Читать книгу "Командир бомбардировщика – 12"

– И он поднят, – говорит Кулешов. – Смотрите, у него борта выше, чем на февральском. Он откачан.

– Что это значит? – спрашивает Мещеряков.

Отвечает Литвинов, и отвечает он не Мещерякову, а мне:

– Это значит, что его собираются тащить.

*

Мы сидим над этим два часа, и за эти два часа задача у меня меняется полностью.

– Давайте по порядку, – говорю я. – Литвинов, вслух.

– Вслух так, – говорит он. – У нас было три функции, и мы их толком не связали. Теперь я их связываю.

Он берёт карандаш.

– Первое. Железнодорожный выход. Вот. Груз приходит по железной дороге, перегружается на суда у третьего и четвёртого причалов. Это подвоз, и это самое очевидное.

– Дальше.

– Второе. Ремонт. – Он стучит карандашом по прямоугольнику дока. – Повреждённые суда возвращаются в перевозки быстрее, чем должны. Это Черемис, это его люди в море видели. Значит, док работает, и работает хорошо.

– И третье?

– А третье – вот, – говорит Литвинов и ведёт карандашом по узкой полосе между молами. – Ворота. Один выход. Всё, что входит и выходит, идёт через них.

Он выпрямляется.

– И вот теперь, товарищ подполковник, у нас две новости.

– Давай плохую.

– Плохая та, что док уходит, – говорит Литвинов. – Если они его вытащат и уведут, ремонт из Либавы уедет вместе с ним. И мы ничего не сделаем, потому что мы его уже не найдём.

– А хорошая?

– А хорошая та, что для того, чтобы его увести, – говорит Литвинов, – им надо протащить его через ворота.

Я смотрю на этот узкий проход между двумя молами, на который я вчера смотрел как на выход из порта, а сегодня смотрю как на горло.

– Мещеряков, – говорю я. – Дайте мне ваш прямоугольник.

Он подаёт схему.

– Смотрите, – говорю я. – Вот участок номер три. Вот что в нём. Склады, мастерские, часть причалов. Если мы за три ночи положим туда всё, что можем, мы сожжём склады и снесём крыши мастерских. Это ущерб.

– Это ущерб, – соглашается Мещеряков.

– А теперь скажите мне, – говорю я. – Что из этого помешает им протащить док через ворота?

Пауза.

– Ничего, – говорит Мещеряков.

– И что из этого не даст повреждённому судну вернуться в перевозки?

– Тоже ничего, – говорит он. – Док не в участке.

– Он вообще-то на границе, – говорит Кулешов.

– На границе – значит, не в участке, – говорит Мещеряков, и я вижу, что он это говорит уже не как планировщик, а как человек, которому стало интересно.

*

Инженера приводят после обеда, и приводит его сам Гордеев.

– Иванов, – говорит он с порога, – я слышал, ты хочешь топить док.

– Я хочу его остановить.

– Это ты сейчас так говоришь, – говорит Гордеев. – А в донесении напишешь «потоплен». Вот, знакомься: инженер-капитан второго ранга Гурьев. Он двадцать лет доки строит и чинит. Гурьев, скажи ему.

Гурьев – пожилой, с портфелем и с той неторопливой основательностью, которая бывает у людей, работавших с очень большими вещами.

Он подходит к листу, смотрит на прямоугольник дока, потом на меня.

– Какая у вас бомба? – спрашивает он.

– В основном сотки и двести пятидесятки. По дальности – сокращённая загрузка.

– Так, – говорит Гурьев. – Тогда слушайте.

Он ставит портфель.

– Плавучий док – это железный ящик, – говорит он. – Понтон, на нём две башни-стенки. Внутри он разделён на отсеки. У среднего дока таких отсеков может быть двадцать, тридцать, сорок. Каждый – отдельный.

– То есть?

– То есть потопления вы себе не гарантируете, – говорит Гурьев. – Вы можете пробить ему три отсека, пять, восемь. Он сядет глубже, накренится, у него начнутся неприятности с прочностью. Но он не утонет, потому что тонуть ему нечем: в нём воздух в тридцати коробках, и половина из них останется целой.

– А если попасть в стенку?

– В башню? – Гурьев чуть улыбается. – Пробьёте башню – испортите ему кран, лебёдки, помещения. Он может сохранить плавучесть.

– Хорошо, – говорю я. – Значит, в донесении не будет слова «потоплен».

– И слова «уничтожен» тоже не будет, – говорит Гурьев.

– Согласен.

– И бессрочного «выведен из строя», – говорит Гурьев, – потому что док, простоявший год у стенки с пробитыми отсеками, – это док, который через год откачают и он будет работать.

Гордеев у края стола негромко говорит:

– Гурьев, ты у него сейчас всю задачу отнимешь.

– Не отниму, – говорит Гурьев. – Я ему отнимаю слова. Задача у него как раз останется, если он её правильно назовёт.

Он поворачивается ко мне.

– Скажите, вам что нужно: чтобы док перестал существовать или чтобы он не уехал?

И вот это тот самый вопрос, ради которого стоило три дня сидеть в чужом штабе.

Глава 5

– Чтобы он не уехал, – говорю я. – И, если повезёт, чтобы он застрял в воротах.

Гурьев кивает так, будто я сдал экзамен.

– Тогда вам нужны не его отсеки, – говорит он. – Вам нужно его обслуживание и его положение.

– Разъясните.

– Док не имеет хода, – говорит Гурьев. – Совсем. Это кусок железа с огромной парусностью: две высокие стенки, ветер в них берёт, как в парус. Его тащат буксирами: один ведущий на длинном тросе впереди, остальные по бортам и с кормы, и они не тянут, они держат. Понимаете?

– Держат от разворота.

– Держат от разворота, – говорит Гурьев. – В открытом море это ещё терпимо. А в канале между молами у вас габарит. Там от стенки дока до кромки мола – считанные метры. И если у вас пропадает буксир, который держит корму, док начинает разворачиваться. Он не останавливается: он идёт по инерции и одновременно разворачивается.

– И?

– И садится в проход поперёк, – говорит Гурьев. – И вот это, товарищ подполковник, будет очень надолго. Потому что снять его оттуда – это работа не на неделю. Тут вам нужны будут и буксиры, и водолазы, и хорошая погода, и, главное, надо будет чем-то отжимать его с мели, а он тяжёлый и сидит.

В комнате несколько секунд никто ничего не говорит.

– Значит, буксиры, – говорю я.

– Буксиры и время, – говорит Гурьев. – А ещё три вещи, которых у вас на листе нет и без которых вы точного плана не построите.

– Называйте.

– Глубина в проходе и его фактическая осадка, – говорит Гурьев. – Откачанный док сидит меньше, но он всё равно не щепка. Второе: сколько у них буксиров и какие. Четыре по снимку – это четыре в кадре. Может быть шестой, который стоял за сараем.

– Третье?

– Третье – уровень, – говорит Гурьев. – У нас тут не океан, прилива нет. Но в Балтике ветер гоняет воду. При устойчивом западном её нагоняет, при восточном сгоняет, и разница бывает до полуметра и больше. Полметра для дока в канале – это очень много.

– То есть погоду они будут выбирать.

– Они её уже выбирают, – говорит Гурьев. – Они не пойдут при свежем ветре: у них парусность. Они пойдут при тихой погоде и при подходящем уровне. И, если начальник порта не дурак, пойдут в темноте.

– Он не дурак, – говорю я.

– Тогда у вас, – говорит Гурьев, – очень узкая работа. Вам надо оказаться над воротами в тот час, который выберут они.

*

А вечером на меня наваливается интендант, и это оказывается самый трудный спор недели, потому что он единственный, в котором я не уверен до конца.

Подполковник Шубин сидит в штабе тыла, и он приходит сам, с папкой, в которой лежат ведомости.

– Товарищ подполковник, – говорит он, – я вас послушал на совещании и всё понял. Только вы мне объясните одну вещь.

– Слушаю.

– Вот вы сейчас будете ловить железный ящик. Хорошо. А я вам покажу цифры.

Он раскладывает ведомости, и цифры у него настоящие: столько-то тонн боеприпасов, столько-то горючего, столько-то по неделям, с оценками.

– Вот это идёт через Либаву, – говорит Шубин. – И приходит это туда не морем, а по железной дороге. Вот сюда, в порт, на третий и четвёртый причалы. Через железнодорожный выход. Вы сами мне два дня назад это доказывали.

– Доказывал.

– Тогда почему выход из порта – ворота, а не рельсы? – говорит Шубин. – Разбейте им горловину железнодорожного подхода к порту, и у них на причалах будет пусто. Это ваша же логика, товарищ подполковник. Я её от вас и взял.

И вот тут я на минуту становлюсь абсолютно честно неправ.

Потому что он прав в логике. Он взял мой же способ думать и применил его правильно, и если бы у меня было двадцать ночей и триста километров дальности, я бы сейчас с ним согласился и занялся рельсами.

– Литвинов, – говорю я. – Иди сюда.

Литвинов приходит с листом.

– Товарищ подполковник Шубин предлагает железнодорожный выход, – говорю я. – Посчитай вслух, и считай не в мою пользу.

Литвинов садится.

– Считаю не в вашу пользу, – говорит он. – Железнодорожный выход портового узла – это хорошая функциональная цель. Мы такие уже делали, и мы знаем, как это работает: горловина, водоснабжение, подвод материала. Тут то же самое.

– И?

– И у этой цели есть свойство, которое нам сегодня не подходит, – говорит Литвинов. – Её восстанавливают. Быстро. Не потому, что мы плохо работаем, а потому что это рельсы.

– Значит, ходить чаще, – говорит Шубин.

– Значит, ходить чаще, – соглашается Литвинов. – И вот тут считаем. Дальность до Либавы от Черниц такая, что мы идём с сокращённой загрузкой. Это раз. Ночь у нас укорачивается, и к концу мая работать там будем уже в сумерках или не будем совсем. Это два. Наряд у нас не двадцать машин в ночь, а шесть-восемь, потому что остальные в этот момент или в ремонте, или на другой задаче. Это три.

Он поднимает голову.

– Товарищ подполковник, чтобы держать железнодорожный выход закрытым, нам надо ходить туда через ночь весь май. У нас на это нет ни ночей, ни машин, ни горючего. Мы сможем закрыть его на сутки, потом ещё раз на сутки, и на этом кончимся.

– А ворота?

– А ворота – это один раз, – говорит Литвинов. – Один раз, в один час, и после этого порт не работает не сутки.

Шубин смотрит на свои ведомости.

– То есть вы выбираете ворота не потому, что они важнее, – говорит он медленно, – а потому, что вы их можете.

– Именно, – говорю я.

Он поднимает глаза.

– Это честно, – говорит он.

– Товарищ подполковник, – говорю я. – Но у меня к вам предложение, и оно вам, может быть, понравится больше моего отказа.

– Ну?

– Железнодорожный выход надо бить, – говорю я. – Вы правы. Только не мной.

Мещеряков, который весь этот разговор просидел в углу молча, вдруг поднимает голову.

– Поясните, – говорит он.

– У вас в расписании, – говорю я, – есть части, которым до Либавы гораздо дальше, чем мне, и есть те, кому ближе. У меня дальность большая и загрузка маленькая. У фронтовой авиации наоборот: им не дотянуть до порта ночью и сидеть там час, зато у них есть машины, которым до железнодорожного узла в глубине – обычная работа, и они могут ходить туда через сутки и возить нормальный вес.

– То есть вы предлагаете отдать цель.

– Я предлагаю отдать цель тому, у кого она получится, – говорю я. – И это, между нами, освободит вам мою строчку в расписании.

Мещеряков берёт карандаш.

Вот это тот момент, которого я ждал третий день, и он наступил не из-за моего красноречия. Он наступил потому, что человеку с расписанием впервые предложили не спор, а заполненную клетку.

– Вы понимаете, что если я так сделаю, – говорит он, – то за железнодорожный выход мне будут докладывать другие, а за ворота – вы один?

– Понимаю.

– И что если у вас не выйдет, вы останетесь с пустой строкой за май?

– Понимаю.

– Хорошо, – говорит Мещеряков и пишет. – Тогда я вас из участка номер три вынимаю и ставлю на отдельную задачу. И вот теперь, товарищ подполковник, я вам не завидую.

– Почему?

– Потому что вы у меня теперь единственный, – говорит он, – кто отчитывается не количеством вылетов.

Шубин собирает свои ведомости и уже у дверей говорит:

– А если у них док уйдёт до вас?

– Тогда я приду к вам и попрошу железнодорожный выход, – говорю я. – И вы мне его не дадите, потому что уже отдадите другим.

– Дам, – говорит Шубин. – Вторую очередь дам.

*

Моряки собираются на следующий день, и это уже не разговор специалистов. Это торг.

Их четверо. Капитан первого ранга Вьюгин из оперативного отдела – сухой, вежливый, с тем видом, который у старших моряков означает, что он всё уже решил, но послушает. Черемис. Ивашов. И капитан-лейтенант Дробыш, командир дивизиона торпедных катеров, – молодой, коротко стриженый, с обветренным до кирпичного цвета лицом и с манерой сидеть так, будто его сейчас позовут бежать.

Дробыш начинает первым и начинает грубо.

– Товарищ подполковник, – говорит он. – Я вас послушал и хочу сказать прямо: мне ваш док не нужен.

– Слушаю.

– У меня катера. – Он кладёт на стол кулак. – В доступной мне части Финского залива идут их конвои, и у меня есть точки, где я их могу взять. А вы пока рисуете Либаву, до которой моим катерам ещё надо получить путь и базу. Мне нужно, чтобы ваши бомбардировщики шли по конвоям, которые уже вышли. По транспортам в море. Вот это – перевозки. А железный ящик в бассейне – это ваша фантазия.

– Дробыш, – говорит Вьюгин негромко.

– Товарищ капитан первого ранга, я по существу, – говорит Дробыш. – Я не про фантазию, я про то, что нас просят ждать. Меня просят держать дивизион в готовности неизвестно сколько, потому что, может быть, когда-нибудь они потащат док, и тогда, может быть, авиация сорвёт буксировку, и тогда, может быть, кто-то выйдет, и я его, может быть, встречу.

Он поднимает глаза.

– Это четыре «может быть», – говорит он. – А у меня люди и моторесурс.

Он прав.

Это надо сказать себе честно и сразу: он абсолютно прав, и если я сейчас начну ему объяснять про функции и узкие места, я его потеряю.

– Согласен, – говорю я.

Дробыш замолкает.

– Четыре «может быть» – это много, – говорю я. – Давайте я уберу два.

– Убирайте.

– Первое, – говорю я. – Я не прошу вас ждать неизвестно сколько. Мне самому нельзя ждать неизвестно сколько, и вот почему.

Я показываю на календарь на стене клуба, – обычный, отрывной.

– У меня кончается ночь, – говорю я.

Вьюгин чуть поднимает брови.

– Поясните.

– Мы летаем в темноте, – говорю я. – Дальность до Либавы такая, что нам нужна темнота на весь путь: подход, работа, отход. Сейчас апрель, у меня темноты хватает. В мае её станет меньше. К середине июня у меня над целью будут сумерки, а над морем на обратном пути – почти день.

– И что тогда?

– А тогда я пойду туда всё равно, если будет приказ, – говорю я. – И потеряю людей. Поэтому мне нужно, чтобы это случилось в мае. Мне нужно даже сильнее, чем вам.

Дробыш смотрит на меня уже иначе.

– Второе, – говорю я. – Я не прошу вас ждать вообще. Я предлагаю связку, и в этой связке у каждого своя работа, а не общая надежда.

Я подхожу к листу.

– Мы делаем одно: мы срываем буксировку в воротах и сообщаем положение.

– Сообщаете кому?

– Вам. Одной короткой передачей через береговой пост, с условным словом.

– А мы что делаем?

– А вы работаете по тому, что выйдет, – говорю я. – В своих секторах. И вот это главное: секторы разводим заранее, и я в них не лезу. Ни одна моя машина не пойдёт в тот квадрат, где будут ваши катера или лодки. Ни при каких обстоятельствах, ни за какой уходящей целью.

– Это вы обещаете, – говорит Дробыш.

– Это я записываю, – говорю я. – И это повторит при вас командир эскадрильи, который поведёт группу, потому что обещание командира полка ничего не стоит, если его группа в воздухе решит иначе.

– Хорошо, – говорит Вьюгин. – Теперь наши условия.

Он говорит «наши условия» так спокойно, что я сразу понимаю: они их обсудили заранее.

– Первое, – говорит Вьюгин. – Срок. Мы не будем держать силы в готовности всю ночь ради вашего часа. Вы даёте нам расчётное время, и мы держим готовность от него минус тридцать и плюс сорок. После этого мы свободны и уходим на свои задачи.

– Согласен.

– Второе. Признак. – Вьюгин смотрит на меня. – Мы не выйдем на перехват по вашему расчётному часу. Мы выйдем по подтверждению того, что удар состоялся.

– Какому?

– Вот это и есть вопрос, – говорит Вьюгин. – И я не приму фразу «мы отработали по цели». У вас может быть отработано, а док может идти дальше.

Он прав второй раз, и это уже почти неприлично.

– Тогда так, – говорю я. – Я даю вам не «отработали», а наблюдаемое положение.

– Как это?

– Три варианта, три условных слова, – говорю я. – Первое: буксировка сорвана, док в проходе или у прохода, движение прекратилось. Второе: буксировка повреждена, но док продолжает движение. Третье: цель не опознана, работа не производилась.

Черемис медленно кивает.

– Третье мне нравится больше всего, – говорит он.

– Почему?

– Потому что мне за три года никто ни разу не передал «работа не производилась», – говорит он. – Мне передавали или «выполнено», или молчали. Оба варианта одинаково бесполезны.

– Кто передаёт? – спрашивает Вьюгин.

– Наблюдение – экипаж, который остаётся над районом после ударной группы, – говорю я. – Передача – через береговой пост, который ближе всех к вашему узлу. И вот здесь мне нужна помощь, потому что моё донесение до вас идёт через два узла, и я не знаю, сколько времени оно идёт.

– Сколько?

– Не знаю, – говорю я. – И это меня беспокоит больше, чем док.

Вьюгин впервые за разговор делает пометку у себя.

– Проверим, – говорит он. – Дадим вам прямой канал на время операции.

– Мне не нужен новый канал, – говорю я. – Мне нужно знать время прохождения по существующему. У меня есть человек, который это измерит, если ему разрешат работать с вашим узлом два дня.

– Разрешим.

Дробыш всё это время молчит, потом говорит:

– Тридцать минут до и сорок после. Товарищ подполковник, вы понимаете, что это значит?

– Понимаю, – говорю я. – Это значит, что если я опоздаю на час, вас не будет.

– Не будет, – говорит Дробыш.

– И если у меня над целью окажется погода, и я приду на сорок минут позже расчётного, вас тоже не будет.

– Не будет.

– Принимаю, – говорю я.

Он смотрит на меня, потом протягивает руку через стол.

– Тогда готовим вместе, – говорит он. – Но боевой выход подтвердим после того, как у нас будут достижимые позиции, а не только этот лист.

*

Игру назначают на двадцать шестое, и ведёт её Гордеев.

Я этого, если честно, ждал и одновременно боялся, потому что знаю его манеру: он не проверяет, хорош ли план. Он проверяет, что от плана останется, когда всё пойдёт не так.

Играем в том же клубе, на бильярдном столе. Сукно опять накрыто картоном, на картоне – план порта и прилегающей воды, масштаб большой, видно и молы, и бассейны. Вместо кораблей – деревянные плашки, которые Гурьев сам выпилил по обводам и подписал химическим карандашом. Док – длинная серая плашка. Буксиры – четыре маленьких. Наши группы – фишки с номерами.

За столом: я, Литвинов, Зорин, Мещеряков, Вьюгин, Черемис, Дробыш, Ивашов, Гурьев, Кулешов и Тимка в углу с блокнотом, потому что я его привёл специально.

Гордеев ставит на край стола часы.

– Время в игре идёт втрое быстрее реального, – говорит он. – Вводные подаю я. Возражать мне можно, спорить со мной нельзя. Начали. Ноль часов двадцать минут, погода тихая, ветер северо-восточный два балла, уровень на полметра ниже среднего. Кулешов.

– Дневное наблюдение показало готовность буксиров, – говорит Кулешов. – Док откачан.

– Ваша группа?

– Первая группа на подходе, – говорит Литвинов. – Расчётное время над воротами – ноль часов пятьдесят.

Гордеев двигает плашки.

– Ноль сорок. Док выходит из бассейна и идёт к каналу. Первая группа?

– Обозначаю, – говорит Литвинов. – Опознание по молам и створу ворот, светящая одна.

– Ноль пятьдесят две, – говорит Гордеев. – Первая группа работает по головному буксиру. Иванов, попадание?

– По расчёту одна серия из трёх ложится накрытием, – говорю я.

– Хорошо, – говорит Гордеев. – Даю: головной буксир поражён, потерял ход, лёг в дрейф у западной кромки.

Он передвигает маленькую плашку.

Дробыш подаётся вперёд.

– Всё, – говорит он. – Это всё. Он без ведущего.

– Не всё, – говорит Гурьев.

– Почему не всё?

– Потому что у него инерция, – говорит Гурьев. – Дайте я вам покажу.

Он берёт серую плашку и медленно, очень медленно ведёт её вперёд.

– Он идёт, – говорит Гурьев. – Тысячи тонн. Ведущий буксир умер, но док-то ползёт. И у него ещё три буксира: два по бортам, один на корме. Если кормовой цел, он его удержит от разворота. И док по инерции войдёт в канал и будет там стоять или медленно двигаться, пока они не разберутся.

Гордеев кивает и говорит:

– Даю вводную. Кормовой буксир цел. Правый бортовой цел. Док идёт в канал со скоростью узла, разворота нет. Ноль пятьдесят шесть.

И вот тут вся моя красивая схема перестаёт работать.

Потому что мы планировали одно: ударить по буксирам и получить разворот. А получили: ведущий убит, док ползёт в канал ровно, и через шесть-семь минут он войдёт в канал и пройдёт его, потому что канал недлинный.

– Литвинов.

– Секунду, – говорит он.

Он смотрит на план, и я вижу, как он считает – не по бумаге, а по тому, что видит.

– Точку переносим, – говорит он.

– Куда?

– На кормовой, – говорит Литвинов. – Пока док в канале, у него единственное, что держит его от разворота, – кормовой буксир. Если убрать кормовой, он развернётся именно там, где нам надо, – в габарите.

– А вторая группа где?

– Вторая группа по расчёту через три минуты, – говорит Литвинов. – Она идёт с юга и должна была работать по бортовым.

– Меняем ей цель.

– Меняем, – говорит Литвинов. – Но у неё в расчёте прицеливание по створу ворот, а кормовой буксир сейчас не в створе, он позади дока. Значит, ей надо давать другой ориентир, и это не «правее на столько-то», а другая точка привязки.

– Какая?

– Мол, – говорит Литвинов. – Внешний угол южного мола. Он каменный, он на фоне воды виден, и от него до кормы дока в этот момент – фиксированное расстояние, потому что док в канале и он не может быть где угодно. Он может быть только в канале.

Я смотрю на это и понимаю, что он только что сделал вещь, которой я от него уже второй год жду и которую сам бы не придумал: он привязался не к цели, а к тому, что цель заперта.

– Гордеев, принимаете?

– Принимаю, – говорит Гордеев. – Ноль часов пятьдесят девять. Вторая группа меняет точку. Зорин.

Зорин до этой минуты молчал.

Он теперь майор и мой заместитель, на игре ведёт вторую группу и семнадцать месяцев за спиной с тех пор, как он в первый раз повёл поиск на Ладоге, и он сидит за этим столом как человек, который знает, зачем он здесь.

– У меня вопрос по отходу, – говорит он.