Читать книгу "Командир бомбардировщика – 8"

– Стой!! – орёт Плешаков.

Тягач встаёт.

До вала – сантиметров тридцать.

Плешаков стоит, обняв консоль, как обнимают лошадь за шею, и тяжело дышит.

– По одному, – говорит он мне, отдышавшись. – Пал Сергеич, категорически. Пока одна не вышла, вторая в горловину не входит. Я тут встану и буду стоять.

– Вставай.

Он встаёт. И стоит следующие двенадцать минут, посреди узкого прохода, размахивая рукавицей, – и ни одна машина не входит в горловину, пока предыдущая не выйдет.

Последним идёт Зорин.

Он не ждёт тягача. У него машина заправлена и готова к вылету, и он просто заводит и выруливает сам, через южную просеку, вслед за девяткой, и ставит её в дальний угол под деревья.

Самолёты в воздухе проходят севернее.

Проходят и уходят. Два, на большой высоте, и, судя по всему, вообще не по нашу душу – просто маршрут пролегал над нами.

Отбой дают в двенадцать ноль пять.

Люди вылезают, отряхиваются, закуривают, и над полем стоит тот особый весёлый гул, который бывает после несостоявшейся беды.

Свиридов стоит у КП. Он всё видел.

– Иванов.

– Я.

– Двадцать минут. – Он смотрит на часы. – Пятнадцать машин, рассредоточены за двадцать минут, без единой поломки. У меня в октябре на это уходило сорок, и мы два раза цеплялись.

– Товарищ майор...

– Погодите, дайте похвалить, – говорит он. – Это редко бывает.

И вот тут я делаю вещь, которая мне самому не нравится, но не сделать её нельзя.

– Товарищ майор, не всё в порядке.

Свиридов смотрит на меня.

– Что?

– Расчёт на северной точке не получил сигнала.

– Какой расчёт?

– Пулемётный, у дальних выработок. Четыре человека. Они сидели и ничего не знали до тех пор, пока не услышали моторы. То есть до конца.

Свиридов оборачивается к Долгих.

– Это правда?

Долгих молчит.

– Я у них был, – говорю я. – Три минуты назад, когда шёл сюда. Мне их старший сказал: «мы услышали, как всё забегало». У них нет ни телефона, ни звонка, ни ракеты. К ним посылают посыльного, а посыльный в среду был в санчасти с нарывом.

Свиридов очень медленно достаёт папиросы.

– И что вы предлагаете?

– Три вещи, все дешёвые. Первое – провод. Двести метров кабеля, он есть в общей книге, я смотрел. Второе – ракета дублирующая, красная, по которой они занимают боевые места, если провод перебит. Третье – их старшего включить в расчёт рассредоточения, чтобы он знал схему и заранее проверил, не перекроют ли перемещаемые машины сектор огня.

Долгих поднимает голову.

– У нас кабель на связь с КП полосы, – говорит он. – Если мы его отдадим...

– Полосу без телефона не оставим, – говорю я. – В книге лежит ещё снятый провод, ремонтный. Его можно прозвонить, выбрать целые куски и срастить на эти двести метров. Пока связисты тянут, назначим к расчёту сменного посыльного и проверим, видят ли оттуда дублирующую ракету.

Свиридов закуривает и долго смотрит на дальний край поля, где за белыми прямоугольниками выработок торчат кусты и где сидят четверо, которые сегодня узнали о тревоге последними.

– Долгих, – говорит он. – Сделайте.

– Есть.

– Сегодня.

– Есть сегодня.

Свиридов поворачивается ко мне.

– Иванов, а вам не жалко?

– Чего?

– Такой был рапорт, – говорит он почти мечтательно. – Двадцать минут, пятнадцать машин. Я бы наверх доложил, меня бы похвалили.

– Доложите, – говорю я. – Только допишите про расчёт. Тогда вас похвалят один раз, а не похвалят и через месяц спросят.

Он смеётся – коротко, невесело – и уходит в землянку.

Вечером меня вызывают в штабную избу.

Там уже сидят Долгих, Ковалевский и ещё двое. Печь натоплена так, что от шинелей идёт пар. На столе – тот же лист с расписанием, и я вижу, что он переписан заново: фамилии перемешаны, и в лучших часах теперь стоят и Хомяков, и Лапин, и наш Круглов, и Гнеденко.

Свиридов сидит с бумагой в руках.

– Иванов. Испытательная неделя прошла. Уже и вторая началась.

– Так точно.

– Подводим итог. – Он смотрит в бумагу. – Молодые за неделю: одиннадцать назначенных вылетов в лучшее время, из них два отменены по неготовности, оба ваши отмены. Гнеденко пересчитал маршрут и слетал на следующий день без замечаний. Лапин на разборе разобрал чужую задачу лучше, чем я. Ваши экипажи: четыре сокращённых упражнения в остаточную погоду, все выполнены, плюс данные по нижней кромке, которыми Дуняшин пользовался дважды.

Он кладёт бумагу.

– Теперь скажите мне честно. Вы это всё придумали, чтобы к нам влезть?

Вопрос прямой, и врать на него нельзя.

– Частично, – говорю я.

Долгих поднимает брови.

– То есть?

– Товарищ майор, я прилетел сюда со звеном, которому приказано учить. Учить я мог только двумя способами: либо отгородиться со своими тремя экипажами и делать свою маленькую школу в углу – и тогда через месяц у вас была бы одна школа ваша и одна моя, и обе неполные. Либо влезть. Я выбрал влезть. Так что да, я к вам влезал, и делал это сознательно.

– А часы?

– А часы – не поэтому. – Я смотрю на него. – Часы я отдал, потому что увидел ваш график и понял, что если оставить как есть, то к весне у вас будет шесть человек, которые умеют летать, и двадцать, которые умеют терпеть. И тогда учить будет уже некого.

В избе тихо. Потрескивает печка.

– Ковалевский, – говорит Свиридов. – Ты чего молчишь?

Ковалевский – тот самый, из угла, лет тридцати, с рябым лицом.

– А я не молчу, – говорит он. – Я думаю.

– О чём?

– О том, что я в сентябре Хомякова три раза в сумерки выпускал и считал, что делаю ему добро. – Он трёт лицо ладонью. – Потому что жалел его на трудное упражнение.

– Вот, – говорит Свиридов.

Он берёт со стола другую бумагу.

– Иванов. У меня приказ по части. Читаю: назначить старшего лейтенанта Иванова заместителем командира эскадрильи капитана Долгих по лётной подготовке. С сего числа.

Я стою.

Это не должность командира. Это не звание – звание у меня остаётся то же, какое было в августе, и, судя по всему, останется ещё долго. Это даже не власть в обычном смысле: у меня не появляется людей, которыми я командую напрямую.

У меня появляется другое: подпись.

С завтрашнего утра под каждым допуском к самостоятельному полёту в этой эскадрилье будет стоять моя фамилия, и если через месяц кто-нибудь из этих мальчиков не вернётся из-за того, что мы его выпустили рано, – это будет мой почерк на бумаге.

– Служу Советскому Союзу, – говорю я.

– Погодите служить, – говорит Свиридов. – Условия.

– Слушаю.

– Первое. Единый список допуска – доделать и положить мне на стол через три дня, за двумя подписями, вашей и Долгих.

– Есть.

– Второе. Никакой отдельной школы для приезжих. Ни одной. Если я узнаю, что ваши трое занимаются отдельно по особой программе, я вас сниму в тот же день.

– Не будет.

– Третье, и оно вам не понравится. – Свиридов складывает бумагу. – Вы теперь отвечаете за подготовку. Значит, когда через две недели у нас в мороз половина машин не заведётся и мне сверху скажут дать результат – вы будете стоять рядом со мной и объяснять, почему люди не готовы. Не Долгих. Вы.

– Понял.

– Ничего вы не поняли, – говорит Свиридов почти добродушно. – Ну да ладно. Идите.

Я выхожу.

Мороз к ночи забрал крепче: щиплет ноздри, снег скрипит по-зимнему, звонко. Над полем чистое небо и звёзды, и на севере стоит слабое ровное зарево – не пожар, а именно зарево, широкое и низкое, и все здесь знают, что это.

Там город.

Я стою и смотрю на это зарево, наверное, минуту.

Потом иду в землянку, где Литвинов уже разложил на столе черновик списка допуска, и где Тимка при коптилке переписывает свою выжимку из четырёх тетрадей, и где Федя примеряет к стене железное колено от печки, привезённое с прежнего поля. Временная железная печурка дымит на изгибе трубы; он хочет завтра обложить её кирпичом и переделать вывод.

– Пал Сергеич, – говорит Федя, не оборачиваясь. – А обкладку печки когда делать?

– Завтра.

– Кирпич я нашёл.

– Где?

– У выработок. Там от старой сушилки битый лежит, ничей.

– Ничей?

– Я спросил, – говорит Федя с достоинством. – У Барабаша спросил. Он в книгу записал.

Я подбрасываю в печурку два полена, сажусь к столу в шинели и придвигаю черновик. Пока спина греется, кистям холодно; время от времени я прячу их в рукава.

Список получается длинный, и это неправильно; хороший список должен помещаться на одной странице, иначе его никто не будет читать. Мы с Литвиновым режем его до утра, и к рассвету в нём остаётся четырнадцать пунктов, из которых половина начинается со слова «показать».

Перед самым сном я вспоминаю про Кузьмичёва и его три вещи.

Первую и вторую я сделал: новый номер полевой почты выяснил в первый день, отправил Кузьмичёву и подал местному почтовику сведения о прибытии. Молчаливый ефрейтор с деревянным протезом вместо кисти записал меня в списки при мне, при мне же и вписал в тетрадь.

Третье – второе письмо – не написал.

Я достаю лист, кладу на планшет и сижу над ним минут десять.

Написать надо мало: что перебазировался, что жив, что вот новый адрес, пиши сюда.

Проблема в том, что я не знаю, дошло ли первое. И если оно не дошло, то это письмо она прочтёт первым, и оно начнётся с адреса, а не с того, с чего должно начинаться.

В конце концов я пишу так, как есть: сначала про то, что уже отправлял письмо и не знаю, дошло ли; потом, коротко, то же самое, что было в первом, – про ранение, про память, про то, что не хочу играть человека, которым не являюсь; потом новый адрес, крупно, отдельной строкой, чтобы не потерялся.

И в самом конце, подумав, приписываю:

«Буду рад хотя бы одной строчке, что ты жива. Если пока не захочешь писать – я подожду».

Заклеиваю. Надписываю. Кладу в планшет, чтобы утром отдать ефрейтору с протезом.

За стенкой Федя что-то роняет и негромко ругается. Литвинов спит, положив голову на карту. Коптилка догорает.

Завтра у меня четырнадцать пунктов на одной странице, мороз, к которому нужно готовить моторы, и подпись, которую я теперь буду ставить под чужими мальчиками.

Я задуваю коптилку.

Глава 3

Карта у Свиридова прибита к стене четырьмя гвоздями, и по её нижнему краю идёт волна: бумага отсырела ещё в октябре, потом замёрзла, потом высохла, и теперь Балтика на ней слегка вздыблена, как море в непогоду.

– Ну, – говорит он, не оборачиваясь. – Показывай.

Мы вошли вместе с Литвиновым; он ждёт у края стола, пока я освобожу место. Я кладу на стол свою. Не полковую – нашу, ту, которую мы с Литвиновым рисовали три недели по трофейным накладным и по спискам ящиков, снятых разведгруппой с выброшенного на мель транспорта. На ней три аэродрома, соединённые линиями с одной точкой в глубине, и эта точка обведена дважды.

– Вот сюда они возят моторы и узлы, – говорю я. – Отсюда получают три поля, и вот это, ближнее, зависит от него полностью: у него своей ремонтной базы нет.

Свиридов наконец поворачивается.

Мы у него уже третью неделю, и я до сих пор не понял про него одну вещь: он не любит кагульских или не любит всех одинаково. Лицо у него узкое, серое от недосыпа, и разговаривает он так, будто бережёт слова на потом.

– Про накладные я читал, – говорит он. – Мне интересно другое. Ты мне сейчас будешь рассказывать, как вы в сентябре разнесённой парой ходили?

– Нет.

– Точно нет? – Он смотрит на меня прямо. – Потому что за последние две недели мне трижды рассказали, как Иванов с Рябовым красиво отработали. Первый раз рассказал Рябов, второй – начальник штаба, третий – какой-то сержант в столовой, которого там вообще не было.

– Я про сентябрь не собирался.

– Тогда говори про декабрь.

Вот это правильный вопрос. Настолько правильный, что мне даже приятно.

– Про декабрь говорит штурман, – отвечаю я. – Товарищ майор, у меня к этому месту есть карта и есть желание. У Литвинова – признаки, и он вам первым делом скажет, чего не хватает.

Литвинов расстёгивает планшет.

Правая рука у него давно работает как надо, левая при холоде ещё немеет, и он привычно держит её под ремнём, ближе к телу. На стол ложатся два листа: на одном схема, на другом столбик записей.

– Вот подтверждённое, – говорит он и кладёт палец. – Первое: за октябрь через узловую станцию к этому полю прошло не менее четырёх платформ с крупными ящиками. Это по накладным, они датированы. Второе: с этого поля за тот же месяц ушло три раза по два самолёта «на перегон», и они не вернулись в тот же день. Третье: у них там есть капитальное строение с воротами, оно есть на довоенном снимке.

– А неподтверждённое? – спрашивает Свиридов.

– Неподтверждённого больше, – спокойно говорит Литвинов. – Я не знаю, работает ли это строение сейчас как мастерская. Я не знаю, стоят ли там склады узлов рядом или их растащили. Я не знаю, что они делают зимой: может, всё вывезли в тыл до весны, а нам достанется пустая коробка.

Свиридов слушает, не перебивая. Потом переводит взгляд на меня.

– Ты его специально притащил?

– Специально.

– Зачем?

– Затем, что если бы я пришёл один, я бы вам сейчас продавал уверенность, – говорю я. – А у нас её нет. У нас есть хорошее место и три дырки в знании.

Он садится. Пододвигает мою карту к себе и некоторое время смотрит на неё молча.

– Хорошо, – говорит он наконец. – Беру в подготовку. Не в план – в подготовку. Два условия.

– Слушаю.

– Первое: цель подтверждается. Не догадкой. Мне нужен снимок или наблюдение, или хоть что-то, что скажет: там сейчас живут и работают. Пойдёшь к разведчикам сам, я позвоню.

– Есть.

– Второе. – Он смотрит на меня. – Зимняя готовность.

– Товарищ майор...

– Не перебивай. – Голос у него не повышается, но становится плоским, как доска. – Сегодня утром у меня три машины не завелись. Три из девяти. Несколько суток мороза, и треть эскадрильи – железо в снегу. Ты мне сейчас предлагаешь дальний удар, восемьсот километров туда и обратно, зимой, ночью. Какими самолётами ты его будешь делать? Теми, которые сегодня не завелись?

Вот тут мне и сказать нечего. Потому что он прав до последней запятой.

– Ты у меня кто по должности? – спрашивает Свиридов.

– Заместитель командира эскадрильи по лётной подготовке.

– Вот и организуй готовность, – говорит он. – С техслужбой: им нужны люди и время, тебе нужна исправная группа. – Планировать все умеют. У меня в штабе четыре человека, которые планируют. А запускать моторы в минус двадцать умеют двое, и оба – техники, и оба ко мне ходят и просят людей, а людей нет.

Он встаёт и подходит к своей вздыбленной карте.

– Иванов. Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты не обижайся.

– Не обижусь.

– Меня твоя слава не греет, – говорит он. – Совсем. Я в августе потерял полк. Не эскадрилью – полк, по частям, за шесть недель. И я насмотрелся на людей, которые красиво летают и не умеют держать хозяйство. К весне от них остаётся хорошая память и пустая стоянка.

– Я понял.

– Что ты понял?

– Что место у карты мне выдали не за прошлое, – говорю я. – И что оно теперь моя обязанность, а не награда.

Свиридов хмыкает.

– Иди, – говорит. – К разведчикам завтра. А сегодня иди к своим моторам.

На выходе из штабной землянки меня перехватывает Сомов.

Старшина Сомов ведает полковой почтой; его ефрейтор записывал меня при прибытии. Сомов, по-моему, единственный на базе человек, который зимой не мёрзнет: он всё время ходит и от ходьбы горячий.

– Товарищ старший лейтенант! Вам.

Он протягивает конверт.

И я узнаю его раньше, чем успеваю подумать.

Не марку, не штамп – почерк. Свой собственный. Крупные буквы адреса, выведенные старательно, потому что я тогда, в октябре, писал этот адрес медленно и с нажимом, как пишут на конвертах, от которых много зависит.

Мария Соколова.

У меня внутри что-то делает короткий и очень неприятный оборот.

Вернула.

Первая мысль именно такая, и она приходит быстрее всякого рассуждения, и она глупая, как все первые мысли: она прочла, и ей не понравилось, и она отправила обратно, потому что не хочет ни писать, ни отвечать, ни знать.

Я стою с конвертом в руках на морозе и чувствую себя двадцатилетним, и мне это не нравится вдвойне, потому что двадцать мне было очень давно.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит Сомов. – Вы его переверните.

– Что?

– Переверните, говорю. И не делайте такое лицо. Я уже посмотрел, у меня работа такая.

Я переворачиваю.

На обороте штамп, потом ещё один, потом лиловая от руки надпись поперёк: «Адресат по данному адресу не проживает, эвакуирован. Возврат отправителю».

Конверт не вскрыт.

Я стою и смотрю на нетронутый клапан, заклеенный мной же в октябре, и мне становится одновременно легче и хуже.

Легче – потому что она его не читала и не отказывала.

Хуже – потому что за несколько недель моё письмо проехало полстраны и вернулось ко мне, не найдя человека, а человек всё это время был где-то и не знал, что его ищут.

– Пойдёмте ко мне, – говорит Сомов. – Тут на ветру не разберём.

Почта у него – половина землянки, отгороженная брезентом, с полкой из ящиков и керосиновой лампой, привязанной проволокой к столбу, чтобы не уронили.

Он кладёт конверт на стол, разворачивает под лампу и начинает водить пальцем.

– Так. Вот наш штемпель, полевая почта, октябрь. Это когда вы сдали. Вот тут – пересылочный, спустя четыре дня. Дальше... вот, видите, смазан, но читается: ещё через пять дней. Это уже узел.

– А это? – Я показываю на квадратный синий оттиск.

– А это самое интересное, – говорит Сомов с удовольствием человека, который наконец занимается своим ремеслом при внимательном слушателе. – Это адресное бюро. Кузьмичёв отправил через справочное бюро. Там попробовали переслать по найденному адресу эвакуации, а на месте её уже не застали. До занятого Новгорода письмо, конечно, не ходило.

– И?

– И бюро дало вот эту надпись. – Он показывает лиловое. – «Эвакуирован». Заметьте, не «выбыл неизвестно куда», а «эвакуирован». Разница большая.

– Какая?

– Такая, что кто-то её записывал, – говорит Сомов. – Эвакуированных пишут. Составы, списки, пункты назначения. Другой вопрос, куда эти списки потом уехали и в каком они виде, но они есть.

Я сажусь на ящик.

– Значит, письмо не вручалось.

– Не вручалось, – подтверждает он. – Оно даже в руки никому не попало, кроме почтовых. Вот вам моё слово: если бы его отдали и вернули, был бы другой штамп и клапан был бы тронут. Люди, товарищ старший лейтенант, аккуратно вскрывать не умеют. Всегда рвут.

Я смотрю на свой собственный октябрьский почерк.

– И что теперь?

– А теперь, – говорит Сомов, – самое главное: не суйте второй туда же.

– Я и не собирался.

– Собирались, – говорит он невозмутимо. – Все собираются. Приходят и говорят: напишу ещё раз, может, в тот раз не дошло. И пишут по тому же адресу, и оно через полтора месяца возвращается по той же дороге, и человек сидит с двумя конвертами вместо одного.

Он берёт огрызок карандаша и переписывает на клочок бумаги все штампы – по порядку, с датами.

– Вот это сохраните, – говорит он, отдавая клочок. – Это дорога, которую письмо уже прошло. Второй раз по ней не надо.

– А как надо?

Сомов смотрит на лампу и жуёт губами.

– Вечером приходите, – говорит он. – Мне надо подумать и кое-что посмотреть. Тут не почтовое дело, тут другое. Только вы сегодня всё равно заняты.

– Чем?

Снаружи гремит железо, кто-то кричит про лампу. Сомов поднимает голову.

– Тем, чем весь аэродром, – говорит он. – Слышите? Опять у подогревателей суетятся.

Три машины стоят в ряд, и все три молчат.

Ветра почти нет, и от этого мороз кажется не таким злым, но воздух сухой и колкий, и каждое дыхание оставляет в носу тонкие иголки. Снег скрипит по-особому, высоким звуком, какой бывает только ниже двадцати.

Возле первой из них человек шесть. Двое греют, двое стоят, двое сидят на корточках у ящика и курят, пряча папиросы в рукав.

Плешаков здесь же. Он стоит без рукавиц – в тонких, обрезанных под пальцы перчатках, – и по этому признаку я уже вижу, что он работает с утра и не собирается заканчивать.

– Ну? – говорю я.

– Не «ну», – отвечает он. – «Ну» тут все говорят с шести утра.

– Что с ними?

– С ними, – Плешаков делает ударение, – разное. Вот в этом всё дело, а мне никто не верит.

Подходит техник соседней эскадрильи, немолодой, с обмороженной щекой, замотанной тряпицей.

– Чего тут не верить, – говорит он. – Мороз. Греть сильнее надо, вот и весь диагноз.

– Ты уже грел.

– Мало грел.

– Ты грел четыре часа, – говорит Плешаков. – Четыре часа, две лампы и весь керосин, который был у тебя на сутки. Ты хочешь шесть? Давай шесть. Только у тебя на вечернюю подготовку не останется ничего, и тогда завтра у тебя не три машины встанут, а семь.

– А что ты предлагаешь?

– Я предлагаю пойти и посмотреть, – говорит Плешаков. – Иванов, идёшь?

– Иду.

У первой машины он ничего не объясняет. Он убеждается, что зажигание выключено, предупреждает человека у кабины и подводит меня к винту.

– Крути.

Я берусь за лопасть. Тяну.

Винт идёт. Идёт тяжело, с сопротивлением, но ровно, без рывков, и это сопротивление какое-то вязкое, будто я мешаю ложкой очень густую кашу.

– Ещё.

Кручу дальше. То же самое.

– Понял? – спрашивает Плешаков.

– Масло.

– Масло, – соглашается он. – А теперь запомни, как оно ощущается, потому что описать это словами нельзя, а руками – можно.

Он оборачивается к своим:

– Ерохин! Когда ты вчера масло сливал?

– Сливал сразу после посадки, товарищ воентехник! – отзывается Ерохин от ящиков.

– Горячим?

– Горячим!

– А заливал каким?

Пауза.

– Так его подогревали...

– Сколько?

Пауза длиннее.

– Ну, оно тёплое было, – говорит Ерохин уже без уверенности.

– «Тёплое» – это не цифра, – говорит Плешаков. – «Тёплое» – это когда ты сунул палец и сказал себе, что успеешь. Пошли дальше.

У второй машины он отправляет меня в кабину.

– Включай бортовую сеть и нагрузку, смотри на прибор. Зажигание не трогай, запускать не будем.

Я лезу. Кабина промёрзла так, что металл берёт через перчатки, и я привычно кладу руку не на голый борт, а на матерчатую петлю.

Включаю.

Стрелка вольтметра дёргается и садится. Отпускаю – поднимается. Даю нагрузку – снова садится, ниже прежнего.

Такой провал первым делом заставляет проверить аккумулятор и его соединения.

– Аккумулятор, – говорю я наружу.

– Аккумулятор, – подтверждает Плешаков снизу. – Контакты я уже проверил. И теперь спроси у них, где он ночевал.

Я вылезаю и спрашиваю.

Выясняется прекрасное: аккумулятор ночевал в тепле, всё как положено, в землянке у печки. Вынесли его в шесть утра. А работать с машиной начали в девять.

– Он три часа на морозе провисел, пока они лампами грели, – говорит Плешаков. – И к девяти в нём осталось половина того, что было.

– Так а куда его девать было? – возмущается кто-то из механиков. – Нам же сказали к шести всё вынести!

– Вам сказали к шести быть готовыми, – говорит Плешаков. – А вы поняли: к шести всё разложить на снегу.

Третья машина – самая интересная.

Здесь Плешаков ничего не показывает. Он берёт стеклянную банку – настоящую, стеклянную, невероятная роскошь, – подставляет под отстойник и сливает.

В банке ничего особенного. Бензин как бензин.

– Смотри дальше, – говорит Плешаков.

Он ставит банку на ящик и отходит от слитого бензина к механикам. Я стою над ней минуты три.

И вижу.

На дне, в углу, медленно проступает мутное. Не осадок – крупинки. Мелкие, белёсые, они ложатся отдельным слоем, и когда я наклоняю банку, слой не смешивается.

– Лёд, – говорю я.

– Лёд, – кивает Плешаков. – Воды у них в системе с осени накопилось, а теперь она вымерзает и садится, где похолоднее. И забивает. Они эту машину третий день лампами жарят, а у неё в трубке пробка.

Он оборачивается к механикам.

– Вот вам три машины, – говорит он. – И три разные болезни. Одну надо кормить, вторую – поить, третью – сушить. А вы им всем три дня ставите горчичники.

Механики молчат.

Я смотрю на них и вижу то, что видел много раз: людей, которых довели до состояния, когда думать уже нечем. Четвёртые сутки мороза. Каждый спит по три-четыре часа, руки у всех в трещинах, у двоих обморожены пальцы. В этом состоянии человек хватается за самое простое объяснение не потому, что глуп, а потому, что на сложное у него нет остатка.

– Плешаков, – говорю я. – Сколько человек сейчас занято этими тремя?

– Четырнадцать.

– А толку?

– А толку – ноль третий день.

– Тогда всё, – говорю я. – Отставить греть вслепую.

Плешаков показывает ближайшему мотористу убрать подогреватель. Тот закрывает подачу, отводит рукав; гул рядом стихает.

Механики поворачиваются ко мне все разом.

– Как отставить? – говорит тот, с обмороженной щекой. – Товарищ старший лейтенант, а если проверка?

Я знаю этот вопрос. Это самый честный из вопросов: что я скажу, когда придут спрашивать, почему я стоял без дела.

– Проверка придёт ко мне, – говорю я. – Отставить греть вслепую. Сейчас разделимся.

И вот тут начинается моя настоящая работа, за которую мне, собственно, и дали должность.

Я не делю их сам. Я разворачиваюсь к Плешакову.

– Три команды. Кто в какой – говорите вы, я в ваших людях не разбираюсь.

Он смотрит на меня секунду дольше нужного. Потом начинает называть.

Получается так: на масло – четверо с Ерохиным, потому что маслогрейка и бочки; на аккумуляторы – трое, включая того, у кого щека, потому что он единственный умеет обращаться с зарядным агрегатом; на воду и лёд – пятеро во главе с самим Плешаковым, потому что там придётся греть и продувать по частям, а это дольше всего. Двух оставшихся Плешаков отправляет отогреться: потом сменят тех, кто сейчас у железа.

– Теперь признаки, – говорю я. – Мне нужно от каждой команды по одной вещи, которую можно увидеть или измерить. Не «сделали», а «проверили и вот что вышло».

– Зачем? – спрашивает Ерохин.

– Затем, чтобы ты мне не сказал «масло тёплое».

Плешаков усмехается в воротник.

Признаки мы вырабатываем стоя, на морозе, минут за двадцать, и все они простые до глупости, но их до сих пор никто не произносил вслух.

У масляной команды – температура по термометру, по норме техслужбы, и проворот при выключенном зажигании: если винт идёт как я сегодня крутил, работа не закончена, сколько бы ни было часов.

У аккумуляторной – вольтметр под нагрузкой и время. Именно время: сколько минут прошло от выноса из тепла до подключения. Если больше сорока минут, прежнюю проверку под нагрузкой не засчитываем: проверяем снова и решаем, нужен ли возврат в тепло.

У третьей – банка. Слили, поставили, подождали, посмотрели на дно.

– И контроль, – говорю я.

– Какой ещё контроль? – вскидывается Ерохин.

– Простой. Проверяет не тот, кто делал.

– Это что, нам не верят?

– Это чтобы тебе верили без разговоров, – говорю я. – Ты сделал, пришёл человек из другой команды, посмотрел признак и сказал «вижу». И всё, вопрос закрыт, никаких «а ты точно?».

Плешаков добавляет от себя:

– И контролёр записывает.

– Куда?

– На фанерке, – говорит Плешаков. – У меня их три штуки, я на них писал заявки. Теперь буду писать это.

Так на трёх стоянках появляются три куска фанеры с карандашными строчками, и именно они мне вечером покажут, что вся эта возня имела смысл.

К полудню первая машина готова.

Я забираюсь в кабину сам – не потому, что это нужно, а потому, что после трёх дней бессмысленной работы людям надо увидеть результат немедленно, а результат в нашем деле выглядит как запустившийся мотор.

– По докладам, – говорю я вниз. – Ерохин?

– Масло залито, проворот лёгкий, проверял Никитин, он не из нашей команды!

– Никитин?

– Видел! – отзывается Никитин.

– Аккумулятор?

– Поставлен восемь минут назад, под нагрузкой держит!

– Воздух?

– Есть давление!

Я запускаю.

Мотор берёт с третьей попытки – не сразу, но берёт, и выхлоп идёт белым, густым, и по стоянке разносится тот самый звук, которого здесь не слышали четвёртые сутки.

Кто-то орёт. Кто-то бьёт рукавицей о рукавицу.

Я довожу прогрев до назначенного Плешаковым режима, проверяю показания и глушу мотор. Вылезаю, когда винт остановился.