Читать книгу "Командир бомбардировщика – 8"

Глава 4

Ближе к вечерней сводке, когда уже виден результат на других стоянках, ко мне подходит Зорин.

Он давно командует своим экипажем и, по-моему, до сих пор не решил, кем меня считать. На разборах спорит. В воздухе слушается. В остальное время держится ровно.

– Товарищ старший лейтенант.

– Да?

– У меня вопрос по вашему порядку.

– Задавай.

– Мы на своей сделали то же самое, – говорит он. – Всё по трём пунктам. Аккумулятор поставили, масло, банку смотрели. Сейчас будем пробовать.

– И?

– И я сейчас сообразил, что мы не смотрели одну вещь.

Он говорит это не мне, а куда-то в сторону, и я вижу, как ему это неприятно.

– Какую?

– Фильтр. Мы слили из отстойника, а фильтр не разбирали. Плешаков сказал – при воде надо смотреть и фильтр, а мы... – Он замолкает. – Мы торопились. У нас на фанерке уже записано, что проверено.

Вот оно.

Вот та самая минута, ради которой вообще стоит заводить любые фанерки и признаки. Потому что сейчас у человека есть два пути, и оба короткие.

Первый: промолчать. Машина, скорее всего, заведётся. Фанерка заполнена. Вечером в сводке будет написано: восемь готовых из девяти, и Свиридов будет доволен, и я буду выглядеть человеком, который за один день починил эскадрилью.

Второй: разобрать фильтр и не успеть к сроку.

– Сколько разбирать? – спрашиваю.

– Часа полтора. Может, два, там всё прихватило.

– Разбирай.

Он поднимает глаза.

– Товарищ старший лейтенант, мы к вечерней сводке не попадём.

– Не попадёте.

– И в сводке будет семь вместо восьми.

– Будет семь, – говорю я. – Зорин, ты что от меня услышать хочешь?

Он мнётся.

– Ну... что это, может, и не критично.

– Оно, может, и не критично, – соглашаюсь я. – Может, там чисто. А может, там пробка, и ты завтра ночью поднимешься, и у тебя мотор встанет над заливом, и я буду сидеть и вспоминать, как сегодня решил не терять полтора часа.

Он молчит.

– Иди разбирай, – говорю я. – И запиши на фанерке, что нашёл, – хоть лёд, хоть пусто. Особенно если пусто.

– Зачем, если пусто?

– Затем, что отличим проверенное от пропущенного. Чистый фильтр сегодня не разрешает завтра пропускать осмотр, но поможет Плешакову искать причину.

Он уходит.

Вечером в сводке у нас действительно семь. И Свиридов действительно спрашивает, почему семь, а не восемь.

– На восьмой разбирали фильтр, – говорю я.

– Нашли?

– Нашли. Лёд, немного, у самой сетки.

Свиридов молчит.

– Ладно, – говорит он. – Семь так семь.

И вот эта фраза, сказанная без выражения, стоит для меня больше всяких благодарностей: она означает, что честная задержка здесь не наказывается.

Но фраза сказана мне, а не им. Поэтому вечером я собираю технический состав у печки и говорю сам.

Собираются неохотно: после такого дня человеку нужны сапоги долой и десять минут тишины, а не речи начальства.

– Коротко, – говорю я. – Сегодня в сводке семь. Завтра доложат восемь. Кто хочет знать, почему не восемь сегодня?

Молчат.

– Потому что на машине Зорина разбирали фильтр. И нашли лёд. Зорин сам вспомнил, что не посмотрел, и сам сказал, хотя мог не говорить: никто бы не узнал, машина бы завелась.

Зорин стоит у стены и смотрит в пол. Ему сейчас неуютно, и это ничего: пусть.

– Теперь главное, – говорю я. – Правило у нас с сегодняшнего дня такое: кто нашёл у себя пропуск и сказал – тот молодец, и я его не наказываю. Кто скрыл и машина встала в воздухе – вот с тем я буду говорить по-другому.

– А если он скрыл, а машина не встала? – спрашивает кто-то из темноты.

Хороший вопрос. Злой и правильный.

– Тогда он выиграл один раз, – говорю я. – И проиграет на третий. Я такие случаи видел.

– Где видели? – спрашивает тот же голос.

Я успеваю поймать себя за язык на самом краю.

– Видел, – говорю я. – С лета насмотрелся, как все.

Плешаков, стоящий сбоку, добавляет от себя:

– И записывать, если пусто. Вот это вам скучно, а мне надо.

– Да зачем, если пусто-то?

– Затем, – говорит Плешаков, – что если у меня на пяти машинах записано «фильтр чистый», а на шестой лёд, я завтра знаю, где искать. А если у меня везде пусто и нигде не записано, я завтра начинаю сначала.

Расходятся молча. Не воодушевлённые: воодушевлять на четвёртые сутки мороза – дело безнадёжное.

Но утром на фанерке у второй машины я нахожу новую строчку, написанную не Плешаковым: «Смотрел фильтр. Чисто. Гребнев».

И это, по-моему, и есть результат всей моей речи.

Вечером в казарме шьют.

Казарма у нас – длинная землянка в два ряда нар, с двумя печками и одной лампой на двадцать человек, и потому в ноябре она делится на три пояса: горячий у печки, тёплый посередине и «камчатка» у входа, где к утру примерзает воротник к стене.

Сегодня в горячем поясе не спят. Там сидят человек десять, и посередине лежит ткань.

Ткань эта с Кагула. Мы её вывезли в сентябре, тюк и полтюка, и с тех пор она лежала в углу склада, потому что её всё время собирались пустить на что-то важное и всё время не пускали.

Теперь пускаем на чехлы.

Порядок раздела придумали до меня, пока я торчал у Свиридова, и он гениален в своей простоте.

– Поровну, – объясняет мне старшина, отвечающий за склад. – Девять машин, девять кусков. Отмерили, отрезали, никому не обидно.

– Отрезали уже?

– Пять отрезали.

Федя, сидящий рядом с куском на коленях, поднимает голову.

– Товарищ командир, – говорит он. – Это не годится.

– Почему?

– Потому что оно не на машину меряно. Оно на справедливость меряно.

Он встаёт, разворачивает свой кусок и прикладывает к себе, растянув руками.

– Вот. На капот пойдёт. А на мотогондолу с боков – не хватит по ширине. Вот столько надо, – он показывает, – а у нас вот столько.

– Так сшей из двух, – говорит старшина.

– Из двух – это шов посередине верха, – отвечает Федя. – Он у меня через сутки разойдётся, потому что на него ляжет весь снег и потом лёд. Шов надо сбоку, где не давит.

Наступает та особенная тишина, которая наступает, когда десять усталых людей понимают, что придётся переделывать.

– Ну и что теперь, – говорит кто-то. – Всё распарывать?

– Не всё, – говорит Федя. – Два уже прихваченных.

– Я их час шил!

– А я их завтра час снимать буду с примёрзшего мотора, – спокойно отвечает Федя. – Сейчас шов перенесём или завтра на стоянке рвать и чинить? Выбирай.

Мы идём на стоянку мерить. Втроём: я, Федя и тот, кто час шил, – его фамилия Кулешов, и он идёт с таким лицом, будто конвоируют его.

На улице минус двадцать два и полная луна. Самолёт стоит чёрный, огромный, притихший, и от него тянет холодом как от ледника – это не образ, это буквально: постояв рядом минуту, чувствуешь щекой.

Меряем верёвкой. Никакой рулетки нет, а верёвка с узелками ничем не хуже, если один человек держит и не отпускает.

– Держи здесь, – говорит Федя. – Нет, ниже. Вот по этому шву иди.

Я держу конец в рукавице. Сухая верёвка скользит по овчине, приходится прижать её к шву двумя пальцами; пока Федя обходит гондолу, кисть успевает озябнуть.

– Двенадцать узлов на обхват. И три на подвес.

Кулешов записывает огрызком карандаша на папиросной коробке, дыша на пальцы между цифрами.

– А теперь самое главное, – говорит Федя. – Сюда иди.

Он ведёт нас к соседней машине, на которой чехол уже надет – старый, довоенный, с оторванным углом.

– Снимай, – говорит он Кулешову.

Тот берётся и тянет.

Чехол не идёт. Он прихвачен к железу в трёх местах – там, где днём подтаяло от тепла мотора, а ночью схватило.

Кулешов тянет сильнее.

– Стоп, – говорит Федя. – Вот так ты его порвёшь. И будешь утром зашивать на морозе.

Кулешов отпускает ткань.

– А как надо?

– А надо, чтобы он снимался частями. Сначала низ, потом бока, потом верх. Значит, завязки должны быть не сверху, а сбоку, и их должно быть много, и они должны развязываться вот этим.

Он снимает рукавицу – правую, заскорузлую от работы, – и показывает пальцами.

– Нет, – говорит он тут же. – Не так. В рукавицах.

И надевает рукавицу обратно, и пробует развязать узел на старом чехле, и, конечно, ничего у него не выходит: узел жёсткий, обледеневший, а пальцы в рукавице толстые и тупые.

– Вот, – говорит Федя. – А теперь представь, что тебе надо это сделать за две минуты и рядом стоит командир, который спешит.

– Значит, снимать рукавицу.

– Значит, ты за три чехла обморозишь руки, – говорит Федя. – А их у тебя две, и обе казённые.

Возвращаемся. Я по дороге думаю не про чехлы, а про то, как это устроено вообще: любая вещь, сделанная зимой без примерки, выходит вещью, которую потом обслуживают голыми руками.

В казарме Федя садится и берёт полено.

– Дай нож.

Из полена он за десять минут выстругивает четыре продолговатых деревяшки, похожих на толстые пуговицы с перехватом посередине.

– Вот, – говорит он. – Петля и вот это. Накинул петлю, повернул, зацепил. В рукавицах – за секунду.

Кулешов вертит деревяшку.

– Это ж как у деда на мешках, – говорит он.

– Наверное, – соглашается Федя. – Я у рыбаков видел, на Кагуле. У них сети так вязали, чтоб в мороз не возиться.

И тут происходит то, что всегда происходит, когда одному человеку дают показать умение: работа перестаёт быть повинностью.

Через полчаса деревяшки строгают трое. Ткань перекладывают по меркам, а не поровну; на одну машину идёт кусок шире, на другую уже, и никто уже не считает справедливость в аршинах, потому что все считают её в мотогондолах.

Кулешов распарывает свои два шва.

Делает он это молча и очень аккуратно, и я замечаю, что он подпарывает не полностью, а только там, где действительно надо, – то есть человек уже думает, а не подчиняется.

Я сижу и держу ткань, потому что держать ткань – единственное, что я тут умею делать хорошо.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит один из молодых с дальних нар. – А вы шить умеете?

– Пуговицу пришью.

– А ещё?

– А ещё – нет, – говорю я. – Держать ткань у меня лучше выходит.

Вспоминается жена из другой жизни: сколько лет она отбирала у меня иголку, поглядев на очередной шов. От этой памяти на секунду теплеет и сразу становится тяжело. Я подтягиваю полотно, чтобы Феде было удобнее пройти угол.

– Вот так и держите, – говорит он. – А то у вас уходит.

К утру готовы четыре комплекта чехлов. К следующему вечеру – все девять.

И выигрыш от них оказывается не тот, о котором мы думали. Мы думали, что чехол – это тепло. А вышло, что чехол – это шесть минут.

Шесть минут утром, когда команда подходит к машине и не скалывает лёд с капота, а развязывает четыре деревяшки и стягивает ткань частями. Шесть минут на девять машин – почти час рабочего времени в мороз, когда каждая минута на улице стоит человеку полдня здоровья.

Про Анну Петровну я узнаю от Феди, и узнаю с опозданием на трое суток.

– Она приехала, – говорит он.

– Кто?

– Ну, тётя Аня. Которая нас кормила, когда мы у неё стояли.

Это та самая Анна Петровна, у которой мы четыре дня жили возле запасного поля, пока меняли пробитый бак. Потом она гостила у сестры возле нашей прежней базы, пекла нам пироги и провожала в ноябре. Теперь деревню сестры задело краем фронта. Сестра ушла с лазаретом, Анна Петровна – с обозом; о своём доме у запасной площадки пока ничего нового не знает.

И вот теперь она здесь.

– Где?

– В бывшей каптёрке, – говорит Федя, глядя в сторону. – Вы бы сходили.

– А что?

– А то, что она там не живёт. Она там... – Он подбирает слово. – Она там находится.

Иду.

Каптёрка – это сруб три на четыре, притулившийся к складу, и я мимо него хожу пять раз в день. Внутри печка, лавка, полка и мешки.

Мешков много. Они стоят вдоль стен в два яруса, и это крупа, соль и ещё что-то, и вход между ними такой, что боком.

Анна Петровна сидит у печки на чурбаке и перебирает лук.

Ей лет пятьдесят пять, лицо круглое и обветренное, руки красные, и, когда она поднимает голову, я вижу, что она за время после наших проводов постарела на пять лет.

– Пришёл, – говорит она вместо приветствия. – Садись, чего стоишь.

– Куда?

– А вон, на мешок.

Я сажусь на мешок.

– Анна Петровна.

– Чего?

– Вы тут спите?

– Сплю, – говорит она спокойно. – Вон, на лавке. Хорошая лавка, широкая.

– А вещи?

– А вещи тут, – она кивает на узел под лавкой. – Мне много не надо.

Я смотрю на этот узел. Он один. Женщина ушла из дома сестры с одним узлом и живёт в проходе между чужими мешками.

– А ходят через вас?

– Ходят, – говорит она и наконец перестаёт перебирать лук. – Вот с этим, парень, я тебе скажу, нехорошо.

– Что нехорошо?

– Ходят круглые сутки, – говорит она, и в голосе появляется то, чего я не слышал у неё в сентябре: усталая злость. – Приходит старшина за крупой – в два ночи. Приходят ребята за солью – в четыре. Я на лавке лежу, они лампой светят, извиняются. Я им говорю: да ходите, чего там. А сама не сплю с двенадцатого числа.

– Почему не сказали?

Она смотрит на меня как на ребёнка.

– Кому?

И вот на это у меня ответа нет, потому что она права: некому. Она тут не боец, не вольнонаёмная и вообще никто; она женщина, которая варит на всех суп, и за это её кормят, и все считают, что это уже щедро.

– А если я скажу, что вам нужен свой угол? – говорю я.

– А мне неудобно, – сразу отвечает она. – Тут ребята в землянках по двадцать душ, а я буду одна в комнате сидеть? Я не барыня.

– Анна Петровна.

– Чего?

– Вы в сутки сколько работаете?

Она прикидывает.

– Ну... с пяти утра. И вечером до одиннадцати, пока ночным не сварю.

– Восемнадцать часов.

– Ну не всё же подряд, – говорит она. – Я и посижу иногда.

– И спите в проходе, через который ходят за солью.

– Ну.

– Тогда через три недели вы сляжете, – говорю я. – И суп будет варить Дёмин.

Она хмыкает.

– Дёмин варить не умеет.

– Вот именно.

Дальше начинается то, что в армии называется «решить вопрос», и на что уходит полтора дня.

Полтора дня я потратил на укрытие женщины от собственного склада, и, если честно, этих полутора дней мне не жалко ни капли.

Сначала я иду к хозяйственнику. Хозяйственник разводит руками: помещений нет, всё занято, это склад, а не гостиница.

Потом я иду к Плешакову.

– Мешки, – говорю я.

– Что мешки?

– Мешки, которые в каптёрке. Их можно куда-нибудь?

Плешаков думает ровно четыре секунды.

– Можно, – говорит он. – В старую складскую землянку, которую Барабаш освободил. Только сперва перекроем протечку и настил поднимем: крупу в сырость не положишь.

– А доски?

– А доски я тебе найду, – говорит он с достоинством человека, который третий месяц находит доски. – Только ты сам с ней договаривайся, я в бабьи дела не лезу.

Договариваюсь. Анна Петровна сопротивляется два раза: сначала из вежливости, потом всерьёз.

– А ну как склад растащат?

– Так вы же не сторож.

– А кто, если я там сплю?

– В том и дело, – говорю я. – Вы там спите, и все думают, что склад под присмотром, и никто замка не вешает. А как мешки перенесём в отдельную землянку – повесят замок и назначат ответственного. Здесь останется ваше жильё.

Это её убеждает быстрее всего: ей не нравится, когда что-то делается «на авось».

Перетаскиваем мешки вчетвером за вечер. Каптёрка становится пустой и вдруг оказывается большой.

Федя приходит с инструментом и молча начинает возиться с дверью.

– Ты чего? – спрашивает Анна Петровна.

– Задвижку ставлю.

– Зачем мне задвижка? Я никого не боюсь.

– А чтоб не входили без стука, – говорит Федя, не оборачиваясь. – Вы будете спать, а её изнутри задвинули, и всё. Постучат – откроете.

Он ставит задвижку, потом подтёсывает косяк, потому что дверь разбухла и не закрывается плотно, потом уходит и возвращается с куском войлока и прибивает его по низу, чтобы не дуло.

Анна Петровна стоит и смотрит на это молча.

Потом уходит за печку и там сморкается, и мы с Федей оба делаем вид, что очень заняты.

– Ну, – говорит она, выходя. – Раз такое дело, садитесь. У меня картошка есть.

Ночная смена появляется у котла в час пополуночи.

Это новое – до этой недели ночные ели утром, вместе со всеми, то есть через шесть часов после того, как замёрзли. Теперь Анна Петровна оставляет им суп в котле на малом огне и накрывает крышкой с тряпкой.

Я прихожу посмотреть, потому что расписание придумывал я и, значит, мне и проверять, работает ли оно.

Работает.

В каптёрке тепло. Семеро сидят вплотную на лавке и на чурбаках, у всех красные лица и белые пятна на скулах, и все едят быстро и молча, и от мисок идёт пар.

– Не глотайте, – говорит Анна Петровна. – Обожжётесь. Никто у вас не отнимет.

– Тёть Ань, а хлеб?

– Хлеб вот, только не весь берите, у меня на утро ещё.

Я стою у двери и считаю. Семь человек. По списку ночных должно быть шесть.

Седьмой – Ведерников.

Костя Ведерников, девятнадцать лет, механик, прибыл в октябре с пополнением, тихий, длинный, с вечно красными ушами. Он сидит с краю и держит ложку, и я вижу, как он ест.

Он ест очень медленно. Подносит ложку, останавливается, ждёт секунду, доносит.

Потом ложка останавливается на полпути.

И он спит.

Сидя, с ложкой в руке, с открытым ртом.

Кто-то рядом фыркает и тянется его толкнуть.

– Не трожь, – говорит Анна Петровна.

Она подходит, аккуратно вынимает у него из пальцев ложку, кладёт на стол и поворачивается ко мне.

– Иванов.

– Да.

– Ты вот у них главный по расписанию?

– Ну, положим, я.

– Тогда объясни мне, – говорит она, и в её голосе нет ни капли почтения к званию, – почему этот парень у меня вторую ночь подряд ест в час ночи?

Я молчу.

Потому что ответа у меня два, и оба плохие.

Первый: потому что в графе на фанерке напротив второй ночи стоит его фамилия, а днём между ними он тоже подменял товарища. Второй, настоящий: потому что три дня назад, когда меняли смены, кто-то спросил «кто останется?», и Ведерников не возразил.

Он вообще не возражает. Это его главное свойство, и именно поэтому он второй раз подряд в ночь.

– Кто ставил? – спрашиваю я.

– А я почём знаю, – говорит Анна Петровна. – Я по мискам считаю. У меня вчера семь было и сегодня семь, а по бумажке шесть.

Я выхожу и иду будить сменщика.

Глава 5

Это, между прочим, самое неприятное действие за весь день: в половине второго ночи вытащить из-под шинели спящего человека и сказать, что ему на мороз.

Сменщика зовут Никитин, тот самый, что днём контролировал масло. Он просыпается тяжело, садится, смотрит на меня мутно.

– Что?

– Ведерников вторую ночь. Иди.

Никитин трёт лицо.

– А чего он не сказал?

– А ты у него спрашивал?

Он молчит. Потом начинает наматывать портянки.

– Скажите ему, чтоб не геройствовал, – бурчит он. – Он и в прошлый раз так.

Я возвращаюсь в каптёрку, бужу Ведерникова и помогаю ему подняться и застегнуться. До нар довожу сам. Он окончательно просыпается по дороге, смущается страшно и начинает говорить, что он совершенно не устал.

– Ложись.

– Товарищ старший лейтенант, я правда...

– Ложись, – говорю я. – И спи до двенадцати. Не до шести. До двенадцати.

– А подготовка?

– Подготовку я переложу.

И вот тут начинается самая скучная и самая важная часть этой ночи: я сажусь с фанеркой и перекладываю дневную подготовку так, чтобы дырка от Ведерникова не поехала на других.

Выходит не идеально. Выходит, что двоим достаётся на час больше, а одну работу – заделку обшивки на четвёртой машине – приходится сдвинуть на послезавтра.

Я записываю этот сдвиг отдельной строкой, потому что послезавтра про него забудут все, включая меня.

Ведерников просыпается в двенадцать и приходит ко мне с таким видом, будто проспал войну.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить, я готов.

– К чему?

– К работе.

– Иди к Никитину, – говорю я. – Он с ночи, у него твой участок. Прими у него и отпусти его спать.

– Так он же... – Ведерников мнётся. – Он же сам может доделать, там немного осталось.

– Может, – соглашаюсь я. – Но тогда он доделает и уйдёт спать в три часа дня, а в шесть его поднимут, потому что смена. Прими участок.

И парень идёт принимать.

Я смотрю, как он это делает, и вижу, что ему неловко: он стоит, слушает Никитина, кивает, спрашивает по два раза. А Никитин объясняет обстоятельно, с удовольствием, потому что его впервые за неделю кто-то сменяет по-человечески, а не забирает работу молча.

Через десять минут Никитин уходит спать.

Ведерников остаётся с гаечным ключом и с чужим недоделанным узлом и вдруг оказывается ровно на своём месте.

Маршрут мы собираем в штабной землянке, вчетвером, и каждый приносит свою часть – не потому, что так красиво, а потому, что по-другому не получается.

Литвинов приходит первым и раскладывает два листа.

– Слева – то, что я знаю. Справа – то, что я предполагаю. Смотрите и не путайте.

На левом листе три пункта: платформы по накладным, невозвращающиеся перегоны, довоенное строение с воротами. На правом – восемь.

– Восемь предположений, – говорю я.

– Восемь. И я их все могу красиво рассказать, – говорит Литвинов. – Но если ты меня спросишь, работает ли сегодня в этом ангаре хоть один человек, я отвечу: не знаю.

– Разведчики обещали снимок.

– Обещали на той неделе.

– Значит, пойдём с двумя вариантами, – говорю я. – Первый: ангар живой, бьём по нему. Второй: ангар пустой, и тогда нам нужно что-то ещё в том же месте.

– Вот, – Литвинов кладёт палец на карту. – Подвоз. Вот сюда идёт ветка, вот тут разгрузочная площадка. Если мастерская работает, у неё есть склад узлов, и он не в ангаре – его держат отдельно, потому что боятся пожара. Значит, где-то рядом есть второе место, и оно связано с площадкой дорогой.

– Ночью ты дорогу не увидишь.

– Дорогу не увижу. След от дороги увижу, если снег свежий и по ней ездят, – говорит он. – Накатанное темнее целины.

Тимка приходит с тетрадью и сразу начинает про своё.

– Связь. Тут у меня две новости, и обе не очень.

– Давай.

– Первая: наш повторитель на этом направлении добивает только до сюда. – Он ставит точку. – Дальше я его не услышу, это по докладам экипажей, ходивших в ту сторону. Я две ночи проверял приём на земле, но границу в воздухе по этому не уточнишь.

– А вторая?

– А вторая, что у меня между вот этой точкой и вот этой получается возможный провал минут в двадцать, – говорит Тимка. – Участок, где я могу не достать ни до дома, ни до соседнего узла.

Он поднимает голову и смотрит на нас.

– Я к чему. Если в эти двадцать минут что-то случится, вы про это узнаете, когда мы или вернёмся, или нет.

– Сократить можно? – спрашиваю.

– Можно на семь минут, если идти чуть севернее. Но там, – он показывает, – Литвинов говорит, хуже с ориентирами.

– Хуже, – подтверждает Литвинов.

– Ну вот. – Тимка разводит руками. – Дальше вы решайте, я вам просто говорю, где я глухой.

– Идём по ориентирам, – говорю я. – На этом участке берег нас не услышит, значит, до входа дадим время и курс. Менять их без нужды не будем.

Сама эта фраза – «вот здесь я глухой» – отправляется на карту отдельной пометкой, и её видят все, кто пойдёт.

Федя приходит последним, с оружейником Ткаченко, и оба в масле по локоть.

– Нижняя установка, – говорит Федя. – Мы с ней третий день воюем.

– И?

– И нашли. – Федя ждёт, пока Литвинов сдвинет карту, и кладёт железку на принесённую ветошь. – Вот здесь скапливается. Днём тает от дыхания, ночью замерзает, и у тебя ход закусывает.

– Как закусывает? – спрашиваю.

– Не насмерть, – говорит Ткаченко. – Он идёт, но с задержкой. Ты ведёшь, а оно догоняет. На земле ты и не заметишь, а в воздухе будешь думать, что руки замёрзли.

– Лечится?

– Лечится, – Ткаченко расплывается. – Дырка.

– Что?

– Дырку сверлим, – объясняет он с гордостью изобретателя. – Вот тут, снизу. Чтоб оно стекало, а не копилось. Я две машины уже сделал, попробовали – ходит.

– А прочность?

– А прочность там ни при чём, – говорит Ткаченко. – Это кожух, он ничего не держит.

Плешаков, зашедший на голоса, берёт железку, вертит, смотрит на просвет.

– Оставшиеся пока не сверли, – говорит он. – Две сделанные покажи мне и оружейному технику, вместе проверим. Запиши место и размер; после проверки решим, как делать остальные. А то ты сейчас навертишь дырок по всему полку, а через месяц никто не вспомнит, зачем.

Последнее слово в этот вечер остаётся за мной, и оно самое простое.

– Рубеж, – говорю я.

– Какой рубеж? – спрашивает Тимка.

– Возврата. Погода. – Я беру карандаш и черчу на карте линию поперёк маршрута. – Вот здесь. Если к этому месту фактическая погода хуже той, что нам дали, – разворот. Не «посмотрим», не «дотянем и решим». Разворот.

– А если она хуже на чуть-чуть? – спрашивает Литвинов.

– Значит, надо заранее договориться, что такое «на чуть-чуть», – говорю я. – Давай так: нижняя кромка ниже названной на триста – идём. Ниже больше чем на триста – назад. И только пока остаёмся выше безопасной высоты по рельефу; её не снижаем вслед за облаками. Обледенение любое – назад, потому что средств у нас никаких.

– Совсем никаких, – подтверждает Литвинов.

– Вот именно. У нас на обледенение есть только одно средство: не лезть.

И эта линия на карте – самое полезное, что мы сегодня сделали, потому что она нарисована сейчас, в тепле, среди спокойных людей, а не будет придумываться в три часа ночи над морем, когда очень хочется дойти.

К Сомову я прихожу поздно, когда в его половине уже горит одна лампа, а сам он сидит и сортирует посылки.

– Явились, – говорит он. – Садитесь. Я узнавал.

– Что узнавали?

– Всё, что мог. – Он вытирает руки о штаны и достаёт из ящика лист. – Слушайте внимательно, потому что второй раз объяснять не буду, а вам с этим жить.

Он кладёт лист на стол.

– Значит, так. У вас сейчас два разных дела, и вы их в голове держите как одно. Это главная ошибка.

– Какие два?

– Первое: письмо человеку. Второе: розыск человека. – Сомов загибает пальцы. – Письмо идёт по адресу. Нет адреса – нет письма, и хоть ты тресни. Розыск идёт по фамилии, имени, году рождения и месту, откуда выбыл. Это разные конторы, разные бумаги и разные сроки.

– И куда идёт розыск?

– В Бугуруслан, – говорит Сомов. – Центральное справочное бюро по эвакуированным. Оно с осени работает, туда со всей страны списки идут.

Я сижу и смотрю на лист.

Бугуруслан. Я это название слышу впервые в жизни и почему-то сразу понимаю, что запомню его навсегда.

– Пишется запрос, – продолжает Сомов. – Простой. Фамилия, имя, отчество. Год рождения, если знаете. Откуда эвакуирована – вот это самое главное, потому что по городу они ищут. И куда ответить.

– А ответить куда?

– А вот сюда, – он тычет пальцем в стол. – На полевую почту части. Не на дом, не на знакомых, а сюда. Мы никуда не денемся, а если денемся, то с почтой вместе.

– Год рождения я не знаю, – говорю я.

– А что знаете?

Я достаю старое письмо.

Оно у меня в планшете, в заднем отделении, и за эти месяцы затёрлось на сгибах до того, что бумага стала мягкой, как тряпка. Я его прочёл в октябре и потом ещё сверял по нему свой ответ.

Разворачиваю сейчас.

Сомов деликатно отворачивается к посылкам, и я ему за это благодарен.

Я читаю не подряд. Я ищу то, что нужно конторе: имя, город, улицу, обстоятельства.

Мария Соколова. Новгород, Знаменская улица, дом девять, квартира четыре. Курсы медсестёр при городской больнице, начались двадцатого июня. Мать болеет, младший брат Витя.

Она могла уехать вместе с ними. Но имён матери и полного имени брата у меня нет; и этого письмо не прибавит, сколько ни перечитывай.

– Сомов.

– А?

– Если она уезжала с матерью, это помогает?

– Ещё как, – говорит он, оборачиваясь. – По семье искать легче. Только мать без имени отдельным запросом не найдут; укажем, что могла ехать с ней и младшим братом.

Дальше мы пишем запрос, и пишем его минут сорок, потому что я три раза начинаю не с того.

Сначала я пытаюсь объяснить в запросе, кто я ей.

– Не надо, – говорит Сомов. – Им всё равно. Им нужны буквы, а не история.

Потом я пытаюсь написать «прошу сообщить адрес».

– Пишите: «прошу сообщить местонахождение», – поправляет он. – Адрес они, может, и не знают, а область и пункт скажут.

Потом я зачем-то начинаю писать про ранение.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит Сомов устало. – Это вы в письмо потом напишете. Здесь не надо.

В итоге получается восемь строк. Сухих, как накладная.

И мне от этих восьми строк странно: мне кажется, что таким способом человека не находят.

– Найдут, – говорит Сомов, будто услышал. – Или не найдут. Но это единственная дорога, по которой ходят все. Первый конверт бюро переслало дальше и получило обратно. Теперь отдельно запросим сверку сведений: какой пункт был указан и куда человек мог выбыть. Второе ваше письмо вы сдали сразу после назначения, оно уже ушло той же дорогой. Отозвать его теперь не сумеем. Но третье вслепую не пошлём: сначала уточним маршрут.

– Сколько ждать?

Он пожимает плечами.

– Месяц. Два. Бывает три. У меня один старшина в августе запрос послал, ответ получил в ноябре.

– Нашли?

– Нашли, – говорит Сомов. – Не там, где он думал. Она в Челябинской оказалась, а он искал в Горьком.

Я складываю запрос и отдаю ему.

– И вот ещё что, – говорю я. – Вы там, кажется, через госпитальную линию можете?

Сомов сразу становится настороженным.

– Могу, – говорит он осторожно. – А что?

– Она писала про курсы медсестёр в Новгороде. Лида Ковалёва уже направляла запрос по медицинской линии, до перебазирования. Можно узнать, куда он дошёл, и передать туда наш новый обратный адрес?

– Это уже другое дело, – говорит Сомов. – Это я могу спросить у своих. У нас почтари друг друга знают, а госпитальные списки идут отдельным потоком.

– Спросите.

– Спрошу. – Он смотрит на меня. – Только, товарищ старший лейтенант, я вам сразу одну вещь скажу, чтоб потом не обижались.

– Говорите.

– Я узнаю, где человек. Если узнаю. – Он говорит медленно, подбирая. – Я не буду узнавать, как она живёт, с кем живёт, и чего пишет, и кому. Вот этого не просите. Я так один раз сделал по просьбе, и мне до сих пор стыдно.

Я смотрю на него.

И думаю, что этот немолодой человек с красным от ходьбы лицом только что провёл границу, которую я и сам бы провёл, но услышать её от него важнее, чем провести самому.

– Не попрошу, – говорю я. – Мне нужно только, куда отправить.

– Вот и хорошо, – с облегчением говорит Сомов. – Вот и правильно.

Он убирает запрос в свою сумку, застёгивает и вдруг спрашивает:

– А старый-то конверт куда денете?

Я смотрю на письмо, лежащее на столе.

Можно сжечь. Можно убрать навсегда. Можно носить, как носил, и каждый раз, вытаскивая, чувствовать то же самое.

– Оставлю, – говорю я. – Там факты.

– Какие факты?

– Город. Улица. Мать. Курсы. – Я складываю его по старым сгибам. – Всё, что я знаю о человеке, я знаю оттуда. Оно у меня теперь вроде справки.

Сомов смотрит на меня с некоторым сомнением, но ничего не говорит.

А я убираю письмо обратно в планшет и впервые за три месяца делаю это спокойно. Не как вещь, которую боишься трогать. Как бумагу, из которой сегодня вечером я выписал восемь нужных строк.

Утро приходит с тем особенным светом, какой бывает при тридцати градусах: небо не голубое, а какое-то стеклянное, и снег под ним лежит розовым.