Книга: Бездумное былое - Сергей Гандлевский

«Бездумное былое» было снято мной с полки из-за своего объёма в качестве «книги на вечер», вполне заменив какой-нибудь вечерний разговор с любым интеллигентным и пожилым человеком, чья молодость пришла на эпоху застоя. Обычно это выходит примерно так: Представитель молодого поколения: А как жили? Трудно было? Что запомнилось? Представитель старшего поколения: Ну как жили... Как все живут. В школу ходили, в снежки играли, в кино ходили. Потом институт, армия. Стояли в очередях, доставали джинсы и пластинки, читали самиздат, ругали власть на кухне, шифровались от КГБшников, пили портвейн. А вот помню, N отмочил... (далее следует анекдот из жизни литератора).

Как правило, те, кто относятся к здравому смыслу с иронией — именно с иронией — в жизни самые здравомыслящие. Гандлевский не спился, не сгинул где-то в глуши, даром что поэт-лирик. Не взывает ни к гражданским подвигам, ни к жизнетворчеству, как бы говоря: "кто-то бухгалтер, кто-то тракторист, я литератор", — и описывает талантливых знакомых через мелочи дружеских встреч.

В отзывах отмечают, что Гандлевский хорошо пишет. Не ужасно, не плохо — да, но не хорошо и уж тем паче не прекрасно, потому что уже попахивает литературщиной, во всяком случае, когда это вот такой трёп с инкрустациями, вроде "Некогда название славного медицинского заведения было своего рода знаком высокого качества и даже шиком — поводом для шутейного гранфаллонства". — Потому что не не жжёт.

Всё-таки такие воспоминания мог написать всякий, набивший руку на литературе; портрет эпохи слишком общ и узнаваем или наоборот, сжат до мёртвой мелочёвки, вроде поездки трёх поэтов за брусникой в Карелию.

Более 60 лет уложились в рассказ на один вечер — столько он смог вспомнить, не почесав голову. Закрыв книгу, я с невольной горечью подумал о дальнозоркой и беглой памяти стариков, об их ощущении жизни. И ещё о том, что я и сам когда-нибудь столкнусь с той же самой проблемой и что в очередной раз пойму, что все желания, усилия, страдания в сухом остатке — это просто бессвязный рассказ на 152 страницы, который кроме себя никому даром не нужен. Исключение составят либо огромный талант, либо уникальный опыт, — с этой мыслью я уснул.

P. S. (утром): Однажды при Маяковском обсуждалась какая-то книга, и один из присутствующих сказал о ней: «Жизнь как она есть». Маяковский моментально отреагировал: «А кому она такая нужна?»

Ничего не чувствую. Хотя это очень своеобразный кайф, от такой книги не охмелеешь, но и не потеряешь ничего и даже приобретешь. Из серии книг "мой век", где описаны и времена и нравы и сборища и пьянки, а главное люди. Серия для извращенных любителей собирать картинки из кусков, Гандлевский написал про Льва Лосева, Вайля, Пригова. Кто -нибудь написал свои мемуары про этих же и про него. И так кусками восприятие разных людей, там и упоминания про Бродского, Довлатова. Куда без них. Такая обычная мемуарная книга про дизнь и друзей. Очень миниатюрная, как исповедь в очереди за хлебом, когда человек вдруг рассказывает свою жизнь. Да и сам Гандлевский говорит, что от частых рассказов другим о жизни, что- то сглаживается фантазией и становится менее правдивым и более литературным. Тем более Гандлевский лирик, лирик -любитель митингов. Про Пригова мне понравилось, там он прям такой волевой мутант, как из терминатора, жидкий метал, подстроился в итоге под дух времени. От чего Гандлевский от него отвернулся я не помню, с Вайлем понятно, осмеял Пушкина пошел в игнор. А потом и умер вообще. Вообще, в этой книге почти все умерли. О смерти случайно не забудешь. вот лично мне не дано будет такую книгу написать, ну кого я знаю? А никого. А про жизнь что толку рассказывать, если ты никого не знал и к Лосеву домой не ездил, не перелезал через его заборы. Прям чувствую как жизнь моя обнуляется. Никакого духа времени во мне не живет, даже какого-нибудь бемовского духа тоже нет. Так что вообще грустная книга.

До колючих седин доживу И тогда извлеку понемножку Сотню тысяч своих дежавю Из расколотой глиняной кошки. Народился и вырос большой, Зубы резались, голос ломался, Но зачем-то явился душой Неприкаянный облик романса. Для чего-то на оклик ничей Зазывала бездомная сила И крутила, крутила, крутила Черно-белую ленту ночей. Эта участь – нельзя интересней. Горе, я ли в твои ворота Не ломился с юродивой песней, Полоумною песней у рта!

Вся книга – о богеме из литературной среды. Сначала, как водится в советское время с инакомыслящими и околодиссиденсткими, - работа сторожем и поэтические попойки, затем знакомство с отличными и значительными, и вот уже не успеваешь заметить, как сам бронзовеешь, а старые товарищи умирают один за другим. И минувшие сорок лет взрослой жизни оказываются не такими уж смелыми и поспешными, хотя истекли довольно внезапно. Гандлевский пишет эти заметки «вплотную к шестидесяти», когда круг жизни если и не замкнут вполне, то почти очерчен и на носу старость. Есть много историй, которыми можно поделиться.

«Если называть вещи своими именами, учёба приняла форму самого кромешного национального пьянства, чуть не сказал застолья. «Застолье» было бы словом совсем иного стилевого регистра – стол имелся далеко не всегда. В какой-нибудь грязной сторожке, подворотне или котельной, опорожнив стакан омерзительного пойла, Цветков мог сказать в своей языковой манере: «сейчас внесут трубки».

Да, Сергей Маркович! Мне понятны Ваши шутки и аллюзии, потому что мы – ровесники, потому что на 160 страницах Ваших мемуаров очень точно воспроизведена жизнь нашего поколения, большой промежуток времени, который описан скупыми фразами, в которых нет ничего лишнего, и каждая из них на вес золота. Как верно сказано про дипломатию, которую мы постигали в детстве, слушая политическую «крамолу» в семье и совершенно противоположные лозунги и призывы в школе. Как точно подмечено наше состояние в начале 90-х, когда мы ждали перемен и «было этакое многомесячное карнавальное настроение, точно нам в кровь подмешали газировку». Как бережно и интересно описываете Вы свою дружбу с Петром Вайлем, Дмитрием Приговым, Львом Лосевым, Александром Сопровским. Вы никого не осуждаете, не клеймите. Все просто, ясно, но как-то очень грустно.

...Учеба приняла форму самого кромешного национального пьянства, чуть не сказал застолья. “Застолье” было бы словом совсем иного стилевого регистра – стол имелся далеко не всегда. В какой нибудь грязной сторожке, подворотне или котельной, опорожнив стакан омерзительного пойла, Цветков мог сказать в своей ядовитой манере: “Сейчас внесут трубки” или “Где наша еще не пропадала?”

Где только эта самая "наша" ни пропадала! В возвышенной тиши библиотек. В гаме студенческого буфета. В памирской горной глухомани, недалеко от кишлака с говорящим названием Постакан. По баракам, сторожкам и дворницким с проваливающимся полом. В нейрохирургии под капельницей. За книгой. Особенно за книгой. На прогулке с собакой на пустыре.

Мне не было пяти лет, когда мать на сносях спросила: “Ты кого хочешь – брата или сестру?” – “Бульдозера”, – ответил я, имея в виду бульдога...

Я не люблю заезженного цитирования, превратившего "ты навсегда в ответе за тех, кого приручил" в потасканную безответственную фразишку. Но у Гандлевского этот взаимный "ответ" ощущается в каждой строчке, в каждом словечке, будь то стихи или проза. Хозяева отвечают за собак, тревожно и любовно, и такая же тревога и любовь в молчаливых душах собак. Друзья отвечают друг за друга, хоть и показалось бы им неловко в этом признаться, слишком высокопарно, и с шутками- прибаутками строят ночью девяносто третьего баррикаду из подручного мусора:

“Кто идет?” – крикнули, как в кино, с нашей стороны. “Свои!” – послышалось в ответ, и на меня повеяло бредятиной гражданской войны: какие свои, кому свои?.. Потом я устал и сел покурить на бочку, как оказалось – с бензином...

Какие свои, кому свои? Сергей Маркович, исследуя фамильные корни, отыскал в соловецких архивах единственное упоминание сгинувшего прадедушки: Справляли Пасху в священнической роте. У Александра Орлова нашлась банка шпрот. Представить-то себе ту Пасху, те шпроты. О, наш отчаянный поиск своих! Можешь ли ты не свернуть в семью: бурную, шумную, счастливую, бессчастную, тяжёлую и до боли, до отвращения родную, когда любая ссора разыгрывается предсказуемо, точно по нотам, и все галдят, выкрикивают вздорные претензии, потому что чувствуют: вот приближается м о л ч а н и е.

Иногда мама снится мне: то мы разговариваем и мне надо скрыть от нее, что она мертва; то оказывается, что она где-то там жива все эти годы, а я по сердечной черствости забываю навестить ее. После таких снов я полдня не могу прийти в себя.

Уважаемая Россия! Поздравляю Вас с превосходной книгой прозы.

Написано, правда, кратко, всего на 150 страниц, а хочется читать и читать, тем более что автору, думаю, ещё много есть о чём сказать - он прожил крайне насыщенную и богатую событиями и людьми жизнь. Я читала с удовольствием - всегда приятно почитать воспоминания умного человека, который ещё и мастерски и увлекательно умеет писать.

Небольшое отторжение вызвали только редкие матерные вкрапления, которые, к сожалению, мне всегда режут глаз, а также описание беспробудного пьянства интеллигенции времён молодости автора. Но тут надо делать скидку на то, что проза мужская и вряд ли рассчитана на шибко чувствительных барышень, а ко всему Гандлевский явно не пытался никому понравиться, а честно писал о самом важном и если уж стиль и описываемые события требовали крепкого словца, то куда тут деться, из песни слов не выкинешь.

посредственный писатель, в отличие от среднего инженера или рядового экономиста, — печальное зрелище

Если говорить вкратце, то нас ждет Back in the CCCР, по эмоциональному накалу не уступающее автобиографическим изыскам советских рокеров, мотающимся по маршруту "сцена - психушка". Впрочем, не обошлось и без пикантных воспоминаний

Советское детство рано научало дипломатии. Была семья со своим словарем, укладом и интересами.... Но это еще не все. Был двор, куда всех детей ежедневно отправляли гулять. Но прогулки были далеко не пасторальными: случались жестокие избиения, истязание бездомных животных было в порядке вещей и, разумеется, в ходу были самые барачные представления об интимной жизни. Весь дворовый опыт следовало держать при себе под родительским кровом, прикидываться наивнее, чем ты являлся в действительности. Царило раздолье для душевной неразберихи: благородный до выспренности круг домашнего чтения и «Мальчик из Уржума» на уроке; дворовый переросток Шурик, с комментариями мастурбирующий напоказ перед мелюзгой; приправленные политической крамолой семейные разговоры, плохо стыкующиеся с мажорной гражданственностью школы; показательная казнь кошки и проч. Было от чего уму зайти за разум, и остается только дивиться прочности детской психики. Хотя совсем без фобий не обошлось: шпана и кошки — по сей день постоянные действующие лица моих кошмарных сновидений. Интересно, отдавали себе отчет наши родители, участниками какой заочной педагогической баталии они являлись, подозревали ли об истинном раскладе сил?

Бонусом могут послужить фотографии, представленные автором. Рекомендовано к прочтению