Текст книги "Светлейший. Первый игемон империи"

Последний стрелецкий мятеж

В иных искусствах Меншиков даже опережал своего высочайшего друга. Так, еще в Польше, при дворе короля Августа II, Александр перенял у разудалых шляхтичей манеру танцевать мазурку, не снимая шпор и сабли. Не усмехайтесь «пустяковому» примеру. Это было, в общем, довольно сложно. Шпоры в танце рвали платья дам, сабля тоже мешалась – того и гляди, самому тебе ноги заплетет. Лишь для опытного и ловкого кавалера это не было препятствием. Напротив, вызывало восторг окружающих – шпоры красиво звенели, а сабля сияла и в особые моменты щекотала дам эфесом. И только Александр за пару вечеров сумел этим искусством овладеть.

Правда, в дальнейшем странствии, уже при дворе датского короля, это привело к нехорошему казусу. Меншиков решил и на торжественном балу у датского посла блеснуть этой польской особой манерой. Для датчан такие танцевальные вольности были в новинку, они стали перешептываться, удивленно приподняли брови. Тогда Петр недолго думая подошел к Александру и так заехал ему в челюсть и в нос, что кровь обагрила жабо и манжеты танцора. Об этом происшествии повествует в своем «Дневнике» Иоганн Корб.

Возможно, столь жесткая реакция Петра объяснялась даже не уроном, нанесенным посольскому престижу, а просто неуместностью лихих экзерциций в такой момент. Датчане могли не знать, что за момент такой, но Петр-то знал: он был взвинчен грозными известиями о Стрелецком мятеже, пришедшими из Москвы. Дома бунт – а Алексашка тут перед дамами вытанцовывает да эфесом, видите ли, дебелых датчанок щекочет…

Путешествие по Европе пришлось прервать, надо было срочно возвращаться на родину, не доделав всего, что было намечено. Не попали на Мальту, Петр не увиделся с Папой Римским… Мятеж был подавлен, когда царь был еще в дороге. Но розыск он положил себе провести лично. Из-за того, что не всех целей Великого посольства удалось достичь, царь был особенно гневен. Он был убежден, что на бунт подбила «русских янычар» сестра, царевна Софья. Не иначе как это она, злыдня, желая вернуть себе власть, сорвала план Петра сплотить всех, кого можно, в борьбе с Османами. Мало ли, что в Новодевичьем монастыре заперта – чай, не на Луне ее келья. Вот только доказательства того, откуда ветер дует, отсутствовали.

Подозрения Петра пали, как ни странно, на генералиссимуса Шеина, который разгромил стрельцов под Новым Иерусалимом. Разгромил – и молодец. Но зачем поспешил сразу же расправиться над их вожаками? Именно они, зачинщики бунта, могли бы пролить свет на участие царевны Софьи в этой новой крамоле. А мертвые – они уже ни на кого не покажут, унесли тайну в сырую землю, и не докопаешься. Петр предположил, что Шеин неспроста казнил вожаков, не дождавшись царского расследования. Да не получил ли генералиссимус за свое «поспешание» богатую мзду от заинтересованных лиц? Петр уж собирался пытать самого Шеина. «Сдеру с тебя кожу до ушей!» – кричал он, ударяя шпагой по стене в вершке от лица генералиссимуса (так пишет первый русский историк Иван Голиков). Даже ближайшие сподвижники, Лефорт и Ромодановский, не могли успокоить государя. Спасая Шеина, хватали царя за руки, тут и им, доброхотам-защитникам, тоже досталось на орехи – князь-кесарь Ромодановский был ранен той же шпагой в руку, Лефорт осыпан кулачными ударами. И только Меншиков сумел привести царя в чувство. Наделенный недюжинной физической силой, ненамного ниже Петра ростом, Меншиков обхватил царя сзади, приподнял и унес другую комнату. Оттуда долго слышались звуки борьбы, брань Петра и увещевания Меншикова. Наконец, через несколько минут Петр вышел успокоенным и даже выпил мировую с Шеиным. Какие нашел Александр Данилович аргументы, которым внял Петр? Что было Меншикову до судьбы Шеина, столь не ладившего с ним во время Азовских походов? Получил ли Меншиков затем свою «долю» от кое-кого за избавление полководца от пытки? Вот уж это до сих пор покрыто мраком неизвестности. Но спасение Шеина говорит нам об одном – о небывалом влиянии Меншикова на царя Петра уже в 1698 году, до Северной войны, в которой Александру Даниловичу еще предстоит так отличиться, что ценность его для государя станет особой. И не только об этом, но и о человеческой и мужской порядочности Меншикова, который не воспользовался случаем отомстить своему хулителю.

Впрочем, дерзость Меншикова не прошла для него даром. Петр во время государевой «разборки» заставил его собственноручно отрубить головы двадцати заговорщикам. Проверял ли Петр таким образом преданность и верность самого Данилыча, его готовность буквально на всё для царской безопасности и пользы? Или это был такой вид наказания? Едва ли в наш «век смягчения нравов» мы это сумеем понять.

Что происходило с душой Меншикова в дни этих казней? Конечно, ему уже доводилось проливать кровь врагов на войне. Но то – в бою, когда воин сам ежеминутно рискует жизнью. Когда – либо ты его, либо он тебя. А здесь – обреченных, несчастных… Никогда не отличался Меншиков чрезмерной чувствительностью и жалостливостью, не в духе времени были такие «телячьи нежности», однако палачествовать – это было слишком не только для потомка рыцаря Ластека, о котором Данилыч то ли знал, то ли нет, но и вообще… Палач, он же кат, уважением в народе не пользовался. Хоть кое-где и получал заплечных дел мастер жалованье из казны, как пушкарь или пограничный казак, но охотников поступать на нужную вроде бы эту должность часто не находилось вовсе, и в иных городах посадским предписывалось силком выдвигать на нее кого-нибудь из «гулящих людей».

А ведь единственное политическое требование пошедших на плаху состояло в том, чтобы получить государево жалованье, не плаченное долгое время, да повидать семьи в родной Стрелецкой слободе, которых стрельцы со времени Азовских походов, то есть больше двух лет, не видали. Прежде, ни при Алексее Михайловиче, ни при Федоре, ни при Софье, таких лишений и невзгод со служилыми людьми на Руси не случалось.

Но Петр стрельцов не жалел. Не оттого ли, что в первом же Азовском походе понял – должно прийти новое, уйти старое. И даже так: новое не придет, пока старое не освободит ему место. Воин, занимающийся промыслами, не имеющими никакого отношения к военной службе, и кровно привязанный к семье, московскому подворью и хозяйству, – уже неэффективен. Разумеется, осознавал это и Меншиков. И рубя головы мятежников, понимал, что производит страшную, противную, но неизбежную работу. Новой, могучей России, империи с морскими берегами, с этими людьми не быть. Их не перевоспитать, не перековать – за ними вековые русские традиции Руси, прошедшей войны Ивана Грозного, Смуту (в которой, кстати, многие стрелецкие полки играли очень двойственную роль), русско-польские войны царя Алексея Михайловича… Так или иначе, стрельцы останутся ярчайшим символом, порой великой гордостью старой Руси, допетровской, однако в эти дни, когда Петр и Меншиков, старавшийся ни в чем не отставать от своего царя, в пыточных застенках и на столичных площадях махали саблями и топорами, стрельцы как сословие и воинская сила уходили в прошлое.

Правда, многим не замешанным в крамоле 1698 года стрельцам посчастливилось – они перешли в новые петровские полки, подчинившись офицерам в иноземных мундирах. Но для этого им пришлось поменять образ жизни и свое отношение к воинской службе. Их мы увидим даже под Полтавой, но уже как часть новой – победоносной петровской армии. (Хотя в приграничных крепостях и некоторых провинциальных городах люди в полинявших стрелецких кафтанах и былинных колпаках будут встречаться еще несколько десятилетий.)

Другая военная сила потребна России, другая. И не когда-нибудь в далеком будущем, а вот-вот. Взятие Азова, ставшее славной вехой в судьбе страны (как и в судьбе нашего героя, обратившего на себя внимание беспримерной отвагой), стало только отправной точкой для главных героических баталий. Петр ясно осознавал, что Османская империя будет ожесточенно сопротивляться, не допуская Россию к вожделенному Керченскому проливу.

В первые годы своего царствования (не номинального, а настоящего, после ухода Софьи с политической арены) Петр полагал своей первоочередной стратегической целью именно это направление. Тогда как решение шведского вопроса и возвращение исконных русских земель на северо-западе, подвергшихся в Смутное время отторжению в результате шведской и польской экспансии (а какие-то из этих земель Русь потеряла еще при Иване Грозном!), виделись Петру уже следующим этапом его внешнеполитической деятельности. Еще его отец, Алексей Михайлович Тишайший, прекрасно понимал важность Балтики для России. К сожалению, Тишайшему за его довольно длительное царствование не удалось этой цели достичь. За Швецией так и оставалась захваченная территория, даже официально закрепленная «Кардисским миром» 1661 года. В результате России приходилось довольствоваться портом в Архангельске. Петр еще до Азова там побывал, был очарован морем, судами, первым плаванием под парусом на настоящем корабле по настоящим же волнам, а не по подмосковному пруду на ботике, найденном в сарае, и с тех пор бредил флотом, даже во сне потом видывал, «что был я на галиоте». Но сам же и убедился, насколько путь от экономического центра страны к этому порту, а оттуда – в Европу через Баренцево море был и долог, и опасен. Даже весной и осенью бродячие льдины доставляли деревянным парусным судам немало проблем, а в зимний период море и вовсе покрывалось льдом.

Отсутствие портов как на Черном море, так и на Балтике тормозило общее развитие страны, отдаляло ее от остального мира.

Организованное Петром «воронежское кораблестроение» заработало с неслыханным для своего времени размахом. Теперь, с таким-то флотом, можно будет замахнуться на большие цели.

Пусть Великому посольству не суждено было добиться всего, чего хотелось: путешествие Петра и его соратников было прервано Стрелецким бунтом. Даже до Венеции, которую так мечтали увидеть молодые путешественники, добраться им было не суждено, встретиться с Папой Римским также не удалось. Зато на пути домой, в Раве, произошла судьбоносная встреча двух монархов – Петра и короля Речи Посполитой Августа Второго, одновременно являвшегося курфюрстом Саксонии. Между правителями завязались дружеские отношения, и в будущем возникнет союз четырех государств, названный Северным и имевший целью оттеснение Швеции с передовых позиций. Позже присоединится к антишведскому союзу и Дания. Тем самым Петр коренным образом изменил вектор своей дальнейшей военной политики. Отныне театр военных действий должен был перенестись с южных границ государства на северо-западные.

Если первоначальной цели – создания антиосманской коалиции – Великое посольство и не достигло, то внезапно достигнутая цель была не менее амбициозной. И, пожалуй, даже более полезной для страны. Ведь, выйдя в Черное море, Россия еще не получила бы «окно в Европу»: Средиземноморье оставалось бы для нее по-прежнему закрыто. (Хотя торговля со странами Закавказья, Кавказа и собственно Турцией в этом случае была бы облегчена, напомним – Болгария и Румыния, то есть западные берега Черного моря, в те времена тоже принадлежали туркам.) А вот выход на Балтику сразу открывал морской путь во все европейские страны. Причем до Северной и Центральной Европы – Дании, Германии, Голландии, Англии – становилось рукой подать. До стран Средиземноморья, конечно, плыть подальше, тем не менее появлялась и такая возможность. Это было даже не «окно», а парадные двери в Европу. Всё, всё сразу становилось достижимо!

И молодой царь, поддержанный двумя европейскими правителями, твердо вознамерился подвинуть Шведскую империю и вывести свое азиатское царство (а именно так в Европе тогда воспринимали Московию) на балтийский простор. Отныне Карл XII с его военной машиной становился для Петра противником номер один.

Перед Меншиковым же начало войны с Швецией открывало великие возможности. Наконец, он сможет в полной мере проявить не только удаль и природный ум, но и способности организатора, военачальника. И Александр Данилович этих возможностей не упустил.

По колено в крови

Весной 1700 года Петр, возглавивший, по сути, Северный союз, решается предпринять первые военные действия против шведов. История не сохранила сведений о том, чем занимался в это время Меншиков. Вероятно, безотлучно находился при Петре, а если покидал царя на некоторое время, то исключительно по личному заданию царя.

Так, сохранилось письмо Петра Меншикову, датированное началом 1700 года, в котором царь пишет: «Мейн герценкин. Как тебе сие письмо вручитца, пожалуй, осмотри у меня на дворе и вели вычистить везде и починить!» Из последующих указаний ясно, что Меншиков должен был руководить устройством погреба, включая заготовку льда, а также обновлением полов, которые начинали скрипеть.

Как видим, Петр поручает пока Александру больше бытовые дела, чем воинские и государственные. Также делает его доверенным (после кончины Ф. Лефорта) и в своих амурных делах. Меншиков возит туда-сюда (из Немецкой слободы к Петру и обратно) Анну Монс, наблюдает за секретностью переписки Анны и Петра. Дела, конечно, важные – принимая во внимание, что внебрачная связь православного государя с немкой-лютеранкой могла вызвать кривотолки и недовольство в русском обществе. Поэтому в годы, когда власть и авторитет Петра не были еще столь безграничны, следовало бдительно присматривать за тем, чтобы эта его слабость не была предана широкой огласке. Доверить такой присмотр Петр мог далеко не всем.

А «Алексашке» – мог. Так было почти во все годы их близости. Меншиков считался не просто приближенным, а как бы «домашним» персонажем. Сержант Никита Кашин, оставивший потомкам воспоминания о частной жизни Петра, расскажет, что «в дом его величества ни в простые, ни в торжественные дни не позволялось никому входить ни с прошением, ни с посещениями». Не оттого, что Петр брезговал общением: просто царь, прозванный однажды «тружеником на троне», так много вел бесед и принимал решений хоть в Сенате, хоть просто на улицах, что считал возможным оставить себе часы для пребывания вне общества. Так сказать, рабочий день окончен. Для исключений даже на одной руке пальцы останутся лишними: «Доступ к нему имели туда только граф Федор Матвеевич адмирал Апраксин, светлейший князь Меншиков и канцлер Гаврила Иванович Головкин». Трое из всей империи!

…Получив известие о заключении мирного договора с турками, в августе 1700 года Петр, еще не зная о выходе Дании из войны, объявляет войну Швеции, и уже 3 сентября (невероятная для столь серьезного дела поспешность!) русские войска начинают движение к восточному побережью Балтики, шведскому на тот момент.

По договору с королем Августом II Петр должен был получить Ингерманландию. Эта территория примерно соответствовала нынешней Ленинградской области. На границе между Ингерманландией и Эстляндией находилась самая крупная шведская крепость в этих землях – Нарва. Она и стала главной целью первого петровского броска на Балтику.

Торопливость в организации этой кампании обернулась бедами: войско питалось впроголодь, фураж для лошадей тоже закончился быстро, начался падеж. Осенняя распутица замедляла прибытие сикурсов, сиречь подкреплений, на плохих дорогах ломались телеги, обозы регулярно застревали на полпути.

Петр I стремился сосредоточить возле Нарвы свыше 60 тысяч солдат, но удалось собрать у стен этой крепости, считается, только 35 тысяч. Более того, пороха и ядер хватило только на две недели. Нарва представляла собою сдвоенную крепость вместе с соседним Ивангородом, и чтобы окружить одновременно обе фортеции, царь, спланировавший осаду лично, сильно растянул войска. Разумеется, он советовался с иноземными офицерами, а те то ли искренне полагали, что «и так сойдет», то ли просто побоялись перечить царю, чтобы не гневался. Хотя от гнева как раз и не укрылись: большинство этих советников Петр уволит потом без паспортов и письменных благодарностей-рекомендаций…

Столь неудачное расположение русских войск вскоре отрицательно сказалось на их способности устоять против подоспевшего войска Карла XII.

Высшее командование армией было поручено царём саксонскому фельдмаршалу герцогу де Круа. В итоге 19 (30) ноября 1700 года войско Карла XII нанесло русскому войску тяжёлое поражение. Герцог де Круа со всем штабом, также состоявшим сплошь из иностранцев, ещё до решающего момента битвы сдался Карлу. Стойко сражались только лейб-гвардии Преображенский и Семёновский полки и сумели избежать капитуляции. О том, был ли в этой битве Меншиков, сегодня неизвестно. Но как поручик бомбардирской роты Преображенского полка быть там вполне мог. Разумеется, если не получил на тот момент от Петра иного задания. Но какие иные задания в столь судьбоносный момент могли родиться? Уж не деятельным ли участием Александра Даниловича объясняется то, что его «родной» гвардейский полк не только выстоял, но и прикрывал отход уцелевших и не сдавшихся частей русской армии (а сдалось в плен очень много солдат). Тем самым Преображенский и Семеновский полки спасли русскую армию от полного разгрома.

За мужество, проявленное в этой битве, солдаты-гвардейцы в 1700–1740 годах носили красные чулки (в память о том, что «в сей битве стояли они по колено в крови»). То есть и Меншиков эти почетные чулки носил!

Впрочем, итоги кампании 1700 года для России были катастрофическими.

Русская армия оказалась очень плохо подготовлена к войне с сильным противником. Войска еще только учились воевать по правилам линейной тактики, были слабо вооружены, из рук вон плохо организовано было их снабжение. Но, самое главное, русская армия не имела своего национального командного состава: большинство должностей высшего и среднего звена занимали иностранные офицеры.

Впрочем, надо отдать должное и Карлу XII, который, несмотря на свою молодость, оказался блистательным полководцем. В 1700 году ему удалось взять верх не только над русскими, но и над датчанами, поляками и саксонцами. После этих викторий он несколько лет пользовался в Европе репутацией «шведского Александра Македонского». И тем ценней последующие победы русского оружия над этим монархом-полководцем и его северной империей.

После горькой конфузии под Нарвой Петр строго ограничил количество иностранных офицеров в своем войске. Теперь они могли составлять только треть от общего количества командиров в каждом воинском подразделении. И можно с уверенностью утверждать, что карьерное возвышение Александра Меншикова напрямую связано именно с этим решением Петра. После поражения под Нарвой русский царь стал куда больше доверять своим.

Оценив причины поражения своих войск, Петр направил всю энергию на подготовку новой войны с Карлом. В этот короткий, но крайне важный период обновляется вся регулярная армия, меняется как ее структура, так и система обучения и воспитания солдат и офицеров. В артиллерии сокращается количество калибров: прежде их было свыше 30 (что крайне затрудняло снабжение боеприпасами), а осталось только 12.

Петр создает на берегах Онежского озера Пушечно-литейный завод, в котором за год было отлито более 300 орудий. Заметим, часть орудий была изготовлена из переплавленных церковных колоколов, часть – из старых медных и бронзовых единорогов и мортир. Этим уже занимался Александр Данилович непосредственно.

Мы помним, как некоторые историки 80—90-х годов прошлого века именно за переплавку колоколов, которая так смущала крещеный люд, называли Петра «первым большевиком», а Меншикова – за уничтожение исторических реликвий (пушек времен Ивана Грозного и Бориса Годунова) – вандалом. Дескать, подобный вандализм необратимо повлиял на «полноту исторических сведений о средневековой русской артиллерии». Что на это возразить? Конечно, историческая наука в результате молниеносных действий Петра и Меншикова потерпела некий ущерб. Вот только на уроках истории весь XVIII век предстал бы без их «вандализма», пожалуй, хроникой сплошных поражений России.

Между прочим, самую крупную в мире мортиру, Царь-пушку, Петр от переплавки уберег, для потомков сохранил, несмотря на крайнюю нужду военного времени и большую вероятность наступления шведов на Новгород и Москву.

С 1701 года военное счастье в Северной войне уже стало склоняться на русскую сторону. Воспользовавшись тем, что Карл направил основные силы в Саксонию и Польшу, Петр начал новую кампанию на северо-западе.

Русские полки под предводительством Бориса Шереметева снова вошли в Ингерманландию и в декабре 1701 года, в битве при Эрестфере, одержали первую победу в Северной войне. Шведской армией командовал опытный генерал Шлиппенбах, но это не спасло шведов от «престранной конфузии». Их потери составили 3 тысячи убитыми (русские потери были втрое меньше), русскими было взято около 2 000 пленных, много знамен и пушек.

По всей вероятности, Меншиков в числе других ближних сподвижников Петра принимал живейшее участие в разработке этой «спецоперации». Исходим из того простого факта, что Петр, получив известие о победе Шереметева под Эрестфером, немедленно отправляет именно Меншикова вручить Шереметеву орден Андрея Первозванного. (Усыпанный алмазами орден на золотой цепи стоил около двух тысяч рублей.) Кроме того, Борис Петрович Шереметев за эту победу был произведен в генерал-фельдмаршалы. Меншиков доставил награды вообще всем участникам преславной виктории. Офицеры получили по золотому червонцу, а простые солдаты и драгуны – по серебряной полтине и по ковшу вина «с кружечного двора».

Меншиков даже выступает перед победоносным войском – произносит поощрительную речь. Это не может не навести его биографов на мысль, что на тот момент Меншиков уже не мог оставаться всего лишь царским денщиком. Бери выше! Чтобы выступать перед войсками, вручать награды, надо было обладать бóльшим авторитетом.

Вот слова Меншикова, записанные драгуном Бухвостовым: «Ныне вы, ратные люди Руси православной, видите к себе его царского величества милость и жалование! И ему, великому государю, наипаче служите со всяким усердием! И всю кровь вашу до последней капли излейте в эти воды, а море все варяжское верните своему Отечеству до капли, понеже от него ведем потомство наше».

Золотой червонец 1701 года. Именно такие были переданы Петром для награждения офицеров российской армии за победу при Эрестфере

Все присутствовавшие на церемонии офицеры заверили доверенное царское лицо: так и сделают.

Но миссия, доверенная Меншикову, не исчерпывалась вручением наград и пламенной речью перед героями. Александр должен был «под строжайшим секретом» передать Шереметеву царское повеление – незамедлительно начать подготовку похода на крепость Нотебург. И сам Меншиков должен был принять в организации этого похода живейшее участие, как наделенный особыми полномочиями представитель «царской ставки».