Читать книгу "Командир бомбардировщика – 12"

Глава 3

Приказ приходит в середине апреля, толстый, с приложениями, и первое, что я делаю, – откладываю первые три страницы в сторону.

Первые три страницы всегда одинаковые. В них написано, что дальняя авиация перераспределяется для поддержки операций, названы два направления – южное и балтийское, – и есть фраза про Крым, от которой у половины полка сейчас загорятся глаза, потому что там весна, там наступают, и потому что двадцатилетнему человеку кажется, что где наступают, там и надо быть.

Про Крым в этом приказе – общая задача объединения. Не наша.

Наше лежит в приложении, на четвёртой странице, мелким шрифтом, в столбик.

Балтийская база. Площадка Черницы. Срок готовности к приёму полка. Срок готовности к боевой работе с неё.

Я читаю эти две даты и считаю между ними дни, и счёт мне не нравится.

– Плешаков.

Он приходит через десять минут, в фартуке, с руками, которые он вытирает на ходу и всё равно не вытирает. Мы с ним стоим в этой землянке уже третий год в разных углах страны, и разговор начинается всегда одинаково: я спрашиваю, он отвечает не то, что я хочу услышать.

– После мартовской недели ремонта что осталось незакрытым?

– Мартовское закрыли. Три машины теперь на новых работах, их оставляю отдельной смене. Остальным до пятницы контроль перед перегоном.

– А перелёт в понедельник.

Он смотрит на приложение через моё плечо, шевеля губами.

– Значит, контроль кончается до перелёта, – говорит он. – Это хорошо.

– А не слишком мало времени на всё остальное?

– Это очень хорошо, командир. – Он садится на табурет, не спросив. – Я тебе полгода объясняю: главное не сколько дней ремонта, а где эти дни лежат. Если бы проверку пришлось заканчивать после перелёта, я бы тебе половину полка привёз в состоянии «полетит, если не трогать». А так – я закрываю контроль здесь, на своей яме, со своим инструментом и своим светом. На новом месте ямы нет, света нет, и что там за грунт, я не знаю.

– Сколько будет исправных к понедельнику?

– Восемнадцать, – говорит он и добавляет прежде, чем я успею обрадоваться: – Из них четыре я тебе отдам с оговоркой, и оговорку ты подпишешь.

– Пиши.

– И второе. – Он поднимает палец. – Смены.

Вот это и есть настоящий вопрос сегодняшнего утра, и я рад, что он его поднял сам.

Потому что можно перегнать восемнадцать исправных машин на новую площадку и получить там восемнадцать памятников. Машина без своих людей на новом месте живёт один вылет.

– Как делишь?

– Не по машинам, – говорит Плешаков. – По сменам. С каждой перелётной группой идут свои мотористы и оружейники. Для людей выделен транспортный борт: в Ил-4 сверх экипажа их не набьёшь. Инструмент тоже грузим туда, по группам. Со мной тем же транспортом летят два человека с приборами и шаблонами. Остальных – эшелоном, и они придут на четвёртые сутки.

– То есть первые четверо суток мы живём на тех, кто улетел с машинами.

– На них, – говорит Плешаков. – Поэтому я тебе назову фамилии, а ты не будешь их менять, даже если кто-нибудь в штабе скажет, что этот человек нужнее здесь.

– Не буду.

– И третье. – Он встаёт. – Подогреватель.

Ага.

– Который?

– Который новый.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня. У него совершенно честное лицо человека, который уже придумал, как это оформить.

– Он не наш, – говорю я.

– Он стоит у нас на площадке с января.

– Он не наш, Плешаков. Мы его получили в пользование, это записано, и северные хозяева его нам оставляли под нашу зиму. Зима кончилась.

– Командир. – Он делает шаг ближе и понижает голос, будто нас кто-то может услышать. – У них есть второй. Старый, но живой. А у нас на новом месте не будет ничего, и в апреле ночи там холодные, и я тебе на сырой площадке буду греть моторы чем? Молитвой?

И вот тут я на секунду – на одну честную секунду – с ним соглашаюсь.

Потому что он прав по существу. Нам он нужнее. Мы уходим на работу, они остаются в тылу. И оформить это можно так, что никто никогда не докажет.

– Нет, – говорю я.

– Почему?

– Потому что через два месяца мне от этих людей понадобится что-нибудь ещё. И я хочу иметь возможность попросить.

Плешаков стоит и молчит.

– И потому, – добавляю я, – что мы с ними договаривались. Забираем полковое, оставляем оговорённое. Всё.

Он кивает – тем коротким злым кивком, который у него значит «понял и всё равно недоволен», – и уходит.

А через два дня выясняется, что я был прав по причине, о которой не думал: северные хозяева, узнав, что мы уходим и ничего не выдираем, присылают нам на аэродром грузовик с четырьмя бочками годного масла из разрешённого к передаче запаса и мотком троса, который Плешаков потом будет любить сильнее собственных детей.

*

С Лидой мы прощаемся за день до перелёта, и прощаемся неудачно – потому что у неё в это время идёт приём.

Она теперь ведёт медицинскую часть на два аэродрома, у неё четыре фельдшера и кабинет с настоящим столом, и на этом столе лежат карточки, разложенные по экипажам, как она разложила их впервые в сорок первом на Кагуле, в переполненной санчасти, из спасённых ящиков.

За дверью ждут трое, фельдшер зовёт следующего; Лида дописывает назначение и отдаёт карточку через приоткрытую дверь.

– Пять минут, – говорит она, не поднимая головы. – Сядьте.

Я сажусь.

Она дописывает, потом откладывает перо и смотрит на меня – тем своим взглядом, который сначала проходит по коленям, потом по лицу, и никогда наоборот.

– Колено?

– Живёт.

– «Живёт» – это не ответ.

– Болит на погоду и после долгих ночей. Опору держит. Педаль чувствую полностью.

– Вот это ответ. – Она берёт чистый лист и что-то на нём пишет. – Держите.

– Что это?

– Это фамилии. – Она пододвигает лист. – Три человека на Балтике, к которым можно обращаться. Один в госпитале в Ораниенбауме, двое в санитарном отделе. Я им написала, они знают, что вы придёте.

– Лидия Андреевна.

– Что.

– Вы им написали обо мне или о полке?

– О полке, – говорит она. – О вас отправила отдельное письмо. Его вам не покажу.

Я смеюсь.

– Не смейтесь, – говорит она. – Там написано, что командир полка скрывает нагрузку и что ему нельзя верить, когда он говорит «я в порядке». Это медицинское сведение, а не сплетня.

Мы сидим минуту молча.

Три года. Кагул, вода, ящики, ночь на причале, Ладога, стол в землянке, и вот теперь кабинет с настоящим столом, и я ухожу.

– Вы остаётесь, – говорю я.

– Я остаюсь, – говорит она. – У меня тут госпитальная сеть, которую я два года собирала, и я её не понесу за вами в чемодане.

– Я и не предлагаю.

– Знаю. – Она снова берёт перо. – Вы вообще никогда не предлагали, и за это вам отдельное спасибо.

*

Анна Петровна меня не провожает. Она в это время кормит вторую смену и, по своему обыкновению, разговаривает со мной, не прекращая раздавать.

– Значит, уходите.

– Уходим.

– Кухню кому?

– Северным. Мы её и получили от них.

– Правильно, – говорит она и стучит черпаком по краю бачка. – А посылки я вам буду отправлять с попутными.

– Анна Петровна, там до нас неблизко.

– Так и я не пешком пойду, – говорит она. – Летают же ваши туда-сюда. Вот с ними и буду. Не спорьте, товарищ подполковник, у вас в день переезда без меня споров хватает.

*

Перелёт занимает три часа с небольшим, и последние двадцать минут я смотрю вниз и узнаю то, чего узнавать не собирался.

Вода.

Не река, не Ладога, не Дон с его лиманами. Балтийская вода – серая, плоская, с той особенной мелкой рябью, которая с высоты выглядит как шкура.

Я три года летал над всем, над чем можно летать в этой стране, и совершенно забыл, что это со мной сделает.

Внизу проходит берег: сосны, валуны, песчаная полоса, и за ней та самая шкура до горизонта. Слева, далеко, в дымке – острова, которых мне отсюда не видно и о которых я всё равно думаю.

В наушниках щёлкает внутренняя связь.

– Командир, – говорит Литвинов из передней кабины. – Ты сейчас о чём думаешь?

– С чего ты взял, что я о чём-то думаю?

– Ты держишь на два градуса правее.

Я поправляю курс, придерживая педаль: колено ещё помнит тряску на разбеге.

– Об Эзеле, – говорю я.

– Я тоже, – говорит Литвинов. – И я тебе сразу скажу одну вещь, чтобы ты потом не удивлялся, когда её скажу при штабе.

– Говори.

– Мы с тобой оттуда ушли в сентябре сорок первого. – Он говорит это ровно, своим писарским голосом, которым читает служебное. – Всё, что мы знаем про те острова, мы знаем на сентябрь сорок первого. Это два с половиной года. За два с половиной года мы с тобой три раза меняли всё в собственном полку.

– Я понял.

– Ты не понял, – говорит Литвинов. – Ты сейчас снизишься и будешь смотреть на воду. Я про это и говорю.

Черницы оказываются хуже, чем я думал, и лучше, чем боялся.

Площадка на песчаном взлобке, в трёх километрах от берега, среди сосняка. Полоса – металлические полосы, положенные поверх грунта, и по ним при посадке идёт такой звук, будто мы едем по железнодорожному мосту. Землянки есть, но мало. Столовая – брезент на жердях. Вода – в бочках, которые возят из деревни.

Зато сосны.

Сосны – это то, о чём на Дону мечтали: они прячут стоянки лучше любой сетки, и под ними сухо.

Плешаков вылезает из машины, оглядывается, нюхает воздух и говорит первое:

– Грунт песок. Значит, ямы копать легко, а машину с места сдвинуть тяжело.

Второе он говорит через полчаса, стоя у края полосы:

– И вот это железо надо перекладывать. Тут у них два стыка расходятся, и колесо на них бьёт.

На второй день Тимка приходит с узла связи с раскрытым блокнотом и уже недоволен.

– Товарищ подполковник, – говорит он, подходя с блокнотом. – Тут в сети четыре хозяина.

– В смысле?

– В смысле, что у флота своя сеть, у флотской авиации своя, у постов наблюдения своя и ещё есть общая. И они друг друга слушают через одного.

– И что?

– И то, что если нам понадобится передать что-нибудь флоту, – говорит Тимка, – оно пойдёт не по прямой, а через два узла. И я пока не знаю, сколько это займёт.

Я откладываю опись.

– Измерь по пробному сообщению. И принеси мне, на каком узле оно задержалось, – говорю я. – С этим поеду к морякам.

Он говорит это на второй день после прибытия, и это, как выяснится через неделю, самое важное, что кто-либо сказал мне за весь месяц.

*

В морской штаб я еду на третий день, и по дороге понимаю, что не был в таком помещении никогда.

Это каменное здание с широкой лестницей, по которой ходят люди в чёрном, и в этом чёрном я со своим полевым цветом выгляжу как человек, зашедший с поля в контору. На стенах – карты, но карты не такие, как у нас: у нас карта – это земля с высотами, а у них карта – это вода с глубинами, и на ней всё главное написано цифрами.

Меня ведут в оперативный отдел, и там уже сидят человек восемь.

– Подполковник Иванов, – говорю я.

– Садитесь, – говорит невысокий капитан третьего ранга с аккуратным пробором и папкой, разложенной так, как раскладывает человек, у которого сегодня четвёртое такое совещание. – Мещеряков, планирование. Введу вас в обстановку.

Он вводит хорошо: коротко, по пунктам, без лишнего. Общая задача: нарушить морские перевозки противника в юго-восточной части Балтики. Основной порт снабжения – Либава. Объекты: портовые районы, склады, судоремонт.

Потом он разворачивает схему, и на схеме нарисован прямоугольник.

Прямоугольник аккуратный, накрывающий примерно половину портовой территории, и в углу подписано: «уч. № 3».

– Вашему полку, – говорит Мещеряков, – предлагается ночная работа по этому участку. С учётом дальности – сокращённая загрузка, две-три машины по площади участка за ночь, дальше по обстановке. Мы включаем вас в расписание с двадцатого.

Я смотрю на прямоугольник.

Он красивый. Он идеально удобный: у него есть границы, у него есть номер, его можно разделить между тремя частями и потом отчитаться, что участок номер три отработан столько-то раз.

– Вопрос, – говорю я.

– Прошу.

– Какую перевозку должен прекратить результат?

Мещеряков поднимает голову.

– Простите?

– У нас задача – нарушить перевозки, – говорю я. – Я спрашиваю, какую именно перевозку должен прекратить удар по участку номер три. Что должно не приехать или не уехать.

И тут происходит то, чего я, признаться, не ожидал в таком виде.

Мне отвечают трое. Одновременно.

– Подвоз боеприпасов и горючего, – говорит подполковник интендантской службы, сидящий у окна. – По нашим данным, через Либаву идёт основная масса снабжения для группировки.

– Переброска войск, – говорит одновременно с ним человек в чёрном, разведчик. – Нам важнее не грузы, а живая сила. Они возят пополнение морем, потому что по железной дороге не успевают.

– Ослабление корабельной охраны, – говорит третий, и говорит громче остальных, потому что привык говорить на ветру. – Мне нужно, чтобы у них стало меньше тральщиков и меньше сторожевиков, потому что мои лодки из позиций выйти не могут.

Они замолкают и смотрят друг на друга.

Мещеряков смотрит в свою папку.

– Все три задачи, – говорит он, – решаются нарушением работы порта.

– Товарищ капитан третьего ранга, – говорю я. – Вы сейчас сказали замечательную вещь, и я её запомню. Но давайте я скажу, что я услышал. Трём разным службам нужны три разных результата, и каждая из них попросила у вас один и тот же прямоугольник.

Кто-то в углу хмыкает.

– И что вы предлагаете? – говорит Мещеряков без всякого раздражения, и это делает его в моих глазах серьёзным противником. – Учтите, я не спорю с вами. Я вас включаю в расписание. У меня в расписании двадцать первое число, у меня наряд сил, и мне его подписывать сегодня.

– Я предлагаю не отказ, – говорю я. – Я полечу по любой поставленной цели, и если завтра будет приказ на участок номер три, мы отработаем участок номер три. Я прошу другого. Дайте мне короткий срок и дайте мне ваши данные.

– Какие?

– Все, – говорю я. – Минёров, подводников, воздушной разведки. Мне нужно понять, какие выходы у порта работают сейчас и где у них ремонт. Потому что склады они восстановят или перенесут, а выход из порта они не перенесут никуда.

За моей спиной открывается дверь.

– Это Иванов? – говорит голос.

Я оборачиваюсь.

В дверях стоит полковник – грузный, седой на висках, с папкой под мышкой и с тем особенным выражением лица, которое бывает у людей, три года просидевших в штабах и не забывших, как выглядит человек с фронта.

Мне требуется, наверное, полторы секунды.

– Товарищ полковник, – говорю я и встаю.

– Сиди, – говорит Гордеев. – Сиди, сиди. Ты чего встал-то, я тебе не бог.

Он проходит к столу, кладёт свою папку и садится напротив меня, и мы оба секунду смотрим друг на друга.

Последний раз я видел его в сентябре сорок первого, на Кагуле, в ночь, когда я отдал ему лист с островом и уходил старшим последней группы. Он был капитаном и стоял по колено в грязи у командного пункта. Сейчас он полковник, заместитель начальника штаба по оперативной части, и у него под ногтями нет земли.

– Ну ты растолстел, – говорит он.

– Никак нет.

– Растолстел, – повторяет Гордеев с удовольствием. – Ты в сорок первом был как палка. Мещеряков, о чём спорите?

– Товарищ подполковник считает, что участок номер три – не цель, – говорит Мещеряков.

– Он не считает, – говорит Гордеев. – Он уже понял, что не цель, и теперь выпрашивает у тебя время, чтобы это доказать. Я его знаю, я с ним на острове воевал до самого ухода. Иванов, сколько тебе надо?

– Двое суток, – говорю я.

– Сутки.

– Товарищ полковник, за сутки я не соберу службы за один стол.

– За сутки не соберёшь, – соглашается Гордеев. – А за двое соберёшь и начнёшь там жить. Я тебя знаю: ты потом придёшь и скажешь, что нужны ещё двое, потому что появилось новое обстоятельство.

Он говорит это без насмешки и в самое больное место, потому что так и есть.

– Тогда давайте так, – говорю я. – Двое суток. И условие: если через двое суток я приношу вам не решение, а рассуждение, – включайте меня в расписание по участку номер три без разговоров, и я не пикну.

Гордеев смотрит на меня.

– Записать? – спрашивает Мещеряков.

– Запиши, – говорит Гордеев. – Он потом сам себя этой бумажкой и выпорет, он это любит.

Он берёт свою папку и встаёт.

– И, Иванов. Своё расписание ты не бросаешь.

– Понял.

– То есть эти двое суток твой полк работает по тому, что ему уже задано, – говорит Гордеев. – Две ночи, наряд сил как подписан. Думай сколько хочешь, но людей с работы не снимай.

– Так и планировал.

– Знаю, – говорит он. – Потому и сказал.

У двери он оглядывается и зовёт меня на два слова в коридор. Я подхожу, оставляя за спиной продолжающийся разговор у карты.

– И ещё. У меня твоя карта.

Я поднимаю голову.

– Лист Эзеля, – говорит Гордеев. – Который ты мне на Кагуле отдал. Он у меня.

Я смотрю на его папку, уже не слыша сквозь дверь Мещерякова.

– Всё это время?

– Всё это время, – говорит он. – Два штаба переезжал, а он у меня в папке лежит. Я его даже подшивать не стал, он так и лежит, сложенный вчетверо.

– Товарищ полковник...

– Не сейчас, – говорит Гордеев. – Вот когда у тебя будет задача, а не разговоры, тогда и получишь.

И выходит.

*

Стол мне дают на вторые сутки, и это не стол, а бильярдный: он стоит в бывшем клубе, сукно с него не снимали, и нам его накрыли листами картона.

Приходят четверо.

Капитан-лейтенант Ивашов, минная служба: невысокий, с обветренным лицом и привычкой во время разговора чертить ногтем по любой поверхности. Он приносит два рулона и деревянный ящик с картонными карточками.

Капитан третьего ранга Черемис, дивизион подводных лодок: длинный, сухой, с тяжёлыми веками и той медленной речью, которая у подводников, как я потом пойму, не от характера, а от привычки говорить так, чтобы с первого раза.

Старший лейтенант Кулешов, дешифровщик воздушной разведки: молодой, в очках, с двумя папками снимков и с явным ощущением, что его позвали не по адресу.

Глава 4

И разведчик в чёрном, который был на совещании и который представляется просто:

– Никольский. Разведотдел.

Литвинов раскладывает нашу основу – большой лист порта, склеенный из трёх, – и кладёт рядом свои карандаши.

– Значит так, товарищи, – говорю я. – Прежде чем начнём. У меня одна просьба, и от неё будет зависеть всё остальное.

– Слушаем.

– Каждый значок, который вы сегодня поставите на этот лист, – говорю я, – вы подпишете датой.

Пауза.

– Датой чего? – спрашивает Ивашов.

– Датой наблюдения, – говорю я. – Не датой донесения, не датой, когда вам это передали. Датой, когда это видели глазами, прибором или с воздуха.

– А если я не знаю точной? – говорит Никольский.

– Тогда пишите месяц. А если не знаете месяца – пишите «до». «До января».

Черемис пока не водит лодки к Либаве: их держит закрытый выход из Финского залива. Он здесь именно затем, чтобы подготовить будущие позиции и сразу отсечь обещания, которые флот сейчас выполнить не может.

Черемис медленно поднимает веки.

– А зачем? – спрашивает он.

– Затем, – говорю я, – что я вчера полтора часа смотрел на схему участка номер три и в конце понял, что смотрю не на порт.

– А на что?

– На три порта, – говорю я. – Нарисованных в одном месте.

Я подхожу к стене, где висит их схема.

– Вот батареи, – говорю я. – Часть из них я нашёл в сводке за октябрь. Вот боновые заграждения – это, если я правильно понял, январь. Вот отметки о судоремонте – тут вообще нет даты, значок стоит с пометкой «по данным опроса». А вот фарватер, и он свежий, потому что его чистили в марте.

Я поворачиваюсь.

– И всё это нарисовано одним цветом, в одном масштабе, на одном листе. И человек, который на это смотрит, думает, что видит порт. А видит он октябрь, январь и март, наложенные друг на друга.

Ивашов первым ставит на стол свой ящик с карточками.

– У меня по каждой постановке дата есть, – говорит он. – И глубина есть.

– Давайте с вас.

Дальше идёт то, из-за чего я, собственно, и просил эти двое суток.

Ивашов выкладывает своё, и его знание – самое твёрдое из всех, потому что минёр знает не то, что он видел, а то, что он сам положил. Он показывает, где стоят наши постановки, где чужие, где фарватер, который они чистят, и где то, что они называют «прибрежным проходом», а он называет «щелью, куда нормальное судно не пойдёт, а мелкое пойдёт».

Черемис слушает и один раз перебивает:

– Восемнадцать метров?

– На внешнем рейде восемнадцать, – говорит Ивашов. – У внешнего края больше.

– Тогда я туда не пойду, – говорит Черемис. – Мне под этим боном лежать негде.

– Я вам и не предлагаю, – говорит Ивашов. – Узость у самых ворот отдельно, там другие глубины. Я сейчас показываю внешний путь.

Кулешов выкладывает снимки, и вот тут начинается то, чего я ждал и чего немного боялся.

Его материал красивый. Это хорошие снимки, чёткие, со тенями, и на них видно всё: причалы, портовые краны, вагоны, суда у стенки. И он выкладывает их как человек, который две недели над ними сидел и знает каждый квадрат.

– Вот, – говорит он. – Вот у второго причала транспорт. Судя по размеру – тысяч на шесть. Вот, на снимке от девятого, он у стенки, идёт погрузка: видите, краны в работе, на причале штабеля. На снимке от четырнадцатого он там же.

– Готов к выходу? – спрашивает Мещеряков, который пришёл через час после начала и сел в углу.

– Судя по погрузке – да, – говорит Кулешов.

– Нет, – говорит Черемис.

Все поворачиваются.

Он неторопливо тянется через стол, берёт снимок от четырнадцатого и держит его на вытянутой руке, потому что вблизи, видимо, уже не видит.

– Он не готов к выходу, – говорит Черемис. – Он в ремонте.

– С чего вы взяли? – говорит Кулешов, и в голосе у него та обида, которая бывает у специалиста, когда в его область влезает чужой.

– С того, что у него с правого борта стоит лихтер, – говорит Черемис. – Вот. А у лихтера на палубе – что?

– Не знаю. Какие-то...

– Это баллоны, – говорит Черемис. – И шланги. Если у судна у борта стоит лихтер с баллонами и шлангами и там же люди на лесах, то это не погрузка, это сварка. И вот сюда посмотрите. – Он ведёт ногтем. – Кормовая часть. Тут у него не так стоит.

– Как «не так»?

– Он на ровный киль не сидит, – говорит Черемис. – Он корму притопил, чуть-чуть. Так делают, когда работают в носовой части у воды.

В комнате становится тихо.

Кулешов берёт лупу и долго смотрит.

– Не могу подтвердить, – говорит он наконец, и я про себя ставлю ему за эту фразу высокую оценку. – Лихтер вижу. Что на палубе – не разберу. Что корма притоплена, вижу теперь, когда сказали, а сам не заметил, потому что у меня нет ватерлинии для сравнения.

Я подвигаю Кулешову карандаш.

– То есть ваше «готов к выходу» пока только предположение?

– То есть моё «готов к выходу» – это моё предположение, – говорит Кулешов. – По погрузке.

– Ставьте на лист как предположение, – говорю я. – С датой.

– Товарищ подполковник, – говорит Мещеряков из угла. – Вы сейчас сами себе портите цель.

– Порчу, – соглашаюсь я.

– У вас был транспорт у второго причала. Хорошая, крупная, стоящая цель. А теперь у вас на листе написано, что это, может быть, ремонтирующееся судно.

– Именно, – говорю я. – И это лучше, чем если бы я узнал об этом на разборе после вылета.

Никольский, молчавший почти всё время, вдруг говорит:

– Я, пожалуй, добавлю, раз пошло такое дело.

– Добавляйте.

– У меня есть сведения о ремонте, – говорит он. – Не о конкретном судне, а вообще. От двадцать восьмого февраля, от человека, который в порту работает.

– Что именно?

– Что у них зимой в плавучем доке стояли по очереди четыре единицы и все четыре ушли своим ходом.

Литвинов, который до этого говорил ровно четыре раза за два часа, поднимает голову.

– Плавучий док?

– Плавучий док, – говорит Никольский. – Вот он, в третьем бассейне. Вот.

И он ставит на лист карандашом маленький прямоугольник с двумя стенками – почти как ворота в плане.

– Дата? – спрашивает Литвинов.

– Февраль, – говорит Никольский. – Двадцать восьмое.

– А сейчас?

– А сейчас не знаю.

*

К вечеру у нас получается то, чего не было утром, и оно некрасивое.

На листе теперь три цвета: то, что наблюдалось за последнюю неделю; то, что за месяц; и то, что старше. Старше – половина.

Но зато теперь никто не спорит.

Это, если честно, главное приобретение суток. Утром люди спорили о разных портах, не понимая этого: подводник имел в виду один порт, интендант – другой, дешифровщик – третий. К вечеру они смотрят в один и тот же лист, и на нём написано, чего мы не знаем.

– Итог, – говорю я. – Товарищи, я скажу, и вы поправьте.

Я подхожу к листу.

– Снабжение сейчас реально идёт через третий и четвёртый причалы северной части, – говорю я. – Это подтверждено: погрузка наблюдалась воздушной разведкой девятого, четырнадцатого и семнадцатого, железнодорожные подходы туда работают.

– Подтверждаю, – говорит Кулешов.

– Второй причал – под вопросом. Возможен ремонт.

– Под вопросом, – говорит Кулешов.

– Судоремонт есть, в третьем бассейне, – говорю я. – И он сильнее, чем я думал, потому что у них там плавучий док, и через этот док зимой прошли четыре единицы.

– По февралю, – говорит Никольский.

– По февралю, – соглашаюсь я. – Дальше. Выход из порта один. Вот. Ворота между молами, и дальше канал.

– Один, – говорит Ивашов. – Прибрежный проход – не выход. Там глубина не для них.

– И вот здесь, товарищи, – говорю я, – у меня к вам вопрос, на который у нас сегодня нет ответа и на который я хочу получить ответ послезавтра.

– Какой?

– Что для них сейчас узкое место, – говорю я. – Не что мы можем разрушить. А без чего у них остановится перевозка.

Черемис медленно опускает веки и поднимает их.

– Хороший вопрос, – говорит он. – И я вам на него не отвечу.

– Почему?

– Потому что сейчас я знаю о них по морским и разведывательным донесениям, – говорит он. – До своих позиций в открытой Балтике мы ещё не добрались. Что у них внутри порта – не моё.

– А по морю что скажете?

– По морю скажу, – говорит Черемис. – За февраль и март у них выросло число выходов с ремонта. Я свёл три донесения разведки: снова отмечены единицы, которые в январе числились повреждёнными. Из этого ещё нельзя вывести полный срок ремонта, но молча оставлять их мёртвыми на карте нельзя.

Он произносит это и сам, кажется, впервые слышит, что сказал.

Литвинов поднимает карандаш.

– Товарищ капитан третьего ранга, – говорит он. – Повторите, пожалуйста.

– Повреждённые суда возвращаются в перевозки быстрее, чем должны, – говорит Черемис.

– Спасибо, – говорит Литвинов и пишет это на листе, прямо рядом с прямоугольником дока, и обводит рамкой.

*

В час ночи я звоню в Черницы, потому что там в это время мой полк работает без меня.

Это, если честно, худшая часть всей затеи, и Гордеев это знал, когда ставил условие. Он не сказал: думай двое суток. Он сказал: думай двое суток и не снимай людей с работы. То есть пока я тут раскладываю карточки с датами, шесть моих машин уходят на Псков, и ведёт их Зорин, и всё, что я могу, – это стоять в коридоре у телефонного аппарата и ждать соединения.

Телефон дают в штабной комнате дежурного, аппарат старый, с трубкой на шнуре, и слышно так, будто говорят из бочки.

– Зорин.

– Это я. Как?

– Ушли все шесть в двадцать два десять, – говорит Зорин. – Погода по маршруту как давали. Вернулись пять.

У меня внутри что-то делает короткий оборот.

– Шестая?

– Шестая села на запасном. Экипаж живой. Мальцев.

– Что у него?

– Зенитка на отходе, – говорит Зорин. – Пробило масляный на правом. Он его выключил, дотянул на левом до запасного и сел. Радист ранен в бедро, перевязан, его увезли в госпиталь. Остальные целы.

– Машина?

– Машина стоит. Плешаков утром поедет с двумя людьми.

Я стою с трубкой у уха и смотрю на выщербленную стену.

Час ноль пять. Если бы я был там, я бы сейчас стоял на полосе и слушал воздух. Толку от этого не было бы никакого – Мальцев всё равно сел бы там, где сел, а радисту всё равно понадобился бы госпиталь, – но я бы стоял.

– Зорин.

– Слушаю.

– Ты в докладе про шестую как пишешь?

– Так и пишу, – говорит он. – «Повреждение зенитным огнём на отходе, посадка на запасном, экипаж жив, машина требует замены мотора».

– Хорошо.

– И ещё одно, – говорит Зорин, и по паузе я слышу, что это он оставил на конец нарочно. – У меня Кривцов вернулся с бомбами.

– Почему?

– Потому что не опознал.

Я сажусь на подоконник.

– Подробно.

– Он шёл третьим, – говорит Зорин. – К его времени над узлом стояла дымка и наши же пожары, и створ он потерял. Свои признаки не нашёл – ни выемку, ни изгиб. Покрутился, ещё раз зашёл, не нашёл и повёз обратно.

– Сел с бомбами?

– Сел с бомбами. Аккуратно, я сам его встречал.

– Что ты ему сказал?

– Сказал: правильно, – говорит Зорин. – А потом отвёл в сторону и спросил, почему он мне про это не доложил в воздухе, а доложил на земле.

– И что он?

– А он сказал, что боялся, что я ему прикажу бросать.

Мы оба молчим секунды три, и в этой пустой телефонной тишине что-то щёлкает, шипит, и далеко кто-то чужой говорит: «алло, алло».

– Зорин, – говорю я. – Запиши это и принеси мне послезавтра. Своими словами, как он сказал.

– Зачем?

– Затем, что я послезавтра буду договариваться с моряками о том, при каких условиях мы не сбрасываем, – говорю я. – И мне будет нужно, чтобы это было не моё красивое обещание, а то, что у нас только что случилось этой ночью.

– Понял, – говорит Зорин. – Товарищ подполковник.

– Что.

– Вы там долго ещё?

– Сутки.

– Тогда я вторую ночь тоже поведу.

– Веди, – говорю я. – И, Зорин. У тебя утром люди будут спрашивать, где командир полка.

– Уже спрашивали, – говорит он.

– И что ты сказал?

– Что командир полка выпрашивает нам работу, за которую не придётся отчитываться участками, – говорит он. – Вы уж, пожалуйста, выпросите.

*

Утром третьего дня Кулешов приезжает без предупреждения, и по его лицу видно, что он не спал.

– Товарищ подполковник, – говорит он с порога. – Транспорт ушёл.

– Какой?

– Второго причала. Ночной проход был вчера, я всю ночь проявлял. Его нет. Причал пустой.

Он раскладывает снимок.

Причал действительно пустой. Там, где на снимках от девятого и четырнадцатого стояла та самая крупная, стоящая цель, на которую так хорошо было бы положить серию, – вода и швартовные тумбы.

– Ну вот и всё, – говорит Мещеряков, вошедший следом. Он, кажется, обрадовался. – Товарищ подполковник, вы вчера сами сказали, что это, возможно, ремонт. Он отремонтировался и ушёл. Значит, участок номер три работает, и я вас в него включаю.

– Подождите, – говорит Кулешов.

– Что?

– Там другое, – говорит он. – Там, в третьем бассейне.

Он выкладывает второй снимок.

И я смотрю на него и первые секунды не понимаю, что вижу, потому что вижу слишком много железа в одном месте.

– Вот док, – говорит Кулешов и показывает. – Вот его стенки. А вот это что?

– Это буксиры, – говорит Литвинов.

– Сколько?

– Три, – говорит Литвинов и наклоняется ниже. – Нет. Четыре. Один мелкий у дальней стенки.

Четыре буксира у плавучего дока в шесть утра.