Текст книги "Сталин против Лубянки. Кровавые ночи 1937 года"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stalin-protiv-lubyanki-krovavye-nochi-1937-goda-81179.jpg)
Автор книги: Сергей Цыркун
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Ягода, при всех его гедонических наклонностях, оставался лучше, чем кто-либо, осведомлен о настроениях в обществе. Бывший секретарь Политбюро Б. Бажанов целую главу своих воспоминаний посвятил характеристике руководства ГПУ. По его свидетельству, Ягода в начале 20-х гг., еще будучи новым человеком в коллегии ГПУ, откровенничал в ЦК о своих методах работы с населением: «Кому охота умереть с голоду? Если ГПУ берет человека в оборот с намерением сделать из него своего информатора, как бы он ни сопротивлялся, он все равно в конце концов будет у нас в руках: уволим с работы, а на другую нигде не примут без секретного согласия наших органов. И в особенности, если у человека есть семья, жена, дети, он вынужден быстро капитулировать»[84]84
Бажанов Б. Указ. соч. – С. 210–211.
[Закрыть]. Этим Ягода хотел сказать, что, по сути дела, все слои советского общества снизу доверху буквально нашпигованы внештатными агентами ГПУ, как добровольными, так и принужденными к негласному сотрудничеству. И это не говоря уже о том, что ему удалось с приложением немалых усилий создать себе в стране репутацию неутомимого стража существующего режима. В письме М. Горькому от 18 марта 1933 г. он писал о себе в таких выражениях: «в этой борьбе я чувствую себя сейчас, как солдат на передовых линиях. Я, как цепной пес, лежу у ворот Республики и перегрызаю горло всем, кто поднимает руку на спокойствие Союза». Как же справиться с таким всеведущим и зубастым наркомом?
Хитрый Каганович, которому и было адресовано тревожное сталинское письмо, предложил ловкий выход: помочь Особому отделу НКВД в выявлении врагов и шпионов вплоть до выявления их в самом Особотделе. Ежов, креатура Кагановича, уже в январе 1936 г. стал подыскивать, кого бы ему «разоблачить». Подходящей кандидатурой показался Ю.И. Маковский, бывший резидент НКВД в Польше, ныне замначальника особотдела УНКВД по Омской области, незадолго до этого привлеченный к ответственности за растрату. Ссылаясь на информацию Коминтерна, Ежов объявил, что Маковский в Польше был перевербован и потребовал разработки его как двойного агента. 1 февраля Маковского этапировали в Москву. Ягода понимал, откуда ветер дует, и 3 февраля направил Сталину секретный доклад о том, что Маковский – растратчик, допустивший присвоение секретных фондов, но контрреволюционных связей не имел. 7 февраля Ежов подает свою докладную записку, где указывает, что дело в отношении Маковского ведут его бывшие сослуживцы по Особотделу, что может вызвать сомнения в объективности и полноте расследования. «Тов. Ягода не сообщает», утверждал Ежов, об основаниях подозревать Маковского в связях с польской разведкой. Ежов предлагал усилить контроль со стороны ЦК за ходом расследования этого и других дел в аппарате ГУГБ. Сталину именно это и требовалось85.
Так началось то, что Ягода называл «влезанием в дела НКВД» со стороны Ежова. Ежов ответил не менее метким словцом – он докладывал Сталину, что в ГУГБ «что-то пружинят», «смазывают» дела. Ягода попытался воспрепятствовать Ежову вмешиваться в следственные дела. Сталин позвонил Ягоде и предупредил: «Смотрите, морду набьем»[85]85
Стенограмма февральско-мартовского 1937 года Пленума ЦК ВКП(б). Утреннее заседание 3 марта.
[Закрыть]. Сталин блефовал: все члены советского правительства находились под постоянным «колпаком» НКВД, руководители этого ведомства в любой момент могли взять власть в свои руки. Но Ягода струсил. Ему казалось настолько незыблемым положение главы тайной полиции, он настолько привык к тому, что Сталин сквозь пальцы смотрит на его чудовищные растраты и кутежи, что ему не хотелось лезть в большую политику. Нарком решил ограничиться тем, что имел. Он не пошел против Сталина в тот момент, когда все мыслимые козыри были у него на руках. И этим погубил себя.
В то же время, как опытный интриган, он упорно, как говорят аппаратчики, держался за кресло. Почувствовав недоброжелательную интригу со стороны Ежова и стоящего за его спиною Кагановича, Ягода засуетился. 9 февраля он разослал всем республиканским наркомам внутренних дел, а также начальникам краевых и областных УНКВД директиву, требующую усилить репрессии против бывших оппозиционеров, ликвидировать без остатка «троцкистско-зиновьевское подполье». 25 марта 1936 г. он обращается с письмом к Сталину, предлагая провести массовые репрессии против «врагов народа» внесудебным порядком, тех же, кто будет «уличен» в участии в террористических организациях, провести через Военколлегию Верхсуда и поголовно расстрелять. Не дожидаясь ответа, уже 31 марта он рассылает по линии НКВД новую оперативную директиву, где поставил задачей «выявление, разоблачение и репрессирование всех троцкистов-двурушников»[86]86
Ильинский М. Указ. соч. – С. 384–386.
[Закрыть]. Вскоре стало набирать стремительные обороты целиком сфальсифицированное и провокационное дело Каменева – Зиновьева. Молчанов, собрав у себя расширенное совещание руководящих работников ГУГБ, объявил, что нарком поручил ему расследовать дело о заговоре с целью государственного переворота и о том, что в его распоряжение до конца следствия откомандированы ведущие работники из других отделов[87]87
Орлов А. Указ. соч. – С. 71–72.
[Закрыть].
Руководитель расследования инициативно ввел в число обвиняемых трех своих агентов (Ольберга, Фрица Давида и Бермана-Юрина), которым было обещано, что судить вместе с другими их будут только для виду, а после суда отправят на руководящую работу с новыми документами[88]88
Орлов А. Указ. соч. – С. 115.
[Закрыть]. Одним подследственным он грозил репрессиями против их семей, другим – тем, что в протоколе судебного заседания все равно запишут, что они во всем при знались. Тексты показаний мнимых «заговорщиков» готовил Миронов. К расследованию присоединились Волович, Гай и Слуцкий со своими подчиненными. Всем обвиняемым обещали жизнь, если они во всем признаются. Молчанов придумал новый способ допроса – следственный конвейер, когда следователи, сменяя друг друга, несколько суток подряд без перерыва допрашивали арестанта до полного изнеможения, пока не даст требуемых показаний. По свидетельству Кривицкого, продолжительность такого допроса могла достигать 90 часов[89]89
Кривицкий В. Указ. соч. – С. 215.
[Закрыть]. Но и перерывы между допросами не приносили облегчения. В тюремных камерах, где содержались политзаключенные, круглосуточно горел свет. Это препятствовало производству мелатонина – гормона, вырабатываемого человеческим мозгом только во сне, нехватка которого приводит к переутомляемости, бессоннице, депрессивному синдрому; его выработка зависит от условий освещенности, поэтому его называют «гормоном темноты». Человек, длительное время вынужденный спать при ярком свете, теряет волю к сопротивлению, становится вялым и подавленным.
На совещании следователей Молчанов заявил: «Я вам говорю это официально, от имени наркома: идите к своим подследственным и задайте им жару! Навалитесь на них и не слезайте с них до тех пор, пока они не станут сознаваться!»[90]90
Орлов А. Указ. соч. – С. 85.
[Закрыть]. Уже в мае в распоряжении Молчанова имелись признательные показания пятнадцати обвиняемых[91]91
Там же. – С. 93.
[Закрыть].
Летом 1936 г. Ежов представлял Сталину проекты резолюций ЦК, направленных на выявление скрытых троцкистов и изгнание их из аппарата госучреждений[92]92
Ильин А.С. Кадровая революция 1937 года // В сб.: Книга памяти жертв политических репрессий Красноярского края: Кн.1. – Красноярск: Издательские проекты, 2004.
[Закрыть]. О том, что к числу таких учреждений принадлежит и сам НКВД, его руководители до поры до времени не могли подумать и в страшном сне. При этом Ежов участвовал в проводимых Молчановым совещаниях в центральном аппарате НКВД. На словах он всячески поддерживал Молчанова и его мероприятия по расследуемому делу, на деле же внимательно следил за внутренними склоками среди руководства НКВД. Особое положение Молчанова вызывало недовольство и зависть остальных руководителей госбезопасности. На совещаниях говорили о том, что наиболее упорных подследственных, не желающих давать нужных показаний, он передавал работникам других отделов, временно командированным в его оперативное подчинение, а своим сотрудникам передавал тех обвиняемых, кто уже во всем признался. Ревниво относясь к своим инквизиторским «изобретениям», он запрещал их использовать другим, не менее рьяным карьеристам. «Методы такого рода, – поучал Молчанов, – могут применяться только в виде исключения по отношению к особо важным обвиняемым, да и то лишь по специальному разрешению товарища Ежова. А вам необходимо вести следствие так, чтобы арестованный ни на секунду не усомнился, что вы действительно считаете его виновным. Можете играть на его любви к семье, на специальном постановлении, касающемся детей, в общем, на чем хотите, но соглашаться с арестованным, что он лично не виновен, и такой ценой получать его признание – абсолютно недопустимо!»[93]93
Орлов А. Указ. соч. – С. 87.
[Закрыть] Подобная исключительность положения Молчанова крайне раздражала остальных. Эти вроде бы малозначительные аппаратные склоки, внимательно отслеживаемые Ежовым, впоследствии были им использованы, когда отчаянный фаталист Молчанов исчерпал милости Фортуны.
Молчанов понимал не хуже других, какую игру задумал против него Ежов. Он и его помощник И.В. Штейн начали скрывать от Ежова некоторые материалы следствия, распорядились при появлении Ежова не вести между сотрудниками разговоров на служебные темы, допросы прекращать. Узнав об этом, Ежов избрал тактику внезапных приездов из здания ЦК на Лубянку, без предупреждения требовал выдать ему из Внутренней тюрьмы заключенных и сам их допрашивал, стал запрашивать информацию от различных сотрудников НКВД в обход Молчанова и Штейна[94]94
Тумшис М. Георгий Молчанов: портрет в полумраке // В кн.: ВЧК. Война кланов. – М.: Эксмо, Яуза, 2004.
[Закрыть]. Те регулярно докладывали об этом Ягоде, который старался дискредитировать Ежова, постоянно напоминая Сталину о некомпетентности партаппаратчика Ежова в оперативной работе. Ежов со своей стороны подавал это как «смазывание и сворачивание дел».
Представляется, что Сталин не верил ни Ягоде, ни Ежову. Ему важно было вбить клин в руководство НКВД, противопоставив Ягоде двух его заместителей – Агранова и Прокофьева. Агранов был уже задет тем, что его подчиненный Молчанов стал к лету 1936 г. второй по значимости (после наркома) фигурой в наркомате. Ежов нарочно подогревал это раздражение, общаясь напрямую не с Аграновым, а с Молчановым. Георгий Прокофьев некогда являлся ключевой фигурой в органах госбезопасности и до 1931 г. возглавлял Экономическое управление, а затем стал начальником Особотдела ГПУ. Но после дела «Весна» Ягода, избавившись от «пятерки», решил заодно сплавить и Прокофьева: его перевели в рабоче-крестьянскую инспекцию. Потом, правда, он стал заместителем Ягоды, но тот держал его на второстепенных участках; сначала Прокофьев курировал работу милиции, а затем стал председателем спортобщества «Динамо». Естественно, положение почетного «динамовца» не могло его устраивать. И он, конечно, не мог любить Ягоду. 23 февраля 1935 г., пользуясь, видимо, тем, что Ягода отмечал день Красной Армии, Прокофьев за его спиной направил непосредственно Сталину секретное донесение о том, что у одного из арестованных при обыске изъят личный архив Троцкого за 1927 г. Именно это донесение Прокофьева послужило непосредственным поводом для сталинской резолюции: «Чрезвычайно важное дело, предлагаю передать архив Ежову, во-вторых, назначить Ежова наблюдать за следствием, чтобы следствие вела ЧК совместно с ЦК»[95]95
Тумшис М. Указ. соч. – С. 125.
[Закрыть]. Спустя год «наблюдения за следствием» Ежов приступил, как уже было сказано, к ловле «шпионов» в самом аппарате НКВД.
Сталин запомнил готовность Прокофьева предать своего шефа Ягоду и, словно опытный шахматист, к середине лета 1936 г. продумал изящную комбинацию, позволившую ему разыграть обе фигуры – Агранова и Прокофьева – против Ягоды. Раздражение их в отношении слишком ретивого начальника отдела – Молчанова – было удачно использовано Ежовым для того, чтобы вступить летом 1936 г. втайне от Ягоды в переговоры с Аграновым.
Впоследствии Агранов рассказал на одном из совещаний работников центрального аппарата НКВД о том, как именно происходил его контакт с Ежовым: «Ежов вызвал меня к себе на дачу. Надо сказать, что это свидание носило конспиративный характер. Ежов передал указание Сталина на ошибки, допускаемые следствием по делу троцкистского центра, и поручил принять меры, чтобы вскрыть троцкистский центр, выявить явно невскрытую террористическую банду и личную роль Троцкого в этом деле. Ежов поставил вопрос таким образом, что либо он сам созовет оперативное совещание, либо мне вмешаться в это дело. Указания Ежова были конкретны и дали правильную исходную нить к раскрытию дела.
Именно благодаря мерам, принятым на основе этих указаний Сталина и Ежова, удалось вскрыть зиновьевско-троцкистский центр. Однако развертывание следствия… проходило далеко не гладко. Прежде всего глухое, но упорное сопротивление оказывал Молчанов, который старался это дело свернуть»[96]96
Реабилитация. Политические процессы 30–50-х годов. Сборник документов. – М.: Политиздат, 1991. – С. 178.
[Закрыть].
В словах Агранова для нас важно то, что первый заместитель Ягоды вел за его спиной тайные переговоры на даче Ежова. Хорошо зная систему слежки за контактами работников аппарата ЦК, он, конечно, имел возможность попасть к нему на дачу так, чтобы не угодить в спецдонесение своих подчиненных из Оперода. Попытаемся датировать эту встречу. Выступая на февральско-мартовском Пленуме 1937 года, Ежов сказал: «Я вызвал Агранова к себе на дачу в выходной день под видом того, чтобы погулять… После долгого разговора, довольно конкретного, так и порешили – он пошел в Московскую область и вместе с москвичами они взяли Дрейцера, и сразу же прорвалось». Признательные показания следственно-арестованного Дрейцера (в 20-е годы начальника личной охраны Троцкого), судя по датировке его допроса, действительно были получены лично Аграновым в присутствии работников НКВД Московской области Радзивиловского, Якубовича и Симановского (которых Ежов собирательно именует «москвичами») 23 июля[97]97
Там же. – С. 178.
[Закрыть]. Даже простое сопоставление дат показывает, что Агранов отставал от своего удачливого соперника Молчанова: как мы увидим ниже, к тому времени тот уже успел вытянуть признания из большинства арестованных по делу Каменева – Зиновьева, включая главных фигурантов, и вместе с Ягодой и Мироновым доложить об этом Сталину.
Так когда же все-таки состоялось тайное рандеву Ежова с Аграновым? Ответ на этот вопрос можно найти в рапорте замначальника УНКВД по Москве и Московской области А.П. Радзивиловского Ежову, написанном в День чекиста, 20 декабря 1936 г. Вероятно, рассчитывая на награду и напоминая о своих заслугах, Радзивиловский, в частности, сообщил о своей работе с Аграновым в июле того же года: «Исключительно тяжелая работа в течение трех недель над Дрейцером и Пикелем привела к тому, что они начали давать показания»[98]98
Там же. – С. 179.
[Закрыть]. Отсчитав от даты получения этих показаний три рабочих шестидневки, попадаем на выходной день – 6 июля 1936 г. Это совпадает и с утверждением Ежова, что он встречался с Аграновым вскоре после июньского Пленума ЦК[99]99
Датировка предположительна, однако она в данном случае не столь существенна. Если даже людям Агранова удалось получить какие-то показания раньше Молчанова, то все равно он, как руководитель следствия, воспользовался плодами их рук.
[Закрыть].
Это изобличает и Агранова, и Ежова в беспардонной лжи. Цель их встречи заключалась вовсе не в том, чтобы ускорить, углубить или еще каким-либо образом улучшить качество следствия по делу Каменева – Зиновьева. До этой встречи Молчанов, Миронов и другие ягодовцы успели получить нужные им показания. В частности, один из главных обвиняемых Мрачковский уже 4 июля подписал протокол, где было сказано, что Троцкий передал ему «указание убить Сталина и Ворошилова». Некоторые другие арестованные по этому делу «признались» еще в июне. Что же до Пикеля, то, как свидетельствует знавший его еще до ареста Фельдбин-Орлов, дать необходимые показания заядлого картежника уговорили давние партнеры по покеру Островский, Гай и Шанин, а протокол составил Миронов. Не исключено, что Фельдбин-Орлов сам принимал участие в этой беседе, поскольку он передает реакцию Пикеля (по старой памяти называя друзей по именам, арестант сказал им: «Ох, ребята, боюсь, вы меня впутали в грязное дело. Смотрите, как бы вам не лишиться классного партнера!»)[100]100
Орлов А. Указ. соч. – С. 82–84
[Закрыть]. Так что и в этом случае Агранову похвастать особо нечем.
Вывод из вышеприведенных фактов может быть только один. Агранов не имел прямого отношения к расследованию важнейшего дела и за счет этого оказался выброшен за пределы узкого круга сталинских любимцев. Молчанов, Миронов, Гай его попросту обошли. Последующие россказни Ежова и Агранова о том, как Молчанов тормозил следствие, а они «взяли Дрейцера, и сразу же прорвалось», представляли собою типичную хлестаковщину. Ход расследования дела Каменева – Зиновьева вообще интересовал собеседников во вторую очередь. Каждого больше волновала личная цель. Ежову нужен был свой человек в руководстве НКВД, выпавший из обоймы близких к Ягоде руководителей, чтобы с его помощью облегчить реализацию сталинских планов смены руководства НКВД. Агранову же он, вероятнее всего, предложил просто поставить на место удачливого выскочку Молчанова. Вряд ли Агранов тогда всерьез думал о том, чтобы выступить против своего всемогущего шефа Ягоды. Скорее ему лишь предоставили возможность подать донос на своего не в меру ретивого подчиненного Молчанова, который прибрал к рукам практически весь процесс политического сыска в СССР. Через полгода, на февральско-мартовском Пленуме ЦК, Агранов прямо скажет о причинах, толкнувших его на тайный сговор с Ежовым: «Я должен сказать, товарищи, что Молчанов был формально подчинен мне, как заместителю наркома. Но на деле, в силу той системы руководства НКВД, о которой я буду говорить дальше, Молчанов непосредственно подчинялся народному комиссару т. Ягоде». Зависть к удачливому Молчанову, основанная на беспокойстве за собственное карьерное благополучие, буквально сквозила истерическими нотками в словах Агранова: «Аппарат находился в руках Молчанова… Мне казалось, что это человек тупой, ограниченный, способный на обман и надувательство» (на что последовала меткая реплика Молотова: «Как он ни тупой, но он вас вокруг пальца обвел»)[101]101
Материалы февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1937 года // Вопросы истории. 1994. № 12. – С. 18.
[Закрыть].
Утверждение Агранова, будто начальник СПО пытался «это дело свернуть», не просто противоречит действительности. Оно противоположно реальным событиям. Еще 5 февраля 1936 г. Молчанов подал Ягоде докладную записку о существовании по всему СССР троцкистской подпольной организации «по принципу цепочной связи небольшими группами» с террористическими целями. Именно на основании его докладной 9 февраля была разослана директива НКВД о «ликвидации без остатка» этой созданной воображением Молчанова организации, о применении карательных мер ко всем бывшим участникам партийных оппозиций[102]102
Там же. – С. 216.
[Закрыть]. Он лично (вместе с Воловичем) ездил на квартиру Зиновьева производить его арест, он упивался своими инквизиторскими способностями и постоянно их совершенствовал, он действовал с каким-то охотничьим азартом. Именно его усердие стало спуско вым механизмом, открывшим шлюзы грандиозному процессу массовых репрессий 1936–1939 гг. То был прирожденный опричник. Думается, Аграновым двигала замешанная на страхе зависть к поистине дьявольской изобретательности слишком шустрого подчиненного, которая грозила самому Агранову смещением с должности, ведь Молчанов к лету 1936 г. и так стал фактически вторым лицом в НКВД. Сам прокурор Союза ССР Вышинский, по свидетельству Фельдбина-Орлова, «по первому вызову Молчанова являлся к нему с неизменной подхалимской улыбочкой на лице»[103]103
Орлов А. Указ. соч. – С. 312.
[Закрыть]. Кроме того, в центральном аппарате бытовало (вероятнее всего, обоснованное) мнение, что этот человек выступал «информатором наркома о настроениях, которые существуют у того или иного работника НКВД»[104]104
Тумшис М. Указ. соч. – С. 130.
[Закрыть].
Для иллюстрации приведем лишь один пример расследования по-молчановски, о котором в «Тайной истории сталинских преступлений» сообщает Фельдбин-Орлов. В руки начальника СПО попал И. Рейнгольд – родственник и сподвижник члена ЦК Г. Сокольникова, видный государственный чиновник (на момент ареста – председатель Комитета хлопковой промышленности), с которым Молчанов был в неплохих, почти приятельских отношениях до его ареста. Сначала он приказал своим подчиненным подвергнуть арестанта двухсуточному непрерывному допросу, при этом в присутствии допрашиваемого были выписаны ордера на арест его семьи. «Подготовив» своего знакомца тем самым к решающей беседе и изображая сочувствие старому приятелю, Молчанов среди ночи вызвал его в свой громадный кабинет с роскошной приемной, где, несмотря на ночное время, работал целый аппарат секретарей, и, произведя на того должное впечатление своей значительностью, сделав скорбное лицо, вручил ему фальшивое постановление Особого совещания НКВД, заверенное настоящей печатью и содержащее смертный приговор. При этом Молчанов пообещал добиться отмены этого приговора, если Рейнгольд даст убийственные показания в отношении самого себя и тех лиц, кого он ему укажет. Рейнгольд вынужден был согласиться (впоследствии его расстреляли уже на основании настоящего приговора)[105]105
Орлов А. Указ. соч. – С. 77–78.
[Закрыть].
В показаниях Рейнгольда говорилось о том, что он и названные им «соучастники» планировали убить Сталина и председателя Совнаркома Молотова. Эти показания, полученные Молчановым и отредактированные Мироновым, Ягода с гордостью передал Сталину. Тот на следующий день (10 июля) вернул ему протокол с собственноручно вычеркнутой фамилией Молотова[106]106
Там же. – С. 80.
[Закрыть]. Не исключено, что это произошло в присутствии самого Молотова: он находился в кабинете Генерального секретаря, когда в него в 14.55 вошли Ежов, Ягода, Агранов и Молчанов[107]107
На приеме у Сталина… – С. 189.
[Закрыть]. Последний, торжествуя и красуясь, выложил на стол заседаний «специальную карту, наглядно представляющую, когда и через кого Троцкий участвовал в «террористическом заговоре». Паутина разноцветных линий на этой карте изображала связи Троцкого с главарями заговора, находившимися в СССР. Было показано также, кто из старых членов партии уже дал требуемые показания против Троцкого, а кому это еще предстоит. Карта выглядела внушительно, прочно связывая между собой Троцкого и главарей заговора в СССР». Это произведение искусства Молчанов еще с весны прихватывал с собою, направляясь в Кремль на прием к вождю[108]108
Орлов А. Указ. соч. – С. 114.
[Закрыть].
Фельдбин-Орлов, работавший в то время заместителем Шанина, очень близкого к Ягоде, сообщает, что среди работников центрального аппарата НКВД пошли разговоры о скором смещении Молотова и даже его вероятном аресте, как это случилось с последним близким другом Сталина Енукидзе. Молотова в спешном порядке отправляют в отпуск, причем вождь впервые за много лет не пришел на вокзал проводить его, а Фельдбин-Орлов перед самым отъездом Молотова узнал от одного из своих подчиненных, что лично Ягода поручил ему под предлогом охраны сопровождать Молотова и при этом исключить всякую возможность для него совершить самоубийство. Нетрудно себе представить, какой вид приняла подобная охрана Молотова, которому ни на минуту не давали возможности остаться наедине.
Еще раньше зарубежная эмигрантская пресса обратила внимание на то, что в официальных публикациях главного партийного органа – газеты «Правда» – Молотова стали реже упоминать среди вождей – соратников Сталина, а если упоминали, то ставили после Кагановича и Ворошилова, иногда даже лишая инициалов[109]109
Троцкий Л. По столбцам «Правды»/ Бюллетень оппозиции. 1936. № 50.
[Закрыть]. Поскольку эмигрантские издания рассылались для ознакомления членам ЦК, то вскоре опала Молотова перестала быть секретом и в кремлевских, и в лубянских кругах. Особое усердие Ягоды в этом деле тоже произвело впечатление, причем в первую очередь, думается, на самого Молотова.
Сталин продержал его в южной ссылке под домашним арестом целых шесть недель[110]110
Орлов А. Указ. соч. – С. 156–157.
[Закрыть]. Разумеется, это вызвало чрезвычайное раздражение Молотова по отношению к Ягоде, проявившему такую инициативу в деле надзора за опальным главою советского правительства. Принято считать, что причиною этого поступка Сталина стало отрицательное отношение Молотова к предстоящей судебной расправе над бывшими членами Политбюро[111]111
Залесский К.А. Указ. соч. – С. 324
[Закрыть]. Видимо, руководствуясь инстинктом самосохранения, Молотов хотел бы получить гарантии личной неприкосновенности для членов Политбюро, одним из которых он являлся. Возможно, у Сталина действительно имелось намерение демонстративно проучить Молотова: даже после возвращения в Москву его фамилия так и не появилась в списке вождей Советского государства, которых якобы плани ровали убить зиновьевцы, хотя в нем фигурировало большинство остальных членов Политбюро и даже кандидаты в члены Политбюро[112]112
Реабилитация… – С. 186.
[Закрыть]. Версия сталинского гнева выглядела очевидной и оказалась на столько живучей, что высказывается и в наши дни[113]113
Роговин В.З. 1937. – М.: Москва, 1996. – С. 42–46.
[Закрыть]
Однако это был скорее всего отвлекающий маневр. Лишь со временем выяснилось, на что в действительности был направлен сталинский замысел и для чего именно Сталину понадобилось вызвать у председателя Совнаркома Молотова раздражение и неприязнь по отношению к Ягоде. А тот, ни о чем не подозревая, чувствовал себя хозяином положения.
Попытаемся реконструировать один день, прожитый Ягодой, а именно, 15 июля 1936 г. По степени важности первым докладом в тот день должно было стать сообщение ИНО о событиях в Испании, где со дня на день ожидалось начало гражданской войны. В этот день глава испанской компартии Х. Диас сделал провокационное заявление на этот счет в испанском парламенте, несомненно, согласованное с Коминтерном. Испанские события в июле 1936 г. находились в центре внимания Сталина и сводки об этом наверняка поступали Ягоде ежедневно.
В тот же день состоялось очередное заседание внесудебного карательного органа – Особого совещания при НКВД[114]114
По сведениям Мартиролога Красноярского общества «Мемориал».
[Закрыть] (Ягода должен был предварительно завизировать выносимые этим органом приговоры). Еще одно спецдонесение не могло не порадовать злое сердце главы НКВД – 15 июля в подмосковном селе Удельное (ныне поселок) перестало биться сердце первого президента Академии наук СССР, избранного на этот пост еще до Октябрьской революции, выдающегося российского геолога Александра Петровича Карпинского. Он принадлежал к старому, дореволюционному поколению академиков, которое с начала 30-х гг. при активном содействии НКВД начали усиленно вытравливать. Их подвергали публичной обструкции, запрещали публиковать свои труды за рубежом, изгоняли с преподавательской работы, закрывали перед ними двери научных учреждений и лабораторий, травили в печати. В конце 20-х гг. численность действительных членов Академии была удвоена, чтобы разбавить дореволюционное поколение ученых так называемой красной профессурой, наскоро подготовленной из агрессивно настроенного «пролетарского студенчества». Прямым решением Совнаркома без согласования с Академией в ее устав был внесен п. 24, предписавший ей лишать академического звания ученых, «приносящих вред СССР». Чтобы унизить А.П. Карпинского, ему разрешили обращаться в высшие партийные инстанции по любому вопросу только через председателя Госплана Глеба Кржижановского, известного тем, что он сочинил революционную песню «Варшавянка», чем его вклад в сокровищницу человеческой мысли и ограничился, навязанного Академии в качестве вице-президента.
В 1933 г. ведомство Ягоды начало разрабатывать в отношении большой группы ученых насквозь фальшивое дело «Об антисоветском Национально-фашистском центре». А.П. Карпинский умер в самый разгар публичной травли выдающегося математика с мировым именем, основоположника целой научной школы академика Н.Н. Лузина. В отношении него были получены бредовые показания, будто он лично встречался с Гитлером и получал от него какие-то «инструкции». Центральная печать пестрела злобными статьями на эту тему с названиями вроде «О врагах в советской маске», коллеги и ученики спешили отмежеваться от опального академика. Кстати, 15 июля Ягода мог прочитать в «Правде» очередную статью из этой серии: «Академик Губкин о так называемом академике Лузине». Кампания травли «так называемого» академика шла полным ходом: устраивались митинги в учебных и научных заведениях, где задавленные страхом перед всевидящим оком НКВД ученые единодушно клеймили одного из самых выдающихся представителей отечественной математики[115]115
Подробнее о «деле академика Н.Н. Лузина» см. в кн.: Дело академика Николая Николаевича Лузина. – СПб.: Изд-во РХГИ, 1999. А также: Токарина Т. А., Володарский А.И. Дело академика Н.Н. Лузина и советская пресса (июль – август, 1936 г.) // ИИЕТ РАН. Годичная научная конференция 1999. – М.: «Янус-К», 1999.
[Закрыть]. Чтение «академических» материалов 15 июля должно было доставить желчному Ягоде несколько приятных минут. К слову сказать, новый президент Академии был избран лишь спустя полгода, после основательной «чистки» научно-академических кругов.
Наконец, так сказать, на десерт, Ягода вероятнее всего оставил самую приятную новость. К нему на прием явился посетитель, некто А.И. Преображенский, директор Художественного музея из города Горький (Нижний Новгород) и сообщил радостное известие: глава Горьковского УНКВД М. Погребинский, известный своими литературными увлечениями, пригласил его написать вдвоем книгу о героическом пути народного комиссара Г.Г. Ягоды. Примечательно, что Погребинский любил описывать преступный мир, среди коего едва ли не слыл за своего и даже имел, как и подобает уголовнику, звериную кличку; по воспоминаниям М.Горького, «он носит рыжую каракулевую шапку кубанских казаков, и «социально опасные» зовут его «Кубанка». Он говорит с ними на «блатном» языке тем же грубовато дружеским и шутливым тоном, как и они с ним»[116]116
Горький М. По Союзу Советов // Наши достижения. 1929. № 2. С. 30–31.
[Закрыть]. Набив руку и отточив перо на описании быта и нравов криминального элемента, Погребинский посчитал, что дорос до описания Ягоды. Собственно, его соавтор прибыл к своему персонажу за биографическим материалом. Тщеславный Ягода не мог устоять перед соблазном таким способом обессмертить свое имя, ведь он считал себя уже фигурою до некоторой степени исторической. В стране немало было сделано для прославления органов НКВД и их руководителя.
Когда Ягода возглавил НКВД, «в газетах появились хвалебные статьи об организаторских способностях Ягоды и фотографии Сталина и Ягоды, где они были изображены чуть ли не в обнимку»[117]117
Там же. – С. 18.
[Закрыть]. В стране пели песню: «Сам Ягода ведет нас и учит. Зорок глаз его, крепка рука». Его имя носили заводы и фабрики, на его родине в городе Рыбинске существовала площадь Ягоды (ныне Соборная), обсуждался даже проект переименовать город Рыбинск в Ягоду[118]118
Ефремов А. Рыбинск потерял шанс стать Ягодой 65 лет назад // Интернет-сайт «Волгарь. Летопись Ярославского Поволжья». Адрес публикации: http: // yar-volgar.narod.ru / yagoda.html.
[Закрыть]. Не хватало лишь особой книги о Ягоде. И вот теперь работа над этой книгою началась. Правда, автор не успел ее закончить, да и гонорар за нее получил незавидный: через полтора года его расстреляли за восхваление «врага народа Ягоды»[119]119
Ильинский М. Указ. соч. – С. 313–314.
[Закрыть]. Об этом не стоило бы упоминать, однако нам важно попытаться представить себе настроения наркома 15 июля 1936 г. Дело в том, что в тот день он подписал очень важный кадровый приказ, который, вероятнее всего, был подготовлен либо Аграновым, либо кем-то по его поручению. Чтобы лучше оценить его значимость, необходимо сделать еще одно небольшое отступление относительно кадровой политики Ягоды.
Упоминая о весьма сибаритских наклонностях наркома и его ближайшего окружения в личной жизни, нельзя не отметить, что в отношении НКВД в целом Ягода выступал поклонником железной дисциплины и за малейшие признаки «морально-бытового разложения» карал безжалостно, вплоть до увольнения и даже предания суду. Он мечтал создать беспрекословно подчиняющуюся ему структуру, в которой не оставалось бы места для личной жизни. С подчиненными он был крут, груб и не церемонился с теми, кто допускал малейшие провинности. Не говоря об уволенных, в 1934 г. было предано суду 2860, в 1935-м – 6349, в 1936-м – 1945 сотрудников НКВД[120]120
Список «Мемориала». Интервью с Н. Петровым / Знание – сила. 2002. № 7.
[Закрыть]. Разумеется, некоторое количество работников НКВД отдано под суд по инициативе прокуратуры или партийных органов. Однако известно, что и сам Ягода не имел пощады к «бытовым перерожденцам», кроме своих приближенных. Служебные упущения при Ягоде карались иногда оригинальными дисциплинарными методами. Об одном из них рассказывает служивший в то время в Опероде ГУГБ НКВД А.Т. Рыбин: «Иногда сотрудник терял в толпе объект наблюдения, о чем докладывал начальству. В этих случаях сотрудник подвергался гражданской казни. Был такой начальник Офицеров, который водил несчастного в подвал на расстрел. Бывало, идет по лестнице в подвал, ткнет в спину жертву дулом «маузера» № 2 и скажет: «Ну, сволочь, пошел вон отсюда! В следующий раз утеряешь объект, обязательно здесь же сам расстреляю». Несчастный ни жив ни мертв вылезал из подвала здания Лубянки. Там такие дебри, что сам черт не вылезет оттуда»[121]121
Рыбин А.Т. Сталин и органы ОГПУ. Выходные данные в брошюре не указаны. – С. 4.
[Закрыть] (если речь здесь идет о Василии Федоровиче Офицерове, то в конце октября 1937 г. ему пришлось еще раз прогуляться к месту расстрела, только на сей раз ему самому «вылезти оттуда» довелось только в виде трупа)[122]122
Источник: общество «Мемориал» Архив Президента Российской Федерации. Сталинские расстрельные списки. Место архивного хранения документа: АП РФ, оп 24, дело 412, лист 78.
[Закрыть].
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?