Текст книги "Новая Зона. Синдром Зоны"
![](/books_files/covers/thumbs_240/novaya-zona-sindrom-zony-176841.jpg)
Автор книги: Сергей Клочков
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Профессор снял и аккуратно протер очки, затем порывисто поднялся и вышел из дома. Через некоторое время послышался звук мотора отъезжающей «Газели».
– Все, отправил. – Профессор вернулся, с досадой махнул рукой. – Не будет толку с этого пополнения. Со всеми пообщался, но, увы, результат печален. Некому передать дела в случае чего.
– Игорь Андреевич, не рано ли об отдыхе задумались?
– Я не об отдыхе, сталкер. – Зотов стал очень серьезен. – На пенсию я не собираюсь, пятьдесят шесть лет для меня, к счастью, еще не возраст, врачи даже хвалят. Я о другом. Сами понимаете, Зона…
– Мой совет еще что-нибудь значит для вас, профессор?
– Разумеется, Лунь.
– Так вот послушайте его. Никогда не говорите вслух и не записывайте нигде таких мыслей. Никогда и нигде, и донесите это ассистентам и коллегам. Это не суеверие или тому подобная блажь, так как я много раз видел, что это работает, просто примите на веру. Не говорите и не пишите, что вы погибнете в Зоне. Не говорите и не пишите, что вы там выживете.
– Знаете, это все просто приметы, так что, право… – Зотов осекся. – Ох… ну и взгляд у вас, Лунь. Вы не шутите, это видно. Хорошо, я последую вашему совету, хотя и не вижу в нем никакой практической пользы или логики.
– Игорь Андреевич, пусть так. Но все-таки прислушайтесь.
– Обряды, традиции, ритуалы… узнаю ветерана Зоны. Добро. Обещаю сплясать все рекомендованные вами танцы с бубном, раз уж надо. Хотя и сам не верю и тем более не могу обещать, что ко мне прислушаются коллеги, – репутация суеверий, знаете ли, не слишком высока. Решат, что я начал чудить на старости лет.
– Отправляйте их тогда ко мне, за внушением. Зря я, что ли, зарплату получаю?
Зотов рассмеялся, кивнул, затем открыл один из саквояжей и начал раскладывать приборы.
– Однако я ведь тоже на зарплате, а работа все еще стоит. Знаете, Лунь, приступим сначала к делам, а уже потом чай, беседа и торт, полагаю, что неплохой, сам выбирал. Итак. Память не вернулась к вам?
– Изменений нет. Все, что было затерто, таким и осталось.
– Так и запишем… м-да. Индуцированная очаговая амнезия от пси-шока, восстановления не наблюдается. Посмотрите в это окошко… теперь другим глазом… так, хорошо, глазное дно в норме. Замечательно. Знаете, некоторые пережившие ваш опыт, к сожалению, часто слепнут, но у вас все отлично. Теперь подержите эти электроды…
Я взял в руки две серебристые палочки, и очередной прибор, негромко пискнув, начал выдавать ленту с графиком.
– Пишем дальше. Тотальная депигментация волосяного покрова на голове сохраняется. Седой как лунь, подмечено верно. Позвольте?
Щелкнули ножницы, и маленький пучок волос упал в пластиковую пробирку. Зотов вытащил скарификатор, быстро ткнул острием в палец, и еще в три пробирки попало по нескольку красных капель.
– Как в больнице, – усмехнулся я, прижимая пропитанную спиртом вату, – надеюсь, другие анализы не нужны?
– Нет, пока не надо. Разве что в эпидемиологическую станцию, но думаю, что вы хорошо моете овощи и фрукты. Придержите крышку, так, осторожнее. Там жидкий азот – кровь нужна максимально свежей. Теперь посмотрим тензометрию искажений. Расслабьтесь, посидите неподвижно, это долгая опера.
Я откинулся на подушки дивана и даже начал немного дремать под тихие попискивания и трели мудреной техники. Замеряют сталкера на разную зонную гадость два раза в год, по графику. Гадости, правда, все никак не найдут, но изменения держатся. Слышу, как бегает по бумаге профессорская перьевая ручка, и даже примерно знаю, о чем повествуют удивительно аккуратные, почти каллиграфические строки. Все в наличии: легкий и совершенно незаметный простому глазу загар сталкера. Чуть другой рисунок мозговых пиков на графике. Циферки на тензометре немного выше, чем полагается пространству и времени вдали от Зон, но этим уже, по словам профессора, «можно пренебречь». И то, что приборами не замерить, – бешеные, адреналиновые сны-фильмы, где дождь, серое небо и скорбные окна погибших домов. Синдром, как его называют кабинетчики НИИАЗ, дипломированные психологи и мозгоправы. «Я так понимаю, не хотим поправляться? В каком смысле не страдаете?..» И об этом профессор напишет в своей книжке, непременно напишет.
– Игорь Андреевич! Здравствуйте! – Хип, свежая после купания, ветром влетела в зал и, к немалому смущению профессора, быстро чмокнула того в щеку. – Мы вас ждали! Китайский высокогорный чай уважаете? Есть зеленый, черный!
– Черный, пожалуйста. – Зотов улыбнулся в бороду, опустил глаза. – Однако…
– Вот вам и скво, – я притворно нахмурил брови, – совсем от рук отбилась. Безобразие.
– Домостроевец. – Я тоже получил короткий, солоноватый после моря поцелуй. – Верите, профессор, совершенно невыносим в быту. Как исследования?
– Идут. – Я глазами указал на саквояжи. Хип сама достала штатив с пробирками, сверилась с маркировкой. Секунда – и девушка, даже не поморщившись, сама уколола палец скарификатором.
– Сколько, профессор?
– Достаточно пяти-восьми капель в каждую. Спасибо. Теперь несколько волос на химический анализ. С вами, право, приятно работать, сталкеры. Все почти сами, и лаборантка не нужна. Как в целом самочувствие? Что беспокоит?
– Самочувствие исключительное! – Хип задорно улыбнулась. – Не болеем.
– А как с инфекциями? Было что за эти полгода? Какие-либо недомогания, кожный зуд, нарушения сна, аппетита?
– В феврале подцепили грипп, оба. Хип притащила из своей, понимаешь, студии. Немного пришлось поваляться и попить чаю с вареньем, но через три дня уже все в порядке было.
– Это хорошо, очень даже. Жалобы какие-нибудь есть еще?
– Ну, кое-что имеется. На руководство Института, например.
– Понимаю, Лунь, понимаю, правда. Но ничего не могу сделать даже с официальным запросом, и даже если попрошу его лично, как хорошего старого друга. Никак вам не помогу, несмотря на то, что академик Яковлев, по весьма достоверным слухам, массово привлекает бывших сталкеров. В первую очередь для изучения Москвы. А уж если Гавриил упрется, то это все. Не человек – сталь.
– Гавриил?
– Ох… прошу прощения. – Профессор немного смутился. – Но, право, как же метко вы его прозвали. Прижилось имечко даже в академической среде. Мы и сами его между собой так величаем, и-и… иногда проскакивает. Ну-с, Алена Андреевна Архипова, она же Хип, подпишите вот тут и тут согласие на исследование… хорошо. Теперь присаживайтесь и немного подождите, пока наша техника решит, кто вы и с чем вас можно кушать.
За работой незаметно наступил темный, как бархат, южный вечер. Вокруг беседки загорелись огни ночных фонариков, поменялся бриз, где-то над крышей замелькали бесшумные тени летучих мышей, и лишь самым краем слуха иногда можно было уловить тончайший писк ночных охотников за мотыльками. Хип накрыла в беседке стол, Маша нарезала торт, который и впрямь оказался очень неплохим, и под крепкий, настоявшийся черный чай мы продолжили беседу уже вне дома.
– Хорошо у вас здесь, право… чудесная ночь. Даже спать не хочется, – профессор отхлебнул из чашки, – и чай получился, надо признать. Хорошая вода.
– Скважина. С этим действительно повезло – вода удачная, что здесь обычно редкость. Дом, можно сказать, почти автономный.
– То есть? Надо полагать, так называемый эко-смарт?
– В каком-то смысле да. Спасибо Институту. В обмен на «погремушку» и «ледяной волчок» пробурили скважину и сделали бассейн. «Почка» и «целебный огонь» – два энергетических блока на клонированных «синих трещотках», хватает с избытком, даже если врубить сразу все приборы в доме вместе с отоплением, разве что трансформатор начинает греть не хуже печки. Надо бы его поменять.
– Институт тоже внакладе не остался, должен заметить. – Профессор задумался, потом сказал так тихо, чтобы не услышала лаборантка Маша: – Э-э… «целебный огонь» по нынешним временам очень востребован зарубежными филиалами. И, по факту, Институт мог бы вам за один только этот аноб устроить в доме всю возможную начинку. Я, конечно, сам работник НИИАЗ и очень, очень приветствую ваше решение передать объекты ученым. Однако труд, любой труд, должен вознаграждаться по справедливости.
– Я в курсе, Проф, – ответил я так же тихо. – Но Институт одновременно с этим прикрыл меня перед отделом безопасности и обеспечил хорошее, правильное прошлое перед законом, дал работу, документы, страховку. Компенсацию за землю получил, немного, но все же. На данный момент мы в расчете, я не обеднел.
– Это верно, да. Пожалуй, вы правы. – Зотов кивнул, затем посмотрел в сторону дома. – Думаю, что такое решение, в смысле автономности, связано не только с экологическими принципами?
– Тоже верно. Я не знаю, на сколько хватит «трещоток» и артезианской воды, но в случае чего этот дом может быть очень полезным, если…
– Если Зоны не прекратят экспансию, – закончил за меня профессор. – Надеюсь, это излишняя предосторожность, Лунь. Ну, по поводу «трещоток» пока можете не беспокоиться. Мечта цивилизации и кошмар традиционной энергетики, скажем так. Учитывая, что от одной материнской «трещотки» в плазменной печи можно клонировать до двадцати штук дочерних копий, ни в чем не уступающих оригиналу, а в нашем отделе энергоблоки на них работают восьмой год без малейшей потери мощности, волноваться вам не нужно. Если бы не лобби бензиновых и прочих королей рынка, то мы бы давно открыли пусть крохотную, но все-таки очень полезную фабрику по-настоящему сказочных батареек. Благо, материал идет, много заказов на новые реакторы для малых подлодок, и в космос наши блоки тоже летают. Несмотря на то что теоретически работать они не могут.
– Не могут? – Маша отвлеклась от экрана ПМК. – А как же тогда у нас в лаборатории?..
– Разумеется, нет. По всем законам природы, физики, химии, да чего угодно, анобы не могут, не должны и просто не имеют права существовать в нашем мире. Однако даже ваш мини-компьютер, Маша, работает на крохотном двухмиллиметровом фрагменте «трещотки», а в основе процессора используется кристалл, выращенный в специальной камере посредством другого аномального объекта. Не завидую я нашим физикам, честно признаться, им приходится куда сложнее, чем биологическому отделу. Они знают, как применять множество разных анобов. Знают их характеристики, массу, плотность, цвет, форму, сделаны перечни и классификация. Но не знают главного – как они устроены и как вообще работают. У физиков НИИ по этой причине бывали даже случаи тяжелых нервных срывов в лабораториях. А мы всем Институтом пользуемся, да, и уже настолько активно, что без этих зонных подарков не представляем свою работу. Даже клонируем некоторые образцы путем экстремального насыщения тепловой или электрической энергией. Но синтезировать аноб, даже самый простой, пустяковый, мы так ни разу и не смогли. Понять принцип его работы – тоже. «Трещотка», например, работает в переменном магнитном поле определенной частоты. При этом на полюсах аноба образуется разность потенциалов такой величины, что может появиться электрическая дуга. Если запитать от полюсов генератор магнитных колебаний, то мы, по факту, получаем бесконечный источник электроэнергии, вечный двигатель, пиковой мощности которого хватит на пару-тройку квартир. И это невозможно – слабое магнитное поле не может породить ток такой силы, энергия берется откуда-то еще. Но откуда? По всем правилам физики, подобного не может быть, так как противоречит фундаментальным законам. Но – работает.
Профессор снял очки, достал салфетку и тщательно протер стекла.
– И при этом, прошу заметить, этот аноб годами не теряет ни массы, ни насыщенности, ни каких-либо свойств. Годами, то есть все известное время наблюдений. Так-то. Но мне представляется, что все эти анобы – или, как вы их неверно называете, артефакты – не являются источниками сами, а преобразуют энергии совсем иных измерений, становясь своего рода катализаторами, которые, как в химической реакции, сами не расходуются. А вот уже эти реакции как раз лечат, убивают, меняют, обжигают, замораживают, дезинтегрируют… Но это лишь гипотеза, которая на данном этапе наших исследований не может быть ни доказана, ни опровергнута и, следовательно, научной не является. Как, впрочем, и все остальные наши теории и догадки. По большому счету, НИИАЗ в настоящее время занят не столько вопросом, что такое Зоны, а тем, как остановить или замедлить их рост, изобрести новые и, вынужден признаться, чрезвычайно доходные способы извлечь пользу из аномальных образований, а также убедительно доказать безопасность их применения.
– Да, наслышан. Птоз раковых клеток и восстановление организма при помощи «серебряного кружева». «Кварцевые монеты» в оружейных лазерах. Аномальная закалка материалов, регенерирующие сплавы и куча всего еще.
– «Бюллетень НИИАЗ», надо полагать? – Зотов улыбнулся. – Ну, да, разумеется. Вы ведь и сами периодически там печатаетесь, читал пару статей. Пишем мы все много, правда, далеко не все разрешается к печати, Лунь, даже для внутреннего пользования. Пусть это странно прозвучит, но я, знаете, не хочу, чтобы Зоны исчезли. Вот совсем не хочу. Чтобы остановили свой рост – да. Все, что у меня есть дорогого, саму жизнь бы отдал за одну крохотную подсказку, как задержать их в границах, не пустить дальше. Но уничтожить в ноль – нет. Они нужны человечеству, сталкер. А уж мы рано или поздно докопаемся до правды, обязательно докопаемся. Наука все сможет. Нам бы только срок… впрочем, давайте не будем обсуждать работу в такое хорошее время. Признаться, уже и наговорился, и наслушался досыта на вчерашнем симпозиуме. Шесть часов докладов – это совершенно невыносимо. Завтра мы будем купаться и жарить шашлык на берегу под соснами. Лунь, как у вас с мангалом?
– Найдем. Есть и зарубежная причуда – барбекю, которую ни разу еще не пускал в дело. Не знаю, с какой стороны подступиться.
– Вот завтра и разберемся! – Профессор допил чай. – А теперь – спать. Денек сегодня был очень насыщенный.
* * *
Погода не подкачала. Все два дня солнце словно решило наверстать упущенное в начале мая, и в полдень столбик термометра подбирался к отметке 28 градусов. Море, впрочем, еще оставалось холодноватым, хотя купаться уже было можно, чем мы дружно и занимались. А на берегу на углях шипел не каноничный, но поразительно вкусный шашлык из свиной шейки, в теньке лежали несколько бутылок сухого красного, подрумянивались в непривычном для меня американском гриле розовые пласты лосося. Под далекие крики чаек море с шорохом пересыпало в своих прохладных ладонях мелкую цветную гальку и пестрые ракушки. Словно белые призраки, появлялись и исчезали на горизонте далекие силуэты лайнеров, в крымских соснах шумел морской ветерок, пахло бризом, солью и острым дымком костра. Я валялся на камешках, наблюдая сквозь закрытые веки алое зарево солнца, Хип в желтом купальнике плескалась в полосе прибоя, время от времени принося с собой прохладу и кусачие брызги. Идиллию немного нарушало то, что лаборантка Маша слишком жадно ухватилась за крымское солнце и в первый же день незаметно для себя обгорела до красноты. Прохладный душ и цинковая мазь, которой Хип врачевала пострадавшую девушку, немного облегчили недомогание, но до самого отъезда Маша так и просидела под широким пляжным зонтом. Профессор в странных, мешковатых шортах читал на берегу детектив, не опасаясь солнечного света – многим людям, долгое время прожившим в Зоне, ультрафиолет не мог причинить особого вреда. Впрочем, это правило распространялось не на всех.
– Профессор, вы же помните сталкера Румына?
– А? Да-да, конечно… приобретенный полный альбинизм. Помню, даже обследовал как-то раз. Эмигрировал, если не ошибаюсь, в Германию, к родственникам. А почему вы спросили?
– Хотел узнать, много ли измененных сталкеров со схожими признаками?
– В смысле, как у вас? Нет… ваша седина и полное разрушение меланина у вашего знакомого – совсем разные явления. У каждого организма собственная, обычно уникальная реакция на Зону, знаете ли. Все сталкеры так или иначе получают в аномальных землях экспозицию, причем не только в плане радиации или, например, микроволнового излучения. Конечно, на здоровье это непременно сказывается, но все индивидуально. Кто-то даже не заметит, ему это воздействие как, извините за сравнение, слону дробина. А у кого-то могут начаться весьма серьезные неприятности, вплоть до мозговых нарушений и проблем с кровью, зрением, начинается хроническое отравление кишечными ядами. От воздействия кикиморы запросто может полностью отказать печень или нарушиться регуляция сосудов. Я наблюдал пострадавших. После атаки кикимор выжившие несколько лет жалуются на постоянный холод и боль в суставах перед непогодой. Но бывает и по-другому. Я на базе изучения вас с Хип и еще одного сталкера, любезно согласившегося на опыты, кое-что набросал. Свои выкладки собираюсь изложить на октябрьской конференции, но с удовольствием поделюсь с вами. Если, разумеется, интересно.
– Конечно, профессор. – Я перевернулся на живот, подставив солнцу спину. Хорошо…
– Есть измененные сталкеры, Лунь. В вашей… гм… профессиональной среде их называют отмеченными или, достаточно грубо, Зоной трехнутыми. Это, как правило, пережившие особо лютые Всплески, попавшие на много месяцев безвылазно в Зону. Одних такой опыт просто убьет, других сделает инвалидами. А третьих – изменит. Как вас с Хип. И сдается мне, гигантскую роль в этом играет не сама Зона, нет. А особенности личности, настрой, мысли, чувства, желания, в конце концов. Очень тонкая материя, но одно мне уже практически ясно. Настоящий, подлинный сталкер любит Зону. Не на словах и даже не осознанно, а просто так, всей своей натурой. Он может ругаться на нее, обзывать стервой, поганкой, мразью, но безотчетно тоскует по ней и ждет следующего выхода. Не за наживой, не за чем-то конкретным, материальным. Просто чтобы воздухом там подышать. Синдром Зоны, друг мой, частный его случай. И вот таких-то сталкеров мы не допускаем к экспедициям. Или, скажем так, не всех. Но, опять же, все измененные тоже разные. Одинаковых нет.
– Так и людей одинаковых нет, Игорь Андреевич. Я вот, например, себя или Хип измененными не считаю. Такими и были, человек по сути своей не меняется. Обрастает новым опытом, знаниями, годами, вещами, как кожурой. А внутри ядро останется – все те же девчонки или пацаны, какими были в детстве. Достаточно правильно вспомнить и почувствовать. Любое изменение – это просто твоя особенность, о которой ты раньше не знал. И Зона здесь только в том плане работает, что она эти скрытые качества рано или поздно из человека вытащит и при случае всем покажет.
– Мне трудно с этим согласиться, Лунь. Хотя мысль интересная, – хмыкнул профессор. – Но в одном вы правы. Зона личность не меняет, да. Натура решает, точно сказано. Я могу по пальцам пересчитать случаи, когда люди мирно вступали в контакт с гуманоидами Зоны. И среди этих людей никогда не было ни одного кадрового ученого, сталкер. А вот ты был. И Фреон, насколько помню, тоже. И Сионист. Я и с Пенкой познакомился только и исключительно благодаря вам… и дорогого стоили те несколько фраз и короткое знакомство. Спасибо.
– Не за что, Проф. Сейчас тут как раз есть проблемы.
– Что так?
– Знаете, я уже упоминал о том, что на расстоянии могу общаться с Пенкой. Своего рода телепатия.
– И я по-прежнему не могу вам верить. – Зотов помрачнел. – Вы уж простите старика. Я даже вполне допускаю, что вы действительно способны как бы видеть Пенку и мысленно как бы общаться с этим призраком. Но… это лишь напоминает мне один из признаков клинических проявлений синдрома Зоны. Боюсь, Лунь, здесь вам бы надо обследоваться серьезнее. Не обижайтесь, я действительно желаю вам только добра, вы мой друг. Вы ведь знаете, что существует деструктивное пси-воздействие некоторых организмов и анобов, это доказанный и довольно печальный факт. Существует также подчинение и даже уничтожение одних животных другими путем опять же особо направленных пучков и аномальных пси-полей. Но телепатия, да еще и на такие расстояния, – извините, нет. Пока не будет подтверждения, я склоняюсь к самому логичному объяснению. Вероятнее всего, Пенка своим полем сильного псионика ненамеренно повредила вам рассудок, что и отпечаталось у вас в виде ее галлюцинаторного образа.
– Ну, что вы, профессор, никаких обид. Я вас прекрасно понимаю и на вашем месте подумал бы точно так же. – Я сорвал травинку, прикусил сладковатое основание стебелька. – Тем более что никаких доказательств не смогу предоставить.
– Вы ведь пытались таким же образом общаться с Хип?
– Да. Никаких результатов. То, что слышит Пенка, я не могу передать стажеру. Хотя она тоже иногда выходила с Пенкой на связь.
– И вы Хип не слышите соответственно?
– Нет.
– Что лишний раз подтверждает мою мысль, уважаемый Лунь. – Профессор покачал головой. – Я не психиатр, да и вы не создаете впечатление больного человека, но все-таки проверьтесь. У Хип, вероятно, похожее повреждение психики, те же симптомы. Сейчас оно, возможно, не мешает и не вредит вам особо, но кто знает, во что это выльется в будущем…
И видно, что Зотов действительно обеспокоен нашим состоянием. И книжку отбросил, и в добрых глазах плохо скрытая тревога. Хороший он, в сущности, человек, не буду его волновать и расстраивать.
– Договорились, профессор. Поеду в НИИАЗ с очередным, скажем так, выступлением, обязательно загляну к соответствующему специалисту.
– Чудесно, сталкер, чудесно. Очень рад такому вашему решению. Смотрите, вы обещали. И… поговорите с Хип. Мягко. Пусть тоже обследуется.
Издалека послышался гудок автомобильного сигнала. Профессор быстро взглянул на наладонник ПМК, после чего вздохнул и начал собирать вещи.
– Вот и все, пора. Как жаль, я бы еще погостил несколько деньков, бессовестно воспользовавшись вашим предложением. Знаете, у вас такое удивительное место, что воспитание начинает бороться с эгоизмом, причем первое проигрывает с сухим счетом.
– Игорь Андреевич, как закончите с конференцией, смело возвращайтесь. Если нужно, я вас даже встречу.
– Увы, друг мой. В ближайшее время мне отдых будет только сниться. Сердечное вам спасибо.
Профессор прихватил полотенце, чемоданчик и, махнув печальной Марии Александровне, бодрым шагом направился вверх по тропинке, к дому.
Когда гости уехали, я снова спустился к морю, прикрыл глаза и позвал Пенку. В этот раз не было и намека на ответ. Я даже не почувствовал присутствия.
Хип спустилась ко мне уже к вечеру, мягко обняла за плечи, уткнулась лицом в шею.
– Не отвечает?
Я молча кивнул, обнял девушку в ответ, и мы, взявшись за руки, в вечерней тишине медленно побрели к дому. От того, что так быстро уехал Айболит и упорно молчал далекий друг, настроение несколько испортилось. Дом встретил мягкими огоньками автоматических светильников, цепью разбежавшихся вдоль дорожек, зашумел прохладный душ в кабинке, Хип согрела постель. И вроде хорошо все, но сон долго не приходил, и я просто лежал, слушая дыхание рядом с собой, далекие, печальные крики неясыти в зарослях терна и ритмичный скрип одинокого коростеля.
Пенка пришла ночью, во сне.
Я видел ярко, в мельчайших подробностях грязную, трещиноватую кору старой ракиты, серую путанку прошлогодней травы с пролезшими сквозь нее молодыми листками, стену сгнившего коровника с лохмотьями шифера на стропилах, остов колодезного сруба. Пенка в темном, ветхом плаще стояла у стены, опершись на нее сгибом боевой правой руки, а ладонью левой, совсем девичьей, тонкой, закрывая лицо.
«Помоги…»
Это не было словом. Яркий, невыразимый образ вспышкой мелькнул в сознании, и то, пораженное необычным, диким ощущением, начало путано искать соответствие в своем внутреннем «словаре», хотя смысл был уже ясен.
«Помоги…»
И короткой острой болью в висках отдалась мысль Пенки, и в секундном этом импульсе, словно веер, вдруг раскрылись страх, одиночество и тоска.
«Где ты, друг? Помоги…»
«Пенка, я здесь. Что случилось?» – и понимаю, что это сон, но какой яркий, странный, какой подробный. Даже холодок позднего мая ощущается, болотная сырость из низин, запах мокрого торфа и тумана.
– Север. Где болота. За большой рекой. Приходи. Одна не смогу. Теряю себя совсем. Он зовет. Зовет сильно. Важно. Очень важно. Приходи. Тяжело говорить. Я сплю. Ты спишь. Проснусь, забуду, уйдет разум, уйдет память, придет зверь…
Пенка убрала руку, и я увидел взгляд огромного, черного, словно бездна, глаза, тонкое лицо, маленькие губы, которые с большим трудом выговаривали слова рубленым, но при этом звонким, чистым девичьим голосом. Живым голосом. Длинная правая рука разогнулась, блеснули тусклым янтарем боевые зубцы на ребре крепкой узкой ладони, Пенка махнула ею, словно указывая путь.
– Север. За большой рекой. Приходи. Помоги. Ждать буду. Приходи…
И короткий, сдавленный крик, выбивший меня из сновидения: это Хип рывком села на кровати, судорожно ухватив одеяло.
– Лунь. Я Пенку видела, – прошептала она, глядя расширившимися глазами на посветлевшие окна, и быстро, на одном выдохе: – И тебя. Ей было плохо. Вы разговаривали.
И все. Сон как рукой сняло. Река, значит? Север? Сейчас, Пенка, погоди… посмотрим. Расстилаю вытащенные из полки большие листы тонкого цветного пластика, приложения к какому-то номеру «Вестника НИИАЗ», «бюллетеней» тех самых. И примерно знаю я уже эти места, но чтоб уж точно, все же гляну. Хип наклонилась у плеча. Вот и нужная карта, разворот…
Он, точно. Как раз за «большой рекой». За Припятью.
«Метастаз» тот самый.
«Зона № 2, Республика Беларусь. ПГРЭЗ с прилегающими территориями. Седьмой биологический, пятый физический отделы Международного научно-исследовательского института Аномальных Зон, приложение № 114».
Зашелестело «приложение № 114», разворачиваясь на полу легким пластиковым парашютом. Река, болота, серые квадратики бывших сел и деревень, тонкий пунктир – граница бывшего ПГРЭЗ, и оранжевой, толстой чертой – Периметр самой Зоны. Почти правильный овал с несколькими округлыми выступами – «граница 2009–2016». Тихая она, как Зотов и сказал. Как образовалась в старых границах, так никуда и не лезет, но и назад не сдает. Помню эту статейку. «Чищеная» память у меня теперь, надежная. Прошлое сгореть-то сгорело в голове, но свободного места много оставило, судя по всему. Так… что там было? Периметр не укреплен, ерунда – четыре спирали особой режущей проволоки с антикоррозионным покрытием и знаки предупреждающие. Местами и того нет – размотали по деревьям да столбикам полимерную ленту особо высокой прочности с оранжево-черными полосами, и для каждого дурака на трех языках написали на этой ленте о том, что незаконно за нее заходить. И не просто незаконно, а крайне опасно для жизни и здоровья. И ведь не лезут, что характерно. Но не оттого, что лента стращает, нет, сталкеры народ пуганый, его таким пустяком не проймешь. Причина гораздо проще – нет там нифига. Точнее, есть, конечно, но в количествах, не предполагающих наличия бродяг-старателей. Гадости там вроде бы тоже не так много, но, однако же, и от нее вполне можно сдохнуть. Просто лазили некоторые «наши» за реку в те еще времена, когда Лунь законы нарушал, был плохим и по этой причине от патрулей прятался. И бродяги обратно таки вернулись. Не все, конечно, а почти все, кроме одного отряда. Пустые, голодные, в не отбитых долгах на снарягу и злые как черти – ни одной вещицы им не досталось, ничего вообще. А из того несчастливого отряда в живых только двое остались, и оба молчком. Помню их: у одного взгляд бешеный какой-то стал, а у другого тихий, словно без мыслей. Перегорели сталкеры, ясное дело. Сидели в уголке, молчали и медленно сивухой накачивались, так забулдыгами и сгинули. Денег нет, снаряги тоже нет, и в Зону уже не ходоки – кто же перегоревших поить бесплатно будет? А что уж они там видели, почему у обоих крыша подтекать начала, так никому и не рассказали.
– Думаешь, там Пенка? – тихо спросила Хип.
– Не знаю, родная. Не знаю. Но предполагаю, что да. И ей надо помогать – что-то случилось паршивое. Мне показалось, точнее, приснилось, что она серьезно ранена или больна.
Хип вздрогнула.
– И мне… что будем делать, Лунь?
– Спокойно, стажер. Разрулим. Дай пять минут подумать.
Подумать. Ну, подумаем, значит. Мне в Зону Яковлевым ход заказан, с ним разговаривать бесполезно. Но Гавриил сейчас в ЦАЯ, под Москвой. Соответственно визировать и лично подписывать разрешительные путевки не станет. Уже хорошо… так. Белорусское руководство филиала НИИАЗ меня, естественно, лично не знает, хотя статьи старшего научного сотрудника, полевого инструктора НИИАЗ Семенова Андрея Владимировича наверняка видело. Да и карточка есть. Солидная такая, темно-зеленая, с круглыми печатями и моей физией на обороте – электронное удостоверение. И у Хип тоже карта – салатовая, с солнечной, улыбчивой фотографией, – и там уже не полевой лаборант, а младший научный, в штате. Но даже с этими железобетонными пропусками никто нас в Зону не пустит просто так. И думать можно забыть самим туда прорваться. А лезть дуром, через ленточку и дикарями, – серьезнейший риск и Пенку не найти, и на нары надолго присесть, и Институт подставить – у белорусов с этим крайне строго. Не заметишь ты маленькую камеру-регистратор в еловых ветках, которая на движение реагирует. Там объектив с ноготок, и корпус – чисто веточка-обрубыш, серой корой прикрытый. Камеры эти, конечно, не везде и предназначены в основном для регистрации разной живности, буде той вздумается из Зоны на «чистую» землю прогуляться. Но и нас «щелкнет» без проблем, и увидят коллеги из братской страны на фото совсем не зверюшек. Со всеми, как говорится, вытекающими. Сами не пройдем, короче. Выручай, Айболит. Выручай, дружище. Без тебя нам никак.
Молча поднявшись с пола и чуть не поскользнувшись на пластике карты, я подскочил к радиотелефону. Хоть бы Проф не выехал еще из гостиницы в Институт, так как там вся связь обычно или глушится, или улавливается любознательными спецами из отдела безопасности. Не сказать, что там работают пинкертоны, но рисковать все же не стоило. Мельком взглянул на часы – половина седьмого. Проф явно уже не спит – то, что он классический «жаворонок», я давно понял по совместным походам. После двух гудков профессор взял трубку.
– Доброе утро, Лунь. Что-то случилось?
– Доброе, Игорь Андреевич. Да, случилось. Нам нужно в Зону. В «Метастаз».
В трубке повисла долгая пауза.
– Я так понимаю, что это очень важно, иначе бы вы не звонили. Это связано с Пенкой, верно? – тихо спросил профессор.
– Да, Игорь Андреевич. Именно так.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?