Читать книгу "Фанданго-Аэлита. Секрет 2025"

– А еще забылось, – вставляет Сита, – но у киргизов до сих пор есть легенда о двух братьях Хане и Тенгри, охраняющих горы Киргизии от злых духов. Хан и Тенгри – духи-стражи – белые барсы без пятен и очень крупные. Ак-илбирс, называем мы их.

– Здорово. Такого я еще не слышал. Два брата смотрят друг на друга через ледник.

Переглядываюсь с Ситой, улыбаюсь альпинисту:

– Быстро схватываешь. Именно так гласит легенда.

– Спасибо, Юрий Сергеевич.

– Да не за что.

Уходим, оставив парня разглядывать величественный пик Тенгри.

Возле вертолета вижу команду из Чехии, и издалека радостные крики:

– Юрка, привет!

Ускоряю шаги, это же – мои чехи! Так прозвали команду, которой пришлось ночевать у меня в подъезде в спальных мешках прямо на лестничной клетке. Потому что я ошибся со временем прилета и ждал их в аэропорту, а они меня – дома у закрытой двери. Не растерялись, достали мешки и легли спать. Приезжаю под утро и вижу картину маслом: подъезд, четыре спальника, костерка не хватает.

Обнимаемся с жизнерадостными чехами, они уже знают, что я закрыл маршрут, но смеются вместо того, чтобы расстраиваться.

Ловлю себя на мысли, что смеюсь со вчерашнего вечера. Смеюсь, чтобы заглушить тревогу и чувство неминуемой потери, которое гонит меня в горы. Там что-то совсем нехорошее происходит.

Пока комендант лагеря размещает чехов, собираюсь и ухожу. Но за крайними палатками меня нагоняет Женька.

– Юр, осторожнее там. Говорят, странные тени видели. Бык не бык… Что-то рогатое. А еще следы, такие как возле поляков. Весь лагерь об ак-илбирсе говорит. Я б списал на галлюцинации, если б не у всех одно и то же. И это… прости, что взъелся на тебя. Я не знал, просто увидев вас с Аленкой вместе, вспылил. Не поверил. И…

Протягиваю ему руку, он ее крепко сжимает. Говорю в ответ:

– Я рад, что ты нашел силы поверить. Но кто тебе сказал?

– Сита. Он не спал, оказывается, в ту ночь. Вчера в баре разговорились. Он мне все рассказал.

Сита… Теплое чувство благодарности разливается в груди. А Женька вдруг сгребает меня в охапку и хлопает по спине:

– Черт везучий, иди и разберись, что там происходит. Когда ждать тебя назад?

– Послезавтра к вечеру. Я взял рацию, но если что… Ищите меня ниже Важа Пшавела. Я выше не пойду.

– Хорошо, барс. Иди. Я буду ждать тебя здесь, как в тот день, когда ты первый раз спустился к людям с Хан-Тенгри.

Вздрагиваю и смотрю в голубые Женькины глаза. Он тепло улыбается. Знает? Понял? Или просто так вырвалось под наплывом чувств? Не спрашиваю, киваю и ухожу по леднику на юг, к Победе.

– II -

Миную пустующий лагерь номер один и иду по льду Дикого. Здесь меня уже не видно. Останавливаюсь, оглядываясь на долину. Могучие хребты Тенгри-Таг и Кокшаал-Тау смотрят друг на друга через ледник. Захватывающая дух панорама безмолвного величия. Тишина. Яркое солнце. Ветер молчит. Горы ждут меня. Чувствую, как соскучился Хан. Я – не меньше. Ненужный рюкзак, теплую куртку и снаряжение скинул возле крайней палатки. Найдут их там, конечно, в случае чего. Испугаются: вещи тут, а человека нет. Но я постараюсь, чтобы «чего» не случилось. Жду ответа от горы, но она молчит. Что же происходит? У меня дома – на Хан-Тенгри – все тихо и спокойно. Почему же брат молчит? Какое-то чужое движение, незнакомое, опасное и темное. Скользит в трещинах, ползет змеей вдоль троп. Мерзкий чужак, что тебе нужно в моих горах?

Смотрю на вершину Хан-Тенгри, пирамидой врезающуюся в небо, шепчу ее имя, ее настоящее имя, и свет солнца проходит сквозь меня, уничтожая мою тень. Теперь я свободен и не связан человеческим телом. Слышу тоскливый зов брата с вершины Победы. Белым барсом мчусь вверх, не оставляя следов, перемахивая через расщелины и пропасти, замечая следы людей на диких тропах, ощущая опасность и тревогу, и чужой недобрый взгляд.

Пещера под пиком Важа Пшавела. О ней люди не знают. Она под толстым слоем вечного льда, прохожу сквозь него в синие чертоги брата:

– Хан!

Он лежит, не двигаясь, большой белый барс без пятен, с темными подушечками лап. Точно такой, как я.

– Брат? – осторожно подхожу ближе, перешагивая через красные пятна крови, такие яркие на светлом льду. Трогаю лапой бок Хана, чувствую, что он пока жив.

Брат приподнимает голову, и два синих глаза вспыхивают на белой морде:

– Ты пришел, Тенгри? Хорошо. Я думал, люди не отпустят тебя. Думал, не дождусь и уйду один. Зря мы их пустили сюда, брат.

Сажусь человеком в белых одеждах рядом с ним и глажу по голове:

– Кто это сделал с тобой?

– Бык. Он пришел за людьми. Это они его привели! – Хан рычит, и горы вздрагивают, с Дикого падает лавина, над пиками взмывают вверх облака, вскипает вода под ледником.

– Спокойно, Хан. Люди не водятся с духами. Они в них не очень-то верят.

Брат переворачивается на спину, лапами вверх, вижу рваную рану на его боку. Пропоротую чем-то острым грудь, перебитую лапу. И не могу в это поверить. Духи неуязвимы и бессмертны. Он читает мои мысли, медленно принимает облик человека и мысленно отвечает:

– Мы не справились. Нас послали охранять горы. Ты помнишь, брат? Белый мир, такой тихий, такой прекрасный. Тысячи лет мы стерегли его покой. Но пришли люди, с веревками, крючками, ледорубами. Полезли на священные высоты. Шумят, гадят кругом, мусорят. Мерзкие, мерзкие создания. А за ними пришли их мерзкие низинные духи, что вьются рядом с ними и питаются их отбросами. Давай сбросим их всех? Зачем ты уговорил меня помогать им? – глаза брата тускнеют, лицо становится прозрачным, чуть слышно шевелит губами. – Я ухожу. Прощай. Я вижу твои мысли, ты будешь драться за них. Быка не победить. Он тут и там… сразу.

Хан рассыпается на сверкающие искорки и исчезает. Закрываю глаза и сдерживаю крик, что рвется из груди. Там внизу десятки людей, нельзя кричать, горы убьют их. Нельзя. Сжимаюсь в комок и молча кричу, беззвучно. Гора вздрагивает, глыбы снега падают с вершины. Ушел брат. Но я знаю: не удержит смерть бессмертного духа, не бывать такому.

Надо спросить у гор, что тут произошло. У снега и камней. У вечного льда. Пусть расскажут. Выхожу из пещеры сквозь ледовую завесу, взлетаю в несколько прыжков на пик. Осматриваю свой дом за облаками. Спрашиваю. Скалы и льды вздыхают, отвечают, отдают свои тайны. И я вижу, что здесь произошло.

Двуногий черный бык пришел не так давно. Пришел вслед за людьми. Издалека. Рыскает по горе, брат его останавливает, но бык не слушает, отмахивается и переходит из мира духов в мир людей. Шатается по склонам, рогами-кинжалами веревки рвет, сталкивает камни и ледовые карнизы на восходителей, мерзко ухмыляется. Вызывает темные тучи и холодные ветра. Что за тварь?

Брат несколько раз перехватывает его, сражаются, но бык легко переходит из мира в мир и нападает там и там. Вот о чем говорил Хан! И вот почему он погиб. Переходя в мир людей, мы становимся такими же уязвимыми, как они. И такими же слабыми. Теряем часть своих способностей, пока снова не возвращаемся в мир духов. А брат отдал свою силу, всю до капли, едва хватило добраться до логова.

Задумываюсь. Внимательно смотрю вокруг. Чужака нигде нет. Тишина, и где-то очень тихо кто-то зовет меня. Осматриваю поток ледника и понимаю, почему поляки до сих пор в коме. Вот они, их жизни, сидят тут, вмерзшие в лед. Вчера Хан хотел их спасти, кинулся белой стрелой между быком и людьми, прикрыл своим телом, отдал силу, не дал замерзнуть… Ждал, пока я приду и найду их. Истекал кровью вместо того, чтобы перейти в мир духов и спастись. Не уберег тех, что вчера сорвались, не мог разорваться между ними. Не знал, кого же стоит охранять. А мне сказал, что у него все в порядке. Эх, брат!

Прыжком слетаю с карниза и несусь вниз в долину. Люди меня не видят, может, заметят, как поземка бежит по льду с исчезающим следом и только. Прихожу на наши вчерашние раскопки, теперь я знаю, откуда здесь столько крови, выдергиваю из небытия замерзшие души, они смотрят на меня детскими беспомощными глазами, не знают куда идти и что делать. Врата на небе не открылись, а тел для жизни рядом нет. Показываю им дорогу, они взмывают к вершинам и исчезают серебристыми полосками. Облегченно вздыхаю, знаю, что польские альпинисты теперь спасены. Кажется, с этим покончено, пора разыскать быка, где же он прячется?

Внезапно меня сбивает с ног, кувыркаюсь по снегу и вскакиваю. Черный дух навис надо мной, рога острые, как два гнутых меча. В глазах адское пламя. Неужто сам дьявол? Зачем пожаловал?

Отвечать не собирается. Нагибает голову и несется вперед. Подпрыгиваю в воздух, и острые рога проходят подо мной, а я уже вскочил на спину быка и вонзил клыки в его шею. Падаю на лед, быка нигде нет, лишь неясная тень скользит вдоль морены. Ушел в мир людей.

Странный он какой-то, этот бык. Рассматриваю его следы, пытаюсь разобраться в ощущениях, пока бык не вернулся. Боль в нем, обида, ярость. Нет, это не дьявол, это что-то другое. Совсем другое. Не древнее, что-то молодое и мстительное. Выскакивает на меня неожиданно сзади. Изворачиваюсь и кричу ему:

– Кто ты? И что тебе надо?

Пролетает мимо, тормозит на льду, катится и тут же разворачивается ко мне.

– Кто ты? – повторяю вопрос.

Тварь, кажется, немая, не отвечает, но останавливается и, нагнув голову, исподлобья смотрит на меня. Вижу его мысли. И невольно отступаю. Тысячи бычьих туш лежат передо мной до самого горизонта. Их принесли в жертву в честь праздника Гадхимаи у подножия нашего старшего брата – Джомолунгмы. Вспоминаю слова Беки об американском альпинисте, и головоломка складывается! Да, брат прав, за людьми пришел сюда бык. В слепой ярости мстил и уничтожал всех, кто был там. Преследовал от самых Гималаев. Но там, в Гималаях, ярость духов обрушилась не на тех людей. И здесь – тоже. Даже тот парнишка из интернета попал под эту слепую месть, а его и рядом не было в Непале. Пытаюсь быку объяснить, что альпинисты животных в жертву не приносят. Но он слишком недалек. Он – лишь дух животной ярости. Он не понимает. И не хочет понимать.

– Уходи. Это мой дом. Уходи.

Считает, что я заодно с теми, кто породил его. И кидается вперед. Катимся по льду, но все мои попытки свернуть ему шею бесполезны. Мы – духи. Мы неуязвимы. Он выскакивает в мир людей, исчезая у меня из-под лап, вижу теперь лишь его тень на гранях мира. Пытаюсь напасть на нее – бесполезно. Кувыркаюсь через голову и, став человеком, сразу ощущаю холод, идущий от ледника – тонкий свитер не спасает. Бык и здесь лишь тень, скользящая вдоль расщелин. Ну, породили тварь своими обрядами!

Черная тень идет на меня в атаку, хватаю его за рога, они осязаемы! Руки сжимают толстые костистые изгибы снизу, там, где нет острых лезвий. Заворачиваю ему голову, слышу треск, бык вырвался, и острый рог прошел в миллиметре от моего бока, отпрыгиваю и по барсьей привычке взлетаю на спину быку. Катимся по снегу, тварь исчезает из моих рук, уйдя снова в мир духов. Да как же с ним справиться?

Бык делает то, что я не смогу никогда. Он атакует мою тень в мире духов, и я здесь, в мире людей, падаю от удара. Если он попадет в меня рогом, мне конец. Вскакиваю, на грани восприятия чувствую, что он где-то рядом, прыгаю как безумный из стороны в сторону – нет, долго я так не протяну. Резкая боль пронзила плечо, отлетаю в сторону, и красные брызги покрывают снег вокруг. На руке рваная рана, перед глазами неясная рогатая тень, кувыркаюсь через спину, и вот мы оба – раненый барс и черный бык – стоим друг пред другом в мире духов. И я вижу кое-что: у быка обломан рог. Мне удалось это. Усмехаюсь, он, кажется, тоже устал. Мычит, нагибает голову и идет в атаку; отпрыгиваю, кувыркаюсь и падаю на черную тень уже в мире людей. Падаю барсом. Вгрызаюсь в черную шею, победа близка, но… он ускользнул, каким-то образом полностью уйдя в мир духов. Оглядываюсь по сторонам, рычу, хвост разметает снег, быка нигде нет. Если он сейчас кинется на меня там, я обречен.

В небе блестит яркий сполох. И рядом в снег падает что-то стремительное. В тот же миг я вижу черную тень, но слишком поздно – лезвие рога сверкает на солнце, успеваю только вскинуть лапу для удара и… Белая молния сверкает меж двух миров, сбивает быка в сторону. Не раздумывая, кидаюсь на черную тварь и ударом здоровой лапы сворачиваю бычью шею здесь в мире людей. Пока неожиданный помощник держит его сразу в двух мирах. Под тушей появляется мой брат Хан, улыбка на застывшем лице, кровь на снегу и белом свитере. Он снова ранен. Не удержала тебя смерть в первый раз, не удержит и во второй! Я не позволю. Не отдам на этот раз.

Сталкиваю тушу быка в сторону, и она красным туманом исчезает из обоих миров. Поднимаюсь на задние лапы и становлюсь человеком.

– Хан?! – склоняюсь над братом, ощущаю его дыхание.

Поднимаю на руки. Хан сделал то, что делал всегда: встал между опасностью и жертвой, принял удар острого лезвия на себя. Вернулся с удвоенной силой, чтобы помочь мне. Не ощущаю его тяжести. Иду с ним вниз по склону. Как мы тут оказались? Были же на леднике.

Иду слишком медленно, надо быстрее… Быстрее… Еще быстрее. Рыхлый снег вокруг, впереди лагерь номер один, но там нет людей. Мне никто не поможет. Я могу перекинуться в мир духов, но Хан не может, он без сознания. Пока очнется – умрет человеком. Снова умрет. Не хочу видеть это опять. Падаю в снег. Правую руку пронзает боль, я сгоряча забыл о ране, и она дала о себе знать.

Поднимаюсь, взваливаю брата на плечи и иду вниз.

Зеленые круги перед глазами, солнце слишком яркое. Снег пронзительно белый, пятна кругом. Кровь стучит в висках, иду к ярким куполам палаток, все странно шевелится в лагере. Кажется, я узнаю, что такое высокогорная галлюцинация. Трудно быть человеком. Усмехаюсь и упрямо шагаю дальше.

Из лагеря ко мне навстречу бегут люди. Реальные такие. Я всегда думал, что галлюцинации менее зрелищные. А тут всё как настоящее: Женька, Сита, Бека. О, Борис с Алексеем. Удивительно. Продолжаю шагать. Навстречу такому реальному видению.

– Юрка, живой! – Женька первым подбегает ко мне. – Мы не знали, что думать, когда твой рюкзак нашли!

Смотрю на него и медленно оседаю в снег. Осторожно снимаю брата с плеча. Ребята окружают меня, слышу встревоженные вопросы о лавинах, сошедших за последний час, красном тумане в горах и чудовищном рыке. Сита садится рядом и берет за плечо:

– Юра, да ты слышишь нас? – слегка встряхивает меня. – Кто это? Кого ты принес? Откуда? Там же на горе никого нет?

Не отвечаю ему. Медленно доходит, что ребята настоящие. Обвожу их взглядом, они оторопело смотрят на Хана, ничего не понимают. Мы с братом очень похожи, как и положено братьям. Тихо спрашиваю:

– Андреич с вами? – было бы слишком хорошо, если б и врач пришел.

– Нет, – Женька приседает на корточки рядом со мной, смотрит на разорванную окровавленную одежду Хана, осторожно отводит рукой в сторону обрывки одежды, рана ужасающая. Начальник не теряется:

– Носилки сюда, быстро!

И когда Борис с Алексеем бросаются назад в лагерь, он спрашивает:

– Кто это, Юра?

– Мой брат – Хан.

– Э? – Борода вопросительно смотрит на Ситу, Сита пожимает плечами и странно улыбается. Словно догадался о чем-то, но говорить не спешит.

Бека щурит глаза, тихо рассуждает:

– Если он – твой брат Хан, то… ты – Тенгри. Как такой может быть? Это – жомок, как по-русски жомок?

– Сказка, – нетерпеливо подсказывает Сита, и добавляет: – а Бека прав. Получается, что ты – горный дух. Да мы слепые были! Чуйка, погода всегда налаживается, лавины останавливаются, несчастья отступают…

– И я думать всегда, какой-такой Юрка странный, – Бека смотрит на меня с почтением, – дух гор… ак-илбирс, – и шепчет на киргизском полузабытые слова обращения.

Чувствую бекину веру, и от этого сам становлюсь сильнее, мощь гор поднимается от скал, бежит по венам, растекается по телу. На глазах у друзей рана на моем плече исчезает, кровавые пятна растворяются, и свитер сверкает первозданной белизной. Жаль не могу брата сейчас вылечить. Нет у меня таких способностей.

Ребята суеверно отступают на шаг. Сита сдерживает вздох, Бека испуганно замолкает. Женька вздрагивает, но не отодвигается, смотрит на меня пристально, как тогда на леднике, когда поляков откапывали:

– Мы вчера следы Хана видели?

– Да, он спас тех ребят.

– Угу, – Женька мычит что-то в бороду, затем неуверенно спрашивает: – твое настоящее имя – Тенгри, как в легенде?

Улыбаюсь в ответ.

Борода вглядывается, будто ищет ответы в моих глазах:

– Эх, Юрка, Юрка. Я всегда думал, что с тобой не так. С первой встречи на Хан-Тенгри думал, когда ты ниоткуда появился позади меня. Прямо из барсьих следов. Что ж ты столько лет молчал?

– А ты бы поверил?

– Наверное, – начальник встает, и резко командует: – быстро тащим Хана до площадки, некогда рассиживаться!

Ребята подхватывают Хана, хотят нести вниз, но уже подходят Борис с Алексеем, укладывают брата на носилки и несут в базовый лагерь.

Поднимаюсь на ноги, смотрю им в след. Женька останавливается, оборачивается:

– Ты остаешься? Брата куда? В Каракол?

– Нет. Брат без горы не может. Обработайте раны, окажите первую помощь. Он придет в себя, возьмет силу гор… Только не мешайте ему и верьте.

Борода молча кивает. Потом стоит несколько мгновений и шагает ко мне. Протягивает руку для прощания, я жму ее в ответ:

– Иди, барс. И возвращайся скорее. Сам знаешь, дел много. А что с маршрутом?

– Путь открыт. Можно подниматься. Хан разрешит.

– А ты?

– Я уже давно разрешил.

Улыбнувшись, отступаю от друга, и свет солнца проходит сквозь меня. А Женька остается смотреть, как легкая поземка заметает следы барса, убегающие к вершине.

Словарик:

Тенгри-Таг – горный хребет Тянь-Шаня; наивысшая точка хребта – пик Хан-Тенгри.

Ледовый поток – имеется ввиду крупнейший на Тянь-Шане ледник – Иныльчек.

Пик Хан-Тенгри – высота 6995 м. По последним данным – 7010 м, но считается, что это неточность из-за ледовой шапки.

Пик Победы – самый северный семитысячник мира. Высота 7439 м. Расположен в 16 км от Хан-Тенгри.

Албасты – злой дух. Встречается в легендах разных народов. У киргизов албасты приписываются «удушения» спящего человека, а так же разные необъяснимые происшествия.

Перевал Дикий – ледовый перевал между первым и вторым лагерем. Опасен частыми сходами лавин.

Ледник Звездочка – неофициальное название части ледника Южный Иныльчек, в месте его слияния с ледником Пика Дружбы.

Снежный Барс – звание в альпинизме. Дается за покорение пяти высочайших вершин СНГ, не путать со званием «снежный барс России».

Пик Важа Пшавела (западная Победа) – высота 6918 м., находится на классической трассе восхождения на Победу перед 6-м лагерем.

Гадхимаи – фестиваль Гадхимаи проходит раз в пять лет. Во время праздника приносятся в жертву тысячи крупных и мелких животных. В 2014 г. было забито 250000 буйволов в этот праздник.

Вершина К2 (Чогори) – высота 8 611 м. Вторая по высоте после Джомолунгмы, но по сложности восхождения намного труднее.

Землетрясение в Непале 2015 года – сильнейшее землетрясение за столетие, унесшее около 8000 жизней.

Ак-илбирс (кирг.) – дословно: белый барс. Синоним горного духа, символ свободы и красоты дикой природы Киргизстана.

Легенда 2. Духи слышат

Ещё вчера я не хотел этого дня. От всей души желал, чтобы его не было. Никогда. Как жаль, что нельзя вырвать день из жизни как листок календаря. Выкинуть – и никогда не вспоминать!

И вот, глядя в тёмный потолок, обречённо жду звонка. Настроение со вчерашнего дня ни на грамм не улучшилось. Наверняка, ночной кошмар виноват. Сон, в котором приснилась скала, похожая на меня. Памятник десятиметровой высоты, выточенный водой и ветром. Странный сон. Непонятный. Скала проступала сквозь туман неясными очертаниями, и надвигалась, словно хотела о чём-то предупредить. О чём?

Вчера уверенный мужской голос на чистом английском говорил, что им посоветовали обратиться ко мне. Им… семье шведского почётного консула. Гхе. Сегодня нужно с ними встречаться. Ну не может же сон иметь отношения к консулу!

Будильник молчит. Встаю, смотрю на телефон. До звонка ещё полчаса. Ну ладно, раньше, так раньше. За пятнадцать минут собираюсь и, завтракая, поглядываю в окно, за которым белой взвесью разлит туман, такой же, как в моём сне. Даже в предутренней мгле видно, насколько он плотный и непроглядный. Мир словно исчез, и настроение скатывается ещё ниже. Знаю, что в горах тумана не будет, там отличная погода, там солнце и снег, но ничего не могу сделать с проклятым шестым чувством, шепчущим, что сегодня надо отсидеться в норе. Позвонить и сказать, что я умер. Ну или лежу при смерти. Или меня похитили инопланетяне… С шестым чувством спорит дурацкое чувство долга. Кто его придумал? Оно всегда побеждает, и через сорок минут я стою в точке сбора совершенно один в густом тумане. Как тот самый ёжик.

Ну, так не бывает. Всегда есть те, кто приходит раньше, и где они? Ни Азы, ни Саньки… Погоды ждут, не иначе. В тумане появились два слабых жёлтых пятна, а вслед за ними вынырнула широченная морда лендровера с дипномерами. Шведы пунктуальны, чёрт бы их побрал. Здороваемся, знакомимся и понимаем, что ехать вслед за мной они в таком тумане не могут. Фары пробивают его на метр-полтора. Обсуждаем ситуацию с водителем, и тут консул вежливо так спрашивает, не могу ли я поехать с ними в машине в качестве штурмана? А у меня чешется язык сказать, чтобы лучше бы им пересесть в мой пассат, и тут из лендровера выскакивает дочь консула. Из-за которой весь сыр-бор. Она быстро что-то лопочет по-шведски отцу, идёт к моей машине и плюхается на переднее сиденье. Папенька неохотно улыбается и говорит, что так и быть, он отпустит её со мной в горы, но… с телохранителем. Да ладно, хоть с двумя телохранителями. В машине места много. Снова улыбаемся друг другу, жмём руки и расстаёмся с консулом.

До самой городской окраины ползём в тумане. Хельга молчалива, не разговаривает. Шкаф на заднем сиденье тоже молчит. Пытаюсь разговорить девушку – безрезультатно. Вообще-то думал, что мне предстоит ставить на лыжи подростка лет тринадцати-четырнадцати, а оказалось, что «нашей милой девочке» лет двадцать с небольшим, почти моя ровесница. Я года на три-четыре её старше, не больше. Это хорошо. Профиль красивый у неё, веснушки, что весной засияют. Незаметно улыбаюсь, смотря искоса на рыжие локоны и упрямо поджатые губы. В зелёных глазах что-то прячется. Таится. Бесконечная грусть и горечь. Что ж с тобой произошло? Папа – дипломат, мама – ухоженная красавица, это я заметил. Хотя она из машины так и не вышла, лишь вежливо кивнула через стекло. Заметно, что оба любят дочь. Так что же случилось? На этот вопрос, наверное, никогда не узнать ответа.

Дорога идёт резко в гору, у нас закладывает уши. Хельга трясёт головой. Говорю, чтоб сглотнула. И вот мы вырываемся из тумана, под ослепительное солнце. Лента дороги тёмным лезвием рассекает белую гряду гор, убегая в небо. Девушка удивлённо оглядывается по сторонам и видит, что туман стоит за нами мягкой стеной, как облако. Она открывает окно, высовывает голову на мороз:

– Невероятно! Тут действительно снег!

Улыбаюсь, обычная реакция новичков. В Бишкеке снегом не пахнет, и всякие заявления о лыжах лишь вызывают недоумение. Но стоит подняться в горы, и вот он – белый, искрящийся, нетронутый. Сверкает под синим небом, словно смеётся над удивлением горожан, вырвавшихся из серого города.

Уверенно жму на газ, дорога чистая и сухая, уносит нас всё выше в горы широкими дугами серпантинов. Тянутся по обе стороны белые плоские пригорки, недалеко от дороги торчит одинокий снеговик, словно автостопит. За нами тянется хвост из автомобилей лыжников, маршруток и пары туравтобусов. Сезон начался!

Добрались до базы часа за два. Решительно заявляю Хельге, чтоб она свой пуховик в машине оставила. У неё отличный лыжный костюм, не замёрзнет. Некогда будет. Удивляюсь, как это она не умеет на лыжах ходить, ведь Швеция не страдает отсутствием снега. Интереса, говорит, не было, плаванием увлекалась. Ну плавание, так плавание, тоже хорошо. На вопрос, а почему вдруг решила попробовать лыжи, ответа не дождался.

Идём от стоянки до начала трассы – к столбам канатной дороги. Хельга уверенно сворачивает к стартовой площадке. Но я, смеясь, показываю на «зелёную» гору. Здесь будешь учиться. Метров двести прекрасного, чистого, в меру крутого склона. Она отвечает, что хочет сразу туда, далеко. Куда рванула весёлая компания сноубордистов. Ну, будет время, и мы туда поедем. Но не сегодня.

На меня сзади налетает Аза, как всегда тараторит, спрашивает, встретился ли я со своими норвежцами? Поправляю и говорю, что встретился со шведами. Всё окей, спасибо за рекомендацию. Он хлопает меня по плечу, отвечает, что всегда пожалуйста, и, подхватив своих двух оболтусов-студентов, идёт к канатке.

Ритуал первого надевания лыжных ботинок. Недоумение на лице Хельги при их виде. И привычное ползание на четвереньках вокруг ученика с объяснениями – как закрепить, как застегнуть. Неуверенность и робкие вопросы, а точно ли это её размер?

Надели. Она в ужасе: почему не гнутся ноги? Объясняю:

– Чтобы спасти тебя от вывиха в лодыжке. Это гениальное изобретение. Ты оценишь, вот увидишь.

– Но в них невозможно ходить!

– В них и не надо ходить, в них катаются.

– Катаются? Окей.

– Итак, ты сегодня слушаешься только меня. И делаешь то, что я говорю. Понятно?

Она поднимает голову и совершенно по-детски доверчиво смотрит в глаза:

– Хорошо. Что дальше?

– Самодеятельностью и крутизной не занимаемся.

– Окей. А что сейчас, сэр?

Смеюсь и веду её вверх по склону. Сказал, к её бескрайнему удивлению, чтобы палки она оставила в покое. Учиться будем без них. Она пожимает плечами и без всякого энтузиазма неловко ковыляет за мной, что-то бормоча под нос. Молча несу лыжи, ибо по опыту знаю: заставь ученика подниматься сто метров «ёлочкой» – убьёшь всякое желание учиться. На буксировочную канатку отведу её чуть позже, когда научится на лыжах стоять. Останавливаемся, креплю ей лыжи, стоим поперёк горы, и не успеваю ничего сказать, как Хельга разворачивается вниз по склону, и лыжи убегают из-под неё:

– Падай!

Не знаю, послушалась она или нет, но в снег падает. Пытается встать, и лыжи опять уходят из-под неё.

– Лежи! – Иду к ней. – Я же сказал, ничего без моей команды не делать.

Девушка, жмурясь, смотрит на меня:

– Я буду целый день лежать, или руку дашь?

– Нет. Встанешь сама. Это часть урока. Лыжник должен уметь две вещи: падать и вставать. Поворачивай ноги поперёк склона. Так…

Шкаф-секьюрити услужливо подбегает с намерением поднять Хельгу. Не помню, как налетаю на него и сшибаю в снег:

– Нельзя!

Он ошалело смотрит, сжимает кулаки, демонстративно медленно поднимаясь. Задержав дыхание, чтобы унять гнев, спокойно говорю:

– Не вмешивайся в процесс. Она должна встать сама. Пойди-ка, посиди внизу под навесом. Там чай раздают всем и сало.

Он шумно пыхтит и тихо по-русски выдаёт:

– Ну знаешь… Только вздумай ещё раз…

– Вздумаю и не раз. Иди вниз. И не мешай работать.

– Хых. Консул узнает… кого нанял дочке в тренеры.

С недобрым видом он уходит от нас под гору к навесу кафе. Хельга, сидя на снегу, с интересом разглядывает меня, будто только что увидела.

– А ты – чокнутый.

– Я не чокнутый. Я – экстремал, это ещё хуже. Итак, ноги поперёк склона, корпус вперёд, лыжи передними концами друг к другу…

Она резво вскакивает и торжествующе восклицает:

– Я сделала это!

– Отлично. Итак, если чувствуешь, что тебя несёт, и ты не можешь это контролировать, падаешь на бок в снег. Давай. Падай сейчас.

Она падает, и я замечаю её улыбку. Хорошо, сделаем этот день для тебя весёлым. Она пытается встать, не получается, снова заваливается в снег и вдруг смеётся. Неподалёку собрались лыжники и наперебой дают советы. Добрые все. Наконец, отсмеявшись, она встаёт.

– Мы будем целый день падать и вставать?

– Нет, – опускаюсь перед ней на колени и подпираю лыжу рукой. – Разворачивайся внизу по склону. Не бойся. Я держу.

В её глазах мелькает недоверие, смешанное с ужасом:

– Я перееду тебя… Искалечу…

– Нет. Ты обещала слушаться, делай, что говорю.

Она неуверенно переставляет лыжи, расширившимися от страха глазами смотря на меня. Держу концы лыж и улыбаюсь:

– Всё хорошо?

– Да, – страх сменяется удивлением. – И что дальше?

– Ставим лыжи углом, или как говорят – плугом.

Объясняю ей эту забавную позу, и когда она со смехом сводит передние концы лыж, отпускаю её и отхожу в сторону.

– Я никуда не качусь?! Супер.

– Хорошо стоишь. Ноги расслабь. Обопрись голенью на ботинок, навались всем телом. Почувствуй, как они держат тебя, поверь в них. Отныне – они часть тебя. Твоё продолжение, твои новые конечности. Так, молодец, – Вижу, как пропадает скованность её фигуры, расслабляются плечи, и Хельга легко выдыхает, оглядываясь по сторонам. – Молодец, – повторяю ей. – Запомни, они не подведут. Если будешь падать, крепления раскроются и сохранят тебе ноги, отбросив лыжи. Понимаешь?

Она кивает, поглядывает искоса на меня и ожидает дальнейшей команды.

– Ну а теперь осмотрись. Ведь это – твой новый дом, который предстоит полюбить.

Девушка слегка улыбается и смотрит по сторонам: на исполосованный лыжнями склон; на убегающие вниз ступеньками крутые горы, занесённые снегом; и белое море облаков, накрывших город. Затем переводит взгляд на чудо-ботинки, что держат её, и снова улыбается.

– Теперь я поняла. Ты был прав, это – гениально.

– Именно. Ну, давай, концы лыж чуток разведи…

Она медленно скользит по склону вниз. Иду рядом, с удовольствием смотря на её довольное лицо. Не знаю чему больше рад: её улыбке или тому, что моё недоброе предчувствие разбилось о снежные вершины, вместе с глупым сном. Горы отбирают у людей дурные мысли и чувства. Никогда не видел на лыжной базе ни одного хмурого или обиженного лица. Вот и с Хельгой то же. Грусть из глаз исчезла вместе с горечью. Консул говорил вчера, что им посоветовали горы, а вот кто и зачем – не сказал, ушёл дипломатично от ответа. Психотерапия горными лыжами? Кто знает?

Проходит часа два, и Хельга уверенно делает правые повороты. С левыми выходит хуже. Я бегаю вокруг неё с наставлениями, подсказками и шутками. Кто-то с горы кричит ей, что повезло с лыжами: сами поворачивают, – и одобрительно поднимает палец вверх. Ну что ж, он почти прав. Карвинговые лыжи легко поворачивают, даже если плохо умеешь это делать. Но не лыжи делают человека лыжником, хотя всегда новичкам подбираю подходящий инвентарь. Учиться, так учиться; кататься, так кататься.

Ещё через час я не верю себе, втыкая на склоне лыжные палки в качестве указателей трассы. Не верю, что сегодня она сделает это. Да, у неё – дар. Какое, нафиг, плавание, когда она рождена для горных лыж? Я никогда не видел, чтобы новичок ставил лыжу на кант с таким мягким давлением и интуитивно входил в скользящий поворот, заданный радиусом лыжи. Так мягко и свободно, что я уже хотел прямо сейчас, не отходя от кассы, учить её динамичным резаным поворотам, где лыжник задаёт радиус, а не лыжа.