне сыграть, и акробатический трюк выполнить, восхищают. В спектакле нет модных ныне технических приемов, попытки осовременить героев или подключить критику современной жизни. Особенно хочется отметить игру следующих актеров (каждый из них занят в двух миниатюрах), которые показывают себя, выходя на сцену, разноплановыми мастерами, для которых перевоплощение – естественный процесс: Василина Кириллова («Светлые души» – Нюся, «Кукушкины слезки» – Нина), Дмитрий Бауман («Степка» – главная роль, «Хозяин бани и огорода» – Иван, сосед), Гарий Князев («Думы» – Матвей Иванович, «Ваня, ты как здесь?» – режиссер). С блеском сыграл отрицательных персонажей Владислав Бургард (Михайло – «Светлые души», Николай – «Хозяин дома и огорода»), Мария Вершинина, у которой, думаю, большое актерское будущее, в роли немой сестры Степки, сбежавшего с зоны за три месяца до освобождения («мне снится наша деревня», – говорит он милиционеру – актеру Егору Матве), была бесподобна, многие зрители в зале не скрывали слез. Также были блистательны Александр Тихановский и Мария Величко в ролях Сергея и Клавдии («Сапожки»), необычайно красивые Ефим Чайка и Евгения Чураева в ролях Николая Петровича и Евы («Чередниченко и цирк»), Руслан Бальбуциев в роли Проньки и Светлана Стуликова в роли ассистента режиссера («Ваня, ты как здесь?»), за игрой которой мне было интересно наблюдать вдвойне: когда-то я была знакома с ее отцом – Леонидом Стуликовым, автором-исполнителем замечательных песен, в частности, гимна «Наш Зенит», и футболистом.

Замечу, что рассказы, выбранные С. Спиваком для постановки, почти не совпадают с инсценированными произведениями вышеназванных театров города, разве что миниатюра «Думы» есть в спектакле театра «На Васильевском», а «Сапожки» – в театре «Комедианты».

В общем, рассказы В. Шукшина в постановке С. Спивака сплелись в единую историю о целостности человека. Сегодня люди тоскуют по теплу, возникающему при живом человеческом общении. Молодые артисты еще раз доказали нам, зрителям, что боли, а подчас и горечи в шукшинских миниатюрах не меньше, чем смешного, они глубоки и философичны.

Хотелось бы сказать и о замечательном мини-концерте-прологе («живом»!) к спектаклю, мостике между веком XXI и 60–70 гг. XX века, где прозвучали культовые рок-песни 90-х – начала 2000-х гг., создавшие определенное настроение, а потом в ходе спектакля артисты великолепно исполняли знаменитые песни советских композиторов, одна «Одинокая гармонь» чего стоит!

Сценографом в составе декорации предусмотрен большой экран, и хотя Семен Спивак скептично относится к видеопроекции, в «Обыкновенных чудиках» видеоряд удачно вписался в канву постановки.

Снегурочка. Стихи
Елена Галиаскарова

По мотивам одноименной оперы Николая Римского-Корсакова

 
В королевстве зимы коротает Снегурочка век,
Холодны ее руки и плечи белы, будто снег.
Вспоминает о Леле порой, выходя на крыльцо,
Ледяная улыбка на миг озаряет лицо:
 
 
«Лель давно не смеется и песенки петь перестал —
Мрачный взор полон тайны, молчанье сковало уста;
Не сплетает венков, не зовет больше девушек в круг —
Его сердце в плену у ветров и порывистых вьюг,
Очерствело, застыло и стало холодным как лед.
Зря не ждите, подружки, он к вам никогда не придет!
Мне поведала тайну царица ветров и снегов,
Что любовь Леля – фея с далеких, чужих берегов.
Словно дикий койот, он ночами глядит на луну.
Пусть страдает теперь, поделом – так и надо ему!»
 
 
Величавые ели ветвями склонились к земле,
И растаял весь замок в холодной полуночной мгле.
В мире сказок и снов время словно замедлило бег.
В королевстве зимы коротала Снегурочка век…
 

Место счастья. Зарисовка
Андрей Демьяненко

Одно из главных мест моей жизни – Малая Морская 16. В подворотню, и направо, вниз, в подвал. Сейчас я, наверное, смогу вспомнить даже трещины на стенах в этом помещении. Но более всего вспоминаешь людей. Это было огромное количество хороших, добрых людей. Людей ярких, веселых.

Ведь это был театр. Когда ты с театром знакомишься, это праздник. Спектакль – это особое действо. Особое таинство. Но когда ты становишься частью таинства, появляется в нечто новое внутри. Представление закулисья, ничуть не хуже путешествия по Зазеркалью. Это не стало для меня обыденностью. Магия осталась магией.

Спектаклей грустных не было. Ведь это был «Приют комедианта». Если бы это было убежище пессимиста, наверное, я был бы другим человеком. Юмор, смех, много поэзии. Была грусть, но она была невесомой и легко исчезающей. Несмотря на то, что в подвале почти не было света – через толстенные мутные стеклянные блоки дневному свету проникать было сложно, этот подвал кажется одним из ярчайших пятен моей жизни.

Я работал монтировщиком, и часто спектакли игрались в «черном кабинете». Это значит, что стены занавешивались черным бархатом, на пол прибивался черный половик. Потолок, как вы понимаете, и так был черным. На контрасте любое белое пятно, подсвеченное прожектором казалось, ослепительным.

Сцены из спектаклей, разговоры с друзьями, знакомства, музыка, вбитые и выдернутые гвозди, тексты написанные здесь, «выставление света», ряд можно продолжать, за каждым словом – образ.

Я помню известие о первой публикации. Радость переполняла меня, я прыгал и смеялся, не боясь зацепить низкий потолок. Возможно, я даже ударился головой. Но фейерверк искр из глаз сделал этот праздник еще значимее.

Можно вспомнить признание в любви женщины. Это было на Дворцовой. Она стояла на цыпочках и заглядывала мне в глаза. В этом вечере было немного света. Но он был очень ярким. Я молчал. Она сказала только этих три слова и тоже молчала. Зачем я молчал тогда?

Небольшой дворик на Кондратьевском проспекте за зданием школы – корпусом Физико-механического техникума. Весенний день. Цветет сирень. Мои одногруппники режутся в секу. Я не помню разговоров. Я помню Андрюха показывает удары невидимому сопернику. Он взбегает по стволу тополя, переворачивается через голову и встает на ноги. Это нереально. Какой-то фильм. Я верчу в пальцах веточку сирени и смотрю на тебя. Ты необыкновенна…

Угол Луначарского и Гражданского. Первое приобретенное жилье в номом доме. Красная церковь в окнах. Как праздничный флаг.

«Парнас». Промышленная зона за Проспектом Просвещения. Недалеко от Домостроительной улицы асфальтовое производство. Там столько счастья! Как дыма из трубы завода, когда начинаешь или заканчиваешь делать асфальт. Когда ты несколько дней провозился над устройством собирая и подключая его и вот нажимаешь кнопку пуска. Ты чувствуешь легкую вибрацию механической жизни. Это и твоя вибрация.

Я не помню плохого. Приятнее помнить хорошее.

На Парнасе быстрее всего в городе зацветает по весне мать-и-мачеха. Там много цветения, там много счастья.

Но все-таки – Малая Морская. Еще не так давно – улица Гоголя. Еще люди оговариваются по привычке, не освоившись.

Малая Морская, 16.

Через подворотню направо. Там были два небольших навесика. Несколько ступенек под навесики, вниз. В подвал.

Что там сейчас? Я не знаю.

Я знаю, что здесь было.

Тогда театр поселился в моей жизни навсегда.

Сейчас я расшвыриваю этот театр вокруг себя, как серпантин, как конфетти.

И театр не кончается. Он приумножается. Как и ощущение счастья.

Ода театру. Стихи
Татьяна Егорова

 
Мы юными тогда с тобою были,
Сидели на галерке мы не раз.
Рецептер, Лебедев, Басилашвили,
Трофимов, Юрский потрясали нас.
 
 
О, сколько впечатлений обещали
И пищи для души и для ума
Мольер, и Амадеус, и Мещане,
И Ревизор, и Горе от ума!
 
 
Любовью, состраданием и верой,
Дыханьем общим наполнялся зал:
Ведь Лебедев, играя Холстомера,
Нам сердце бескорыстно отдавал.
 
 
С восторгом мы на Стржельчика смотрели,
Игре неподражаемой дивясь.
Сегодня он – завистливый Сальери,
А завтра он уже – грузинский князь.
 
 
И нынче нам с тобой взгрустнулось снова,
Так вспомним тех, кого уж с нами нет:
Шарко, и Копеляна, и Лаврова —
И всех, кто ведал творчества секрет.
 
 
Театр! ты даровал душе так много;
В года застоя был, как солнца луч.
Тебя создал великий Товстоногов,
Но и теперь наш БДТ могуч!
 

Во славу оперетты. Стихи
Елена Елагина

 
Жизнь к финалу имеет в виду оперетту,
Потому что ресурса трагедии нету:
Состраданье исчерпано, силы не те,
Чтобы плакать и зубы сжимать в темноте.
 
 
То ли дело небесные эти рулады,
То ли дело беспечные эти наряды,
В панталонах дурацкие эти прыжки —
Ни намека, ни тени предвечной тоски.
 
 
Герцогини мужьям изменяют ретиво,
Чайки крыльями машут на фоне залива,
Мистер Икс на качелях о счастье поет,
Избавляя поклонниц от гнета забот.
 
 
Пенсионные книжки припрятаны дома,
Как сладка музыкальная эта истома,
Как прекрасен из чахлой сирени букет,
Как с соседками делишь груз прожитых лет!
 
 
И к биноклю прильнув, бонвиван-старикан
Тщится видеть стриптиз сквозь невинный канкан.
 

Малле и Раулю

 
Чтоб только имя повторять,
Чтоб только видеть это слово,
Его жене писать готова,
И всем подряд – писать, писать,
Рассказывать, перечислять
Их быта милые приметы,
Им – поздравленья и приветы,
А детям их – конфеты слать.
На той, невидимой орбите,
Вращаться, глазу не видна,
Забыв о том, что есть своя
Судьба и жизнь, что по наитью,
Что ощупью, что кое-как
Ползу – к закату жизнь клонится —
По ней… Нельзя мне ошибиться
И оступиться мне нельзя никак.
Все это так. Ау, Жар-птица!
Махни крылом и потеряй
Свое перо, и будь свободна,
Как жарко в августовской, звездной
Ночи горит оно, давай,
Давай не будем повторяться,
Пусть с ездоком велосипед
Один катит, мне не угнаться,
Мне время заслоняет след
И свет. Не видно поворота,
Судьба слепит огнями встречных фар,
О, королевская охота
Судьбы – и я мишень? Кошмар!
Как маска зайца надоела!
Кем стать? Какое выбрать тело?
В какую шляпу то перо воткнуть?
И руки жжет оно, да бросить трудно.
Что ж, переставим что-нибудь:
Дохни ледком октябрьское утро,
Приди, чтоб мне успокоенье дать.
Ни дать, ни взять, я полоумна.
Летит стрела, рукой бесшумной
Запущена. Беги за ней, Зенон!
Я не бегу. Проигран мною кон.
Но счастье в том, чтоб проиграть,
Чтоб проиграть всю пьесу эту.
Молчи, суфлер, твои советы
Мне ни к чему, начнем опять,
Все день за днем, все слово в слово,
Я ко всему опять готова —
Чтоб только имя повторять!
 
 
Три действия рассказывать о нем.
В отъезде он, да должен бы вернуться.
Не позволять антракту затянуться,
Затем, чтоб в зрителях не утихал подъем.
Ну, а финал… А что финал? Не в нем
Наш катарсис и наше утешенье.
В стремленьи, друг мой, в искреннем стремленьи,
А с прочим – обойдемся, обождем.
 

Под маской шелкопряда. Статья
Анастасия Ефимова

Ля. С этой ноты начинается обозначение нотного ряда на латинице. Это эталон для настройки музыкальных инструментов.

Ля-до-ми. С этого аккорда начинается моя любимая песня. Ля, три клавиши вправо, до, еще четыре клавиши вправо, ми… Просто, не правда ли? Никаких знаков альтерации, норовящих сбить вас с толку. Только три «чистые» ноты и легкая грусть, сквозящая между двух терций. И если говорить о любимой истории, появившейся около века назад, то непременно в минорной тональности и непременно с ноты ля.

Стрелка часов, окончательно выбившись из сил, с трудом доползла до шести Перед выходом стоило учесть, что под конец дня даже у часов нет желания работать. Время плавилось, словно циферблат на картине Дали. До начала мюзикла – целая вечность, а мы уже вышли на «Горьковской».

Ноябрь встретил нас у самого выхода и, любезно укутав в теплые сумерки, проводил до дверей «Мюзик-Холла». Порывистый ветер гулял по парку и, отвлекаясь на его бархатный шепот, я не успела понять, куда мы пришли.

Отчего случилось так, что я никогда не чувствовала тягу к мюзиклам? Выбирая театральную постановку, я всегда отдавала предпочтение спектаклю или балету. Теперь ответ для меня очевиден: оттого, что я никогда не видела мюзиклы на сцене, а смотрела их только в записи.

В тот день я еще не знала, что раз и навсегда полюблю мюзиклы. Мы остановились на небольшой площади, чтобы рассмотреть здание театра. Одной рукой держась за горизонт, другой – солнце скрадывало очертания предметов, и у театра вместо ожидаемых афиш мне в лицо заглянул древний ящер. Тирекс? Нет, меньше. Кто-то из родственников раптора застыл на каменной глыбе и, присев на сильных пружинистых ногах, раскрыл вытянутую пасть в жуткой улыбке.

Он буравил меня взглядом. Острым пронзающим взглядом, достойным когтей на его коротких лапах. Наверняка мы смотрели бы друг на друга вплоть до начала мюзикла, если не до его окончания, но мама никогда не позволила бы этому случиться.

Три рубиновые надписи сверкнули во мраке, и темнота взъерошенной кошкой отступила в глубины Александровского парка. Мягкое свечение «Мюзик-Холла» ненавязчиво приглашало зайти внутрь, и, увидев красные буквы, слегка наклонившие головы, будто швейцар в почтительном поклоне, мы поднялись по ступеням.

Снаружи «Мюзик-Холл» напомнил мне джазовый ресторан: яркая вывеска цвета раскаленного металла, размашистая надпись в узнаваемом стиле модерн и темные двери с едва видимым светом. В мерцании алеющих букв я слышала музыку, то ли свинг, то ли бибоп, но, похоже, кроме меня, никто ее больше не замечал.

Разумеется, внутри «Мюзик-Холла» узкую сцену не окружала стайка накрытых столиков, и прожектор не выхватывал одинокого пианиста, импровизирующего блюз. Обычное театральное фойе с гардеробом и теплые круглые лампы. Вот только музыка, слышимая мною еще с улицы и выглядывающая из окна, словно любопытный ребенок, никуда не исчезла. Она бродила на цыпочках вдоль длинных зеркал и, пританцовывая, кружилась между мраморных колонн.

Невидимый обитатель.

Душа «Мюзик-Холла».

– Куда ты торопишься? – спросила меня мама. – Давай все осмотрим.

Но музыка тянула меня за руку, и необъяснимое беспокойство накрывало меня с головой, подобно волнам шопеновского этюда. Конечно же, спектакль не могли начать раньше, однако учащенное дыхание, исходившее от стен, передавалось и мне, подгоняя в самое сердце театра – в зал, поближе к сцене.

Итак, мой первый мюзикл.

Загадочно улыбнувшись, свет скрылся за тяжелым занавесом, и вперед выступила она – хозяйка «Мюзик-Холла». Оставшись неузнанной в коридорах театра, она не нуждалась в представлении здесь, меж двух кулис. Ее голос переливался пайетками на платьях актрис, звучал в ритме шагов, вибрировал в мужском баритоне и сладко струился в женском сопрано.

Восхитительная.

Мощная.

Бессмертная.

Мое внимание было приковано только к ней, пока кто-то невзначай не произнес это таинственное имя – Гэтсби.

Слово ударило мне в лицо, как штормовой ветер на берегу Финского залива, и, ослепленная красотой радушной хозяйки, я вновь обрела зрение.

Мгла нефтяным пятном растекалась по сцене и капала в зал тягучей вязкой жидкостью. Реквизит плавился от страшной духоты. Воздуха стало нещадно мало, как бывает в запыленном подвале заброшенного дома. Я уже видела эту черную дыру, вобравшую в себя пламя человеческой жизни, но в прошлый раз она затравленно глядела на меня, не в силах перешагнуть страницу книги, а теперь разрасталась наяву, прикасаясь холодными липкими пальцами.

Из глубины расползающейся чернильной лужи меня ужалили два глаза. Бесцветные, как и все вокруг, замершее среди пыли и грязи. Ни головы, ни лица. Только глаза, очерченные ровными овалами от очков. Это не глаза доктора Эклберга. Это глаза чернильной лужи.

Зазвенела натянутая струна. Раз, и обсидиановая бусина скатилась вниз, уступив место следующей. Омерзительное логово растаяло кошмарным сном, и его ядовитые испарения затерялись среди роскоши богатого особняка. И тут появился он…

Молодой, щеголеватый, непонятный и непонятый.

«Всего лишь актер, играющий Гэтсби», – скажете вы.

Но нет! Нет! Это лицо я видела сквозь строки Фицджеральда, этот голос слышала в шелесте страниц. Настоящий Гэтсби! Настоящий!

Сердце колотилось, как безумное. Оно никогда не ошибается.

Разве можно спутать столь красивую наружность с чьей-либо еще? Спокойные черты лица, правильные и даже немного женские. Льняные волосы, уложенные тщательнее, чем у юной кокетки. Ласковая улыбка, понимающая и подбадривающая вас, словно глоток воды в жаркий полдень. И глаза… Через глубину его магических глаз пробивались лучи другого солнца, но увидеть мир, освещаемый им мог один только Гэтсби.

Никакой ошибки. Я не обозналась. Человек, ходивший по сцене, уже встречался мне. За дверью переплета.

Вот Гэтсби знакомится с Ником. Вот они веселятся в Нью-Йорке. Сюжет не спешит, и герои медленно идут по проторенной для них дороге.

Слеза царапнула по щеке. Дыхание сбилось от летающей пыли. Задник пронзали мертвые глаза, прячущиеся под слоем ткани. Ткани, что давным-давно соткали мойры из тонких прозрачных нитей.

Неужели история повторится снова, и занавес опустится под минорные аккорды? И как бы мне ни хотелось услышать в конце радостные ноты, путеводная нить приведет к эпилогу книги.

Шелкопряд давно сделал свою работу. Теперь актеры должны сделать свою. И мне известно, что, как только история будет рассказана, я не смогу сдержать рыданий. Так было и так будет. Но раз за разом я готова приходить и плакать, глядя на актеров, прячущихся под масками, ведь ткань, сотканная шелкопрядом из нитей их судеб, поистине прекрасна.