Текст книги "Мой друг – предатель"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moy-drug-predatel-33017.jpg)
Автор книги: Сергей Скрипаль
Жанр: Книги о войне, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
И у меня имелся нож, конечно, гораздо проще Лехиного, из тех, что в любом хозмаге СССР можно было приобрести копеек за пятьдесят-семьдесят. Купил я его перед вылетом в Афганистан в приграничном кишлаке Кокайты. В глинобитном магазинчике валялись на витринных полках куски хозяйственного мыла, просроченные консервы «Килька в томате», слипшиеся куски вяленых фиников, на вешалках висели выцветшие блеклые ситцевые халаты и порыжевшие черные мужские костюмы. В посылочном ящике, видимо, специально выделенном для хозяйственной мелочи, среди отверток, шурупов, болтов и гаек я и нашел этот единственный нож. Пришлось купить его, выбора-то не было. Выглядел он, конечно же, не так мужественно, как Лехин «золинген», далеко не так выглядел. Хм… почему-то неожиданно ярко-желтая пластмассовая ручка, подернутые налетом ржавчины большое и маленькое лезвие, а также и приспособления для открывания консервов и бутылок. Ну да не беда! В конце концов я довел его до ума. Очистил от ржавчины, наточил как следует, даже ручку перекрасил черным лаком. Только вот лак быстро облез, и нож стал желто-черным, этаким леопардовым.
– Да уж, Пловец, – ухмыльнулся Кулаков, заметив раскраску ножа. – Тебе бы с таким камуфляжем в Иностранном легионе где-нибудь в Африке служить…
– Это почему? – поинтересовался я.
– Да так. Пустыни, горы там… – отмахнулся капитан.
А я подумал про себя, интересно, чем же Африка от Афганистана тогда отличается? Та же пустыня, те же горы…
* * *
Мой второй брак оказался куда продолжительнее первого, но все равно рассыпался в прах после некоторых событий. Сейчас расскажу. Расстался с женой совершенно безболезненно для себя. Словно и не было ничего последние десять лет или сколько мы прожили вместе. Только из-за детей сжималось сердце и томилась душа.
Дверь подъезда гулко охнула в промороженном январем ночном колодце двора. Я запоздало чертыхнулся сквозь зубы, извиняясь за потревоженный сон соседей, подошел к лифту, собираясь нажать кнопку вызова, но передумал. Разболтанный подъемник еще больше нашумит, чем входная дверь, будет лязгать и бренчать тросами и металлической начинкой. К черту! Ничего, не так уж и высоко подниматься. Зато грохотом не разбужу детей.
Вообще-то я должен был прилететь из Берлина послезавтра. Но утомил меня этот чистый, сытый и уравновешенный город, дела были завершены, за несколько месяцев осмотрены все достопримечательности. Надоела еда всухомятку, точнее – обеды без первых блюд, обилие колбас и свинины. Захотелось простого русского борща, наваристого, желательно из говяжьих ребрышек или гуся, со свежей капусткой, домашним томатом, горьким перчиком и без всякой сметаны. Зачем портить божественный вкус настоящего борща кисломолочным продуктом! Эх, все же я – раб собственного желудка! В общем, подвернулась возможность улететь пораньше. Не раздумывая, собрал вещи и поехал в аэропорт. Пару часов полета до Москвы, еще столько же – и самолет приземлился в Минводах. Успел на последний автобус, идущий в город. Даже странно как-то было: еще недавно на улицах слышны «битте», «данке», «Люфтганза» и прочие немецкие слова, а тут раз, и уже «куда прешь», «пройдите на таможенный досмотр», «не курить, не сорить». Красотища!
Достаю из кармана ключи. Не звонить же. Ночь! Замок сейфовой двери мягко клацает. Все же хорошо научились делать, ничего не гремит, не скрипит. Вхожу в прихожую. Темно. Едва различимо зеленеет подсветка холодильника из кухни. Вот на нее и ориентируюсь. Справа вход в нашу с женой комнату. Прямо – детская. Обе двери плотно закрыты. Еще до того, как стали различаться звуки, почувствовал странный, давно знакомый и, казалось бы, забытый навсегда запах армии. Сложно сказать, как она пахнет. Однако запах влажного шинельного сукна, ваксы, сапог, кожи, табака, дешевого одеколона въелись в память, не выжечь. И вот эти запахи здесь, в моей квартире. Только одеколон не из дешевых, что-то явно французское, крепкое, мужественное, терпковатое в воздухе растворено. Потом проявились звуки.
Из детской комнаты слышно мерное посапывание дочери, сын посвистывает простуженным носом. Чуть вздрогнул холодильник, быстро прокапал и, словно испугавшись своего звука, умолк кран в ванной, где-то далеко за стенами прошумела вода в канализации. Хотел было включить свет в прихожей, но отдернул руку. Звуки скрипящего дивана остановили. За скрипом услышал тоже знакомые, сдавленные вздохи жены.
Зато свет уже не нужен. Запахи и звуки слились воедино, соединились, словно пазлы несложной картинки. Скользнул рукой по вешалке, нащупал влажную шинель, провел ладонью по погону. Ого! Целый майор. Разулся. Попытался на ощупь влезть в тапочки. Нет их на месте. Видать, ночному гостю впору пришлись.
Прошел на кухню, плотно закрыл за собой дверь. Стянул с себя куртку, бросил на диванчик, включил чайник, приготовил крепкий кофе, закурил.
Сказать, что все это меня поразило, не могу. Отношения с женой были никакими. И уже довольно давно. Как бы не пару лет, а то и побольше. Причин этому много. Лучше, чем выразился первый революционный поэт Маяковский, а за ним старик Ильф и старина Петров повторили: «Любовная лодка разбилась о быт», не сказать. Где-то так… или близко к тому. Мелкие трещинки возникали незаметно. Какие-то обиды друг на друга, взаимные уколы. Да что тут рассказывать. Не сложилось. Оттолкнулись друг от друга.
Курю. Осторожно глотаю яростно горячий кофе. Свет не включаю. Дверь кухни с матовым стеклом. Блин, сижу здесь, как зверь в норе. А что делать, что?! Ворваться в комнату, стащить вояку с жены, бить обоим морды, или что? Глупейшая ситуация. Ловлю себя на том, что губы растягиваются в дурацкой ухмылке. В голове мелькают обрывки анекдотов, ну, из тех, где «муж возвращается из командировки…» Не вставая с табурета, дотягиваюсь до холодильника. Дверца утробно чмокает, раскрывая все тайны хранилища для жратвы. Беру с полки бутылку водки, мельком замечаю незнакомую этикетку. Вглядываюсь. Ах, молодец, майор! Я горд за нашу армию. Офицеры пьют настоящий «Смирнофф»! Ставлю бутылку обратно. Мы не господа, нам и «Столичная» в радость. Ищу, чем бы закусить. Натыкаюсь взглядом на тарелочки с балыком, ветчиной, бужениной и прочей снедью. Не то. Это под смирновку только можно. А вот и огурцы соленые. Вот это то, что нужно. Ставлю трехлитровую банку на стол, лезу пальцами в узкое горло, вылавливаю парочку хрустящих огурчиков. Лень вставать за рюмкой. Наливаю водку в чайную чашку. Полную чашку. Граммов сто двадцать в ней точно уместилось. Выпиваю. Вкуса водки не ощущаю, поэтому и закусить забываю. Закуриваю новую сигарету.
И все же… Что делать-то? Тревожить их глупо. Сидеть тут, прятаться – еще глупее. Ладно, докурю и включу свет.
Вот же, а… неужто ничего не услышали? Ну, ладно майор, выпил мужик, на чужую жену залез, вот ему и перекрыло слуховые каналы. А вот жена… Хм. Никогда не замечал, что во время секса она полностью погружается в него. Не-а. Ее-то и раскачать тяжело, не всегда удается, и оргазмами она явно не страдает. Так, может сымитировать или раз в полгода по-настоящему кончить. Даже когда секс для нас был ежедневным праздником, все равно тяжко заводилась. А тут, вишь, как расходилась.
Включаю бра, распахиваю дверь настежь, закуриваю. Вслушиваюсь. В комнате замолчали, предательский диван настороженно скрипнул в последний раз и замер. Быстрый шепот, нервный взвизг расшатанных пружин дивана, шорох одежды.
Сижу, пью кофе, пускаю дым в потолок. На пороге появляется жена в коротенькой рубашке, еле прикрывающей лобок. Вообще-то к этой ночнушке прилагаются штанишки, но сейчас их нет. А кого стесняться-то?! Похоже, все свои.
Молчим.
Я с удивлением замечаю, что в пепельнице куча окурков. А пепельница подарена женой в первый год нашего супружества. Как-то не доходили руки купить такой прибор, вернее, денег все не хватало. Ко дню рождения моего подарок, даже надпись на бортике «Любимому от любимой». Куда что делось! Ого. Сколько же я выкурил? Придавливаю аккуратно еще один окурок. Поднимаю глаза на жену. Она не кажется напуганной, только в зрачках ее чуть рябит страх и поблескивают искорки ненависти. В низком вырезе рубашки видны груди. Почти целиком. Над правым соском багровеет отвратительный след засоса… Хе-хе… Таки дал копоти майор, расшевелил женщину. Ну, молодец, чего уж тут… По внутренней стороне бедер жены, жирно лоснясь, застывая, стекает сперма.
Еле успел подскочить к раковине. Вырвало. Открыл кран, смыл блевотину, остро воняющую выпитой водкой и огурцами, сполоснул рот, умылся.
– Опять нажрался! – зашипела за спиной жена.
И тут мне стало по-настоящему смешно. Ага. Именно… Смешно… Я прикрылся ладонью, махнул другой рукой в сторону жены, чтобы дверь прикрыла. Хотел отсмеяться, но смех пропал, словно и не раздирало меня несколько секунд назад. Обошел жену, вышел в прихожую.
Майор суетливо натягивал хромовые сапоги. На расстегнутом кителе я разглядел в петличках эмблемки ВДВ, по планкам на груди понял – наш, афганец. Стоял и смотрел, как неловкими пальцами офицер застегивал китель, путался в портупее. Видать, дома наплел, что на дежурстве, раз уж и кобуру нацепил. Затем майор влез в рукава шинели и замер, понял, что все же ремни поверх нее цеплять нужно, а не на кителе. Махнул рукой, стянул с вешалки шапку, напялил на голову и остановился, запереминался с ноги на ногу, потом застыл.
Дурацкая ситуация, ой, какая дурацкая! Он смотрел на меня, может быть, ждал, что я кинусь на него с кулаками, оскорблю или еще что-то ожидаемое выкину. Но я просто молча стоял, смотрел в лицо, только не запоминал его совершенно. Какое-то пятно. Усы. Глаза. Чисто выбритые щеки. Даже провел ладонью по своей щетине. Брился-то утром, еще в Берлине. Единственное, что запомнилось, это неуставного цвета шарф, не серый, как положено под шинель, а почему-то зеленый, под плащ. Видать, сильно торопился на «дежурство», вот и схватил первое, что попалось под руку.
Я подошел к двери. Офицер, заметно напрягшись, отшатнулся. Щелкнул замок, дверь распахнулась. Майор ждал. Я отошел в сторону, приглашающе махнул рукой в сторону выхода. Он все мялся, не решаясь шагнуть в проем. Я шепнул ему:
– Не ссы, майор! Иди…
Больше я его не видел. А быть может, и видел. Но абсолютно не запомнил его в ту ночь.
Все же недаром говорится, как аукнется, так и откликнется – или зуб за зуб, или око за око. Неважно. Главное, что ответ будет. И почти всегда адекватный.
Летом мы пару недель ждали отправки в Афган. То ли доукомплектовывали наш полк, то ли еще что-то, но сидели долго и нудно в прифронтовом кишлаке Кокайты. Здесь постоянно менялись люди, кто-то прибывал из сопредельного государства, кто-то убывал на войну. Бестолковость была просто потрясающая. Несколько суток нас вообще забывали накормить, кто-то куда-то не сдал наши продовольственные аттестаты. Вот и бродили мы по гарнизону, шакалили, где что могли, урывали пожрать. Ходили и в кишлак. Пока были скромные деньги, покупали у узбеков помидоры, дыни, виноград, арбузы, а в местном магазинчике – подозрительного вида банки рыбных консервов.
Однажды вечером я познакомился с Ниной, высокой, эффектной блондинкой, женой капитана-танкиста, убывшего исполнять интернациональный долг. Нина нигде не работала – ну, не было должностей для жен офицеров. Целыми днями сидела у распахнутого окна комнатки в общежитии, слушала музыку, читала книги или просто смотрела на близкие барханы пустыни. Мы встретились с ней глазами, когда я быстро проскакивал куда-то по шакальим делам, искал хлеб насущный. Когда возвращался, мои руки были уже оттянуты огромной дыней. Я специально остановился под окном Нины, аккуратно положил дыню на газон, достал сигарету и вяло курил ее, ожидая, что женщина появится вновь. И она появилась. Что-то странное со мной происходило тогда. Женским вниманием до службы я не был избалован. Конечно, встречался с девчонками, имел небольшой сексуальный опыт. Но все было каким-то пацанячьим, быстрым, торопливым, может, даже и бесчувственным. Я смело предложил Нине отведать душистого плода. Она соглашаясь кивнула и улыбнулась. Так я оказался в комнатке семьи танкиста. Дыню тогда мы не тронули. Просто упали друг другу в объятия, целовались долго и страстно. Я никак не мог расстегнуть застежки лифчика на спине женщины. Но не смущался, стягивал с нее юбку, блузку, трусики. Она же торопливо и умело раздевала меня. Чашки бюстгальтера я просто сдвинул вниз и впился губами в прохладные твердые соски Нины. Она ловко извернулась, и каким-то чудом бюстгальтер отлетел в сторону. Мы упали на жесткую широкую кровать.
С этого дня, вплоть до отправки в Афганистан, большую часть времени я проводил у Нины, вернее, в ее постели. Мы занимались сексом как сумасшедшие, трахались, словно швейные машинки. Никак не могли оторваться друг от друга. Да, Нина меня многому научила.
Днем нас никто не тревожил. Только с наступлением тихой теплой ночи под окнами мартовскими котами орали лейтенанты, призывая Нину откликнуться на их зов. Мы потихоньку хихикали в подушку, целовались, обнимались, тискали друг друга, хмелея от прикосновений, и вновь занимались любовью. Я бесконечно мял ее мягкие большие груди, гладил бедра, живот, сжимал прохладные ягодицы, водил ладонью по аккуратно подстриженному лобку, вводил пальцы в горячее, истекающее соком влагалище. Нина тихонько охала, сжимала бедра, прижимала горячей рукой мою ладонь к своему лону. Ближе к полуночи у двери слышался топот ног, стук в дверь, сопение и шепот в замочную скважину:
– Нинка, Нинка, открой… Не пустишь, Леньке расскажу обо всем! – нетерпеливо дергал за ручку нетрезвый мужчина, еще ворчал, ругался: – У-у-у-у, шалава! – минут через десять-пятнадцать уходил.
Это был замполит полка, в котором служил муж Нины, Леонид.
Как-то я спросил у Нины, мол, чего это она решила закрутить со мной, сержантиком-срочником. Нина отвечала, что тем кобелям (кивала в сторону длинного коридора с немытыми дверями) нужно только одного. Я молча удивлялся – мне же нужно было от нее того же самого, что и другим мужикам. Она словно читала мои мысли и продолжала говорить, что я нежный и ласковый, и ей со мной очень хорошо и спокойно. Но я хоть и был полностью в плену сексуальных переживаний и вожделений, однако чувствовал, что далеко не спокойно Нине. И все же продолжал к ней ходить, ожидая, что вот-вот появится ее муж, жалея, что еще не полностью насытился телом женщины, что вряд ли скоро такое будет возможным, нисколько не заботясь и не переживая о том, что же будет с ней, когда танкист вернется и узнает обо всем. Прямо жестокость какая-то, бездумность и беззаботность владели мною тогда. Верилось в лучшее? Не знаю, не знаю…
Через десять дней все закончилось. Я пришел рано утром, за полчаса до подъема в кубрик, где ночевали все наши. Кулаков, уже гладко выбритый и отутюженный, поманил меня в курилку.
– Все. Хана, Пловец! Через час отбываем в Кандагар.
Я дернулся, хотел было бежать к Нине, предупредить ее, попрощаться. Капитан положил руку мне на плечо:
– Не дергайся, Серега! Все. Поезд ушел. Муж ее в гарнизоне, сейчас в штабе его встретил. Ни тебе, ни ей, – хмыкнул в усы, – проблемы не нужны. Оставь все как есть, Пловец! Это мой совет. Бесплатный. Дернешься, дам в репу!
Но не это меня остановило. Подумаешь, в репу от Кулака получить. В первый раз, что ли? Остановила меня весть о танкисте. И обожгло сердце страхом за Нину. Что же будет с ней?
Весь перелет до Кандагара на транспортном «Иле» я думал над этим, воображал, что напишу письмо, мы обязательно встретимся. Успокоенный этим, стал подремывать, но мысль о том, что я даже не знаю ее фамилии и адреса, заставила открыть глаза и уставиться в иллюминатор. С такой высоты ничего нельзя было рассмотреть, какое-то серое, блеклое пространство под самолетом и зеркальный блеск озер и ниточек речушек.
Любил ли я Нину? Наверное, нет. Просто любил любить ее тело. Все.
Итак, адекватный ответ я получил в своей же квартире. Пусть так и будет. Неторопливо обулся, оделся, оставил на кухне подарки из Берлина детям и жене, аккуратно положил ключи на полочку в прихожей и ушел. Больше никогда там не появлялся. Сказано ведь, уходя – уходи!
* * *
Первого сентября родители отвели меня в первый класс. Ну, сами знаете, какой это был праздник для всех: и для мам с папами, и для первоклашек-промокашек. Надо сказать, что вся наша детсадовская группа попала в один первый «А» класс. Девчонки пришли в белых фартучках, с огромными бантами и букетами гладиолусов, хризантем и других горько-пряных осенних цветов. Мальчишки щеголяли в новых костюмных парах и белых рубашках, с обязательной короткой стрижкой и с обязательными же чубчиками. Что делать, именно так должны были выглядеть первоклассники советской школы! Я страшно гордился своим пиджаком серого цвета и брюками с отутюженными стрелками, с настоящим, как у папы, брючным ремнем.
Закончилась линейка, разошлись по классам, прошел первый в жизни урок. Что-то мы рисовали в тетрадках, вроде бы домик с трубой, солнышком и словами «Миру – мир».
Все, свободны! Теперь уроки только завтра. Но как-то маловато показалось праздника для души. Да и что дома делать? Родители на работе. Свобода! Вот она – настоящая свобода. Это тебе не в детсаде, где с утра до вечера находишься под надзором воспитателя, а потом с рук на руки родителям передают. Теперь все не так. Теперь мы – взрослый народ.
И пошли мы шляться по дворам с моими дружками Андрюхой, Серегой и Мустафой. В общем, можно было подумать, что шпана шныряет по подъездам, если бы не приличный наш вид, в костюмах все же, да и портфели придавали солидности. А портфели, кстати, у нас были замечательные – красного цвета, с блестящими металлическими уголками и замком. Только на кой ляд они нужны были нам в первый день, если в них болтались пара тетрадок и пенал. Просто положено так: раз уж школьник, будь добр, таскай портфель, теперь у тебя работа такая. Но нас они не тяготили, наоборот, придавали большей уверенности в том, что мы люди, достигшие чего-то в жизни.
Андрюха и Серега, в отличие от нас с Мустафой, были мальчишками хулиганистыми, заводными, умеющими увлечь за собой. Андрей заскочил домой и приволок несколько заранее изготовленных дымовух. Знаете, помните, что это такое? О-о-о-о… Это занятная штука! Бралась проявленная фотопленка, отрезалось от нее сантиметров пять, туго скручивалось в трубочку. Теперь этот рулончик нужно было так же туго завернуть в прочную фольгу, скрутить на концах, чтобы получились остренькие носики. Осталось только уложить снарядик на кирпич или тротуарный бордюр и к нижнему концу поднести спичку. Пленка раскалялась внутри фольги, потом вспыхивала и мгновенно, как порох, сгорала; от реактивных газов ракета летела несколько десятков метров, падала и, отчаянно вращаясь на месте, выбрасывала из своего тонкого тельца огромные клубы вонючего белого дыма. Правда же, восторг?! Андрей с Серегой добились в этом деле высочайших вершин: устанавливали дымовуху вполне прицельно и на спор могли запулить даже в открытую форточку на втором этаже.
Развлекались мы тем, что обстреливали подъезды домов. Перед очередным выстрелом канонир Андрей орал во всю глотку: «В укрытие!»
Мы неслись в соседние с обстреливаемым подъезды, кто в какой. А как же, технику безопасности знали на отлично!
Я подскочил к окошку на площадке между первым и вторым этажами и, замирая от восторга, ждал начала дымового представления. Как только хлопнул снаряд, за моей спиной раздался злобный рык. Не помня себя от страха, я рванул на улицу, зацепился за что-то на крыльце и грохнулся на асфальт, вскочил и побежал, прихрамывая, прятаться в кусты. Только потом оглянулся назад. Да, из подъезда вышла огромная овчарка, ведомая за поводок хозяином. Мужик погрозил нам кулаком и удалился со двора. Мы же стали считать потери.
Андрюха ожег руку, слишком уж серьезный заряд оказался в последней ракете. Серега испачкал белую рубашку, потому что находил отработанные снаряды, ждал, пока остынут, раскручивал обожженную фольгу и высыпал пепел на ладонь, мял его пальцами, пытаясь определить, все ли сгорело, и, если не все, то почему. Может быть, не совсем туго свернута дымовуха? Может быть, нужно пленки побольше или поменьше? Как всякого экспериментатора, его мало волновали в эти упоительные минуты внешние моменты. Подумаешь, руки вытер о штаны, пиджак или рубаху; не ходить же, в самом деле, с грязными ладонями!
Мои дела оказались более плачевными. Новенькие серые брюки зияли огромными дырами на ободранных коленях.
Вступление в новую, взрослую жизнь оказалось серьезным испытанием.
Дома мне пришлось выдержать нагоняй, поход в «Детский мир», покупку новых штанов, но, увы, уже не таких серо-стальных, а обычного черного цвета. Колени посаднили, подверглись санобработке с зеленкой, да и все.
Серега наутро в школе похвастался привычным отцовским ремнем. Мустафа промолчал по своей азиатской привычке, только возмущенно или обиженно раздувал ноздри широкого приплюснутого носа. Андрюха же просто не обращал внимания на такие мелкие проблемы, как неприятности с отцом.
Отец его был фронтовиком, довольно пожилым дядькой. Ходил он на деревянной ноге и шил на заказ замечательные фуражки для горожан, чем, собственно, семья Андрея и жила. Мать его трудилась в нашем бывшем детсаде то ли нянечкой, то ли уборщицей. Бывая в гостях у Андрея, я всегда удивлялся и радовался встрече со знакомыми игрушками, точно такими же, с какими играли в группе.
Помнится, появилась в группе новая партия игрушек. Грузовые и легковые автомобильчики, кубики и прочие куклы-мишки. Всем мальчишкам понравился тяжелый пластмассовый «ГАЗ» с хорошо очерченными, «настоящими», деталями на кабине и кузове. По очереди играли в песочнице. Андрей не спешил занять очередь, хитро улыбался и говорил, мол, а чего, у меня скоро такая же будет. И правда, в очередной мой приход к нему мы уже играли с точной копией грузовичка, перевозили по комнате груды староватых, но вполне пригодных для развлечения игрушек. А вот «ГАЗ» из группы запропастился куда-то. Наверное, на прогулке забыли, объяснила воспитательница.
Ну, ладно, получил Андрей от отца очередную взбучку за наши дымовые шоу. Но, как оказалось, не только за это. К ним домой приходил участковый! Требовал, чтобы Андрюха назвал всех подельников по артиллерийским упражнениям. Андрей никого не назвал. Участковый пригрозил, что в следующий раз непременно поставит его на учет в детской комнате милиции, посидел с отцом на кухне, выпил стакан водки и ушел, на ходу подергав пацана за чубчик.
К середине сентября отец Андрея сшил для меня кепку из модной тогда диагонали, серой, с тонкой черной полосочкой. Я был ужасно рад подарку; впрочем, через пару дней, когда ходили классом на спектакль в городской театр, я забыл фуражку в гардеробе. Ходил туда на следующий день, но напрасно. Так противно стало тогда, что мою новую кепку какой-то дурак на башку себе напялил! С тех пор терпеть не могу головные уборы, только зимой ношу легкую фуражку.
Итак, какой же вывод я сделал для себя после первосентябрьского приключения? Нет, ни в коем случае не забить на проделки и проказы. Какой же я был бы пацан? Понял одно: что событие нужно сначал оценить, а потом принимать решение. Чем быстрее оценишь, тем быстрее отреагируешь. Ведь оглянись я тогда, посмотри – ну, увидел бы собаку, так и хозяина с поводком углядел же. Спокойно бы пропустил их и так же спокойно вышел из подъезда. И никаких неприятностей бы не было – ни испорченных штанов, ни разбитых коленей. Ни-че-го! Правда, оставался бы риск встречи с участковым, если бы ошалевшие жильцы обстрелянных домов запомнили меня.
* * *
На перевал прилетели позднее, чем рассчитывали, ближе к полудню. Солнце уже плавило все вокруг, казалось, спекало в единое целое камни, пыль, нашу «вертушку» и солдат, спускавшихся с блока к нам навстречу. С тоской подумалось о том, что нужно нам занимать боевой пост и переть на себе большое количество груза. Как только спустились на землю, тело покрылось едким, каким-то тугим потом, противно катавшимся липким комом по спине, груди и лицу. Быстро выбросили из «вертушки» груз, отбежали в стороны, и машина, жарко всхрапывая, ввинтилась в небо.
Причиной задержки, как всегда, послужили летчики, и, как всегда, не по своей вине или расхлябанности. Тот борт, что должен был забросить нас к месту, рано утром задействовали для перевозки раненых из роты, которая ушла еще три дня назад на «войну» в горы. Оказалось, в ночь их сильно потрепали духи на подходе к зеленке у входа в долину. Получив отпор, душманы классически слиняли по запутанным тоннелям кяризов. В результате в часть привезли троих раненых, в том числе и взводного Мукашева, немолодого старлея, неплохого мужика. Знали мы его по совместной операции этой весной в районе Мармоля. Толковый офицер, ничего не скажешь, чем-то похожий на нашего Кулака. Не внешне, конечно, а неким мощным стержнем, придающим уверенности всем, кто находился рядом с ним.
Пришлось загорать у взлетки почти четыре часа. Наконец-то наш борт полсотни третий тяжело прокатился по взлетной полосе и грузно осел неподалеку, замирая присвистывающими лопастями. К «Ми-8» подскочила «таблетка», санитары сунулись к проему двери. Оттуда уже подавали носилки с ранеными, осторожно перегружали в потрепанную санитарку.
Мы подошли к машине, когда из вертолета выносили Мукашева. Судя по широкой перевязи, порыжевшей от крови, и по его лицу, бледно-серому, близкому по цвету к пыльной почве, да по губам, пузырящимся кровавыми шариками, было понятно, что взводный получил пулю в легкое. Когда втискивали в «таблетку» носилки со старшим лейтенантом, зацепились рукоятью за дверь. Мукашев расслабленно вздрогнул, мазнул по нам больными глазами, даже, показалось, узнал нас, сомкнул веки и тут же закашлялся, выплескивая изо рта кровь.
– Мляа-а-а… – тоскливо обронил Лиса, Генка Лисяк, мой друг и товарищ. – Хреново дело…
Лиса – снайпер. Умный, интеллигентный парень, всегда спокойный, уравновешенный, теперь хмурился и вздыхал, теребя в руках поля панамы.
– Ладно, Лиса, заткнись! – ткнул узкой ладонью в плечо Шохрат Рахимов, по-нашему Бабай или Узбек.
На Бабая Шохрат иногда обижался, если дело было в спокойной, тыловой обстановке. Вот в бою его можно было хоть чуркой, хоть ишаком, хоть собакой назвать, он сразу понимал, что к нему обращаются, и действовал быстро, сообразно обстановке.
– А Мукашева жаль, – вздохнул Шохрат. – Да продлит Аллах его дни, – вполне серьезно прибавил он и зашептал что-то из Корана.
Нельзя сказать, что Шохрат был набожным человеком, но кое-какие религиозные обряды совершал. Не в части, конечно, где-нибудь на выходе, если выпадало спокойное время, где замполита нельзя было встретить даже в страшном сне.
До службы Узбек успел проучиться почти три года в консерватории, пока его не отчислили за бесконечные пропуски занятий и, что самое главное, за чрезмерное увлечение образцами западной музыки. Мало того, на отчетном концерте, или как там это у них называется – в общем, что-то вроде экзамена, – вместо заявленного Рахманинова исполнил в классическом стиле попурри битловских песен. Аплодировали ему долго, но на «бис» вызвали только один раз, да и то на следующий день. В деканат.
Шохрат лихо играл на любом инструменте – на клавишном или духовом, на смычковом или струнном. И еще одно отличало его от нас. Шохрат был женат. С превосходством поглядывая на нас, он ждал, что вот-вот станет отцом, и тогда уйдет на досрочную демобилизацию. Будет ждать нас дома в Ташкенте, где угостит восточными изысками. Обещан рассыпчатый плов, чебуреки, баурсаки, фичи, шашлыки и прочие кулинарные безумия. Когда Шохрат начинал заливать про будущее угощение, обычно ему вежливо советовали заткнуться и заниматься воинским ремеслом. Шохрат не обижался, широко улыбался, разбирал и собирал свой «РПК», смазывал, очищал от пыли.
Забегая вперед, скажу, что посидели мы за дастарханом в доме Шохрата. Не все, правда. Те, кто возвращался живым домой. Застолье действительно оказалось богатым, с фруктами, овощами, жирным пловом, еще чем-то. И с водкой. Только невеселым оказалось угощение. Поминали мы Узбека. Домой на дембель мы с Лисой добирались через Ташкент. Как же не заехать на кладбище, не поклониться могиле друга? Так что сидели за столом, молча пили водку, чем-то закусывали, я курил по привычке в кулак, Гена жевал очередную спичку. Глаз не могли поднять на жену Шохрата Малику, на его сынишку, сидевшего на руках бабушки – матери Узбека, пугливо смотрящего на нас черными, неожиданно круглыми глазенками. Сидели, поминали, стискивали зубы, терли глаза, чтобы не разреветься от бессилия совсем по-детски, с обидой и навзрыд.
Вообще, Кулаков, едва мы оказались в Афганистане, неведомо как сумел укомплектовать наш взвод отличными спецами. Когда стал ротным, то и остальные взводы пополнились классными ребятами, выдернутыми сильными руками капитана из других рот и батальонов. Если уж снайпер, то Лиса, ученик Дениса Лыжина, грозы духов в зоне ответственности нашего полка. Уж как они прознали, кто именно раскалывает, словно арбузы, головы собратьев-душманов, кто его знает, но слава о Дэне гремела немалая. Из уст в уста передавали духи: «Лыжин в горах!» И правда, кое-где, кое-когда затихали напуганные грозным именем моджахеды. И до нас доходила молва, что наше командование от отчаянной нехватки сил на некоторых направлениях распускало через прикормленных духов-лазутчиков слухи о том, что именно в том или ином месте в засаде работает Лыжин. Помогало почти всегда.
Я был знаком с Денисом, собственно, как и Негорюй, тоже пересекались то в части, то на боевых; Дэн – приятный парень из Питера, с тонкими чертами лица, высокий, с грамотной речью. Посидели, покурили, обменялись адресами-телефонами на случай, если выживем да и пересечемся где-нибудь на просторах СССР. Виделись с ним в Афгане еще не раз, но как-то быстро, на бегу. Это уже потом встретились на гражданке, даже не в Ленинграде, а в Санкт-Петербурге.
* * *
В тот раз я прилетел в Питер по делам. Созвонились с Дэном, встретились в кафешке на Невском. Заказали бутылку водки, какую-то закуску. Разговаривали, курили, смотрели сквозь запотевшие стекла кафе на проспект. Дождь лениво моросил, скатываясь редкими струйками по стенам, по прохожим, по автомобилям. Солнышко робко пыталось пробиться сквозь сплошные тучи, обещая все же теплый вечер. Из того, что рассказывал Денис, я помнил очень мало, да и сознание не очень-то хотело сохранять в памяти то, что принесло столько мучений и боли.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?