Читать книгу "Командир бомбардировщика – 2"

– Принимаю твой порядок. Только не хватайся за меня раненой рукой, даже если понесёт.

– Тогда не давайте морю повода. Впереди разошедшийся шов на две ладони. Левее есть продольная полоса целой обшивки, ставьте локоть туда.

Я переношу вес. Лист прогибается, но держит. Литвинов ползёт следом, направляет мне колено ладонью, когда оно начинает съезжать. Мы добираемся до середины фюзеляжа как два человека, несущие один неудобный груз: мои руки ищут опору, его ноги толкают нас обоих, а волна каждый раз решает, кому из нас достанется вес.

– Тимка, уводи лодку на левое крыло! – кричу я корме. – Там пока сухая площадка. Федю держи на лине, сам он по обшивке не пойдёт.

– Он уже командует мной, – отзывается Журавлёв. – Говорит, мешок нельзя тащить по заклёпкам.

Глава 3

– И правильно говорит! – Федя сидит верхом на фюзеляже, одной ногой обхватив основание турели. Он пропускает верёвку вокруг своего бедра, чтобы освободить руки, и показывает Тимке, куда перенести свёрток. – Подними за две ручки, не за одну. Резина внутри сложена вчетверо; проткнёшь сейчас – будем надувать море.

– У меня щека течёт, бок болит, а ты меня ещё и грузчиком сделал.

– Пока жалуешься полными предложениями, работать можешь. Ставь правую руку под дно чехла. Вот так. Теперь вместе, на малую волну.

Они дожидаются, пока фюзеляж поднимет. Тимка переносит мешок на левое крыло, Федя скользит рядом с ним, держась не за обшивку, а за натянутый линь. Его ноги дважды уходят в воду. Он не машет руками, а ложится грудью на металл и ждёт, пока Журавлёв выберет слабину. Человек, не умеющий плавать, уже руководит собственным перемещением лучше, чем я мог бы руководить им с другого конца самолёта.

– Крыло цело до середины, – докладывает Тимка, пробуя поверхность сапогом. – Дальше осколочная дырка, вокруг рваный край. Лодку разложим у фюзеляжа, там металл гладкий.

– Сначала отмой масло с площадки водой, – говорит Федя. – Резина на масляном не ляжет, будет ездить под коленями. И нож убери в чехол, клинком наружу не клади.

– Нож у меня, – Журавлёв прячет его за голенище и ладонями смывает с крыла тёмную плёнку. – Ещё прикажи мне крыло насухо вытереть.

– Насухо ветер сделает. Ты только не мешай.

Когда мы с Литвиновым добираемся до центроплана, вода уже переливается через верх фюзеляжа. Я больше не ползу по самолёту – двигаюсь рядом, по грудь в море, держась левой рукой за край. Правую ногу приходится тащить; она болтается и норовит попасть под лист. Литвинов идёт по узкой полосе металла сверху и придерживает меня за ворот.

– Павел, впереди щель под водой, – предупреждает он. – Не ставьте туда ногу. Перехватитесь за моё предплечье, я переведу вас через.

– Одной рукой не удержишь.

– Удержу коротко. На гребне вы почти ничего не весите. Ждём… сейчас руку.

Волна поднимает меня. Я цепляюсь за его правое предплечье, отталкиваюсь левой ногой и проплываю над разрывом. Правое колено задевает кромку, боль вырывает из горла звук. Литвинов падает на живот, удерживая меня, и промокает грудью до самого кармана.

– Тетрадь! – Я хватаю его за гимнастёрку и поднимаю выше.

– Пуговица закрыта. – Он сразу проверяет карман порезанной рукой, морщится и передаёт её мне. – Посмотрите ладонь. После этого рывка пальцы хуже слушаются.

В отблеске умирающего огня рана видна ясно: поперёк основания большого пальца идёт неровный разрез. Кровь смывается морем и тут же выступает снова. Сухого материала рядом нет. Я прижимаю к ладони внутренний край его рукава и оборачиваю ткань ремешком от планшета.

– Сожми пальцы вокруг этого узла. Так края сойдутся. Большим шевельни.

– Шевелится. – Литвинов медленно сводит большой и указательный. – Держать карандаш смогу. Вес на ладонь больше не дам.

– И не дадим. Тетрадь промокла?

– Снаружи карман сырой. – Он расстёгивает верхнюю пуговицу на миг, просовывает два пальца и снова закрывает. – Обложка сухая в середине, верхний угол влажный. Листы не разворачиваю: склею сильнее. Пусть остаётся как лежит.

– Остаётся. Дальше к крылу.

Федя уже распустил наружные ремни чехла. Он не раскрывает лодку одним эффектным движением, а разворачивает тяжёлую мокрую ткань слой за слоем, проверяя ладонью каждый сгиб. Тимка удерживает дальний край коленом, потому что ветер норовит стащить свёрток в море.

– Здесь залом, – Костенко тычет пальцем в подвернувшийся борт. – Если начнём качать так, внутренняя складка останется и перетрёт ткань. Тимка, приподними. Другой рукой, окровавленной не хватай: кровь не страшна, песок с рукава страшен.

– На крыле моря больше, чем песка.

– У тебя на локте краска и стружка. Подложи чехол. Вот. Теперь расправляй к носу, пока клапан не выйдет наружу.

– Вы оба целы? – спрашиваю я, выбираясь на корень крыла. Литвинов подталкивает меня снизу, затем сам переходит на колени.

– Я уже доложил про щёку, – Тимка не отрывает взгляда от складки. – Глаз видит, зубы на месте. Федя ударил меня сапогом в бок, когда вылезал, но за это я с него потом взыщу. Сейчас у лодки один угол не хочет разворачиваться.

– Плечо у меня цело настолько, чтобы его ругать, – добавляет Федя. Он пробует поднять правую руку и останавливается на уровне груди. – Выше не идёт. Левой качать буду, правой держать горловину. Командир, вы на лодку не наступайте. Садитесь у фюзеляжа и держите наружный ремень. Нога у вас стала толще сапога.

– Откуда видишь?

– По тому, как штаниная натянулась. И вы её тащите, а не переставляете. Значит, с лодкой вы сегодня не спорите. Держите ремень и не отдавайте его волне.

Я сажусь на корень крыла, вытягиваю больную ногу по металлу. Самолёт качается, и колено перекатывает тупую боль вверх по бедру. Спорить с Федей оснований меньше, чем с водой.

– Ремень у меня. Кто накачивает?

– Я поставлю клапан и удержу лодку, – Тимка вынимает из чехла сложенный плоский мех с короткой трубкой. Две жёсткие дощечки сжимают резиновую складку; каждый ход забирает порцию воздуха и проталкивает её в клапан. – Федя будет давить мех левой. Аркадий расправляет дальний борт здоровой рукой. Вы следите за привязью к самолёту и считаете, насколько тот садится.

– Почему клапан ставишь ты?

– Потому что перед вылетом я проверял имущество и отвинчивал эту заглушку, – Журавлёв проводит пальцем по резьбе, счищая воду и мелкую грязь. – Федя знает лодки и узлы, а я знаю этот мешок. Если пустить резьбу косо, будем качать воздух наружу. Сейчас у меня обе руки ещё чувствуют витки.

– Твоя работа. Ставь.

Тимка промывает металлическую горловину морской водой, вытирает её внутренней стороной воротника и медленно вворачивает штуцер. На первом обороте останавливается, возвращает назад.

– Не пошло, – говорит он так, словно отвечает рации. – Слышу перекос. Ещё раз. Федя, держи борт неподвижно, он мне резьбу качает.

– Я держу, это самолёт качает.

– Тогда ругай самолёт, а не меня. – Тимка прижимает горловину коленом, ловит начало витка. – Теперь пошло ровно. Один оборот, второй… до упора не тяну, прокладку срежу. Подай мех.

Федя подсовывает ладонь под нижнюю дощечку. Правая рука у него почти не поднимается, поэтому Тимка привязывает верхнюю часть насоса короткой лентой к его предплечью.

– Давишь вниз левой, поднимаешь предплечьем обе створки, – объясняет Журавлёв, показывая один ход. Воздух с шорохом уходит в серую складку. – На обратном движении слышишь клапан? Вот этот щелчок означает, что взял новую порцию. Если щелчка нет, остановись, иначе мнёшь мех впустую.

– Слышу, – отвечает Федя и начинает качать. Первый ход выходит коротким, второй полным. – Ты считай щелчки, радист. Я руками считать буду.

– Я в эфире голоса считал, а теперь считаю твоё пыхтение. Повышение по службе.

– Досчитаешь до лодки – получишь право сидеть в ней одним боком.

Воздух медленно меняет бесформенную ткань. Сначала поднимается ближайший баллон, толстый, мягкий. Литвинов проводит по нему здоровой ладонью, выталкивает складку к носу лодки. Ветер хлопает дном. Я держу привязной ремень, обведённый вокруг основания антенны, и слежу за самолётом.

Нос уже полностью ушёл. Вода покрывает место моей кабины. Левое крыло, на котором мы сидим, опускается с каждым ходом меха; между гребнями поверхность металла появляется, на гребне исчезает до середины. Я приказываю закончить баллон здесь: на воде насос захлестнёт, а горловину забьёт грязью. Тимка ставит Феде предел в двенадцать движений и забирает мех, сохраняя его левую руку для леера. Литвинов принимает смену ногой: пяткой давит верхнюю дощечку, здоровой рукой поднимает ремешок. Порезанная кисть остаётся прижатой к груди.

На третьем ходе дальний угол лодки заворачивается внутрь. Федя ложится на крыло, дожидается, пока гребень сойдёт с плеч, и вытягивает складку. Только после этого разрешает продолжать. Носовой баллон поднимается ровнее. Костенко уже распределяет людей: Литвинов с раненой ладонью и Тимка с насосом войдут внутрь, Павел останется снаружи у кормы, сам Федя – у носа, заранее обвязанный поперёк груди.

– Ты не умеешь плавать и всё равно назначаешь себя в воду, – говорю я, удерживая ремень лодки.

– Именно поэтому назначаю способ раньше, чем крыло уйдёт, – Федя проверяет свободный конец на ощупь. – Снаружи я вижу, как нос входит в гребень, и остаюсь полезным. Внутри первым буду только занимать место и ждать чужих рук. Свяжите меня с лодкой – тогда вода не заберёт, а работу я сделаю сам.

Я принимаю его порядок до спуска, оставляя за собой право изменить его по остойчивости. Тимка освобождает пережатый сапогом шланг; ход меха сразу становится полным. Литвинов молча считает качки, Федя разглаживает растущий борт и готовит линь.

Каждый щелчок клапана отнимает у машины несколько секунд и отдаёт их лодке. Мне достаётся самая простая работа – удерживать ремень и считать, сколько самолёта осталось. Эта простота болезненнее командования. Я сижу на машине, которую поднял в воздух после честного предупреждения Трофимова, и вижу, как трое людей превращают минуты её плавучести в собственный выход.

Стружка на ногте ничего не доказывала о точной причине отказа. Правый мотор мог погибнуть от перегрева, повреждения после огня, потери масла, от нескольких причин разом. Диагноз ушёл под воду вместе с капотом. Моё знание уже не стало точнее. Зато решение было точным: я разрешил вылет, зная, что техник за машину не ручается. Сейчас море не требует объяснения. Оно берёт металл.

– Командир, вы ремень пережали, – Федя касается моей руки. Пальцы побелели вокруг мокрой ленты. – Ослабьте на ладонь. Лодка привязана двумя концами, не улетит. Нам ваши кисти понадобятся.

Я разжимаю хват. Кровь возвращается в пальцы колючей болью.

– Ослабил. Следи за носом лодки.

– Слежу. И за вами тоже. Вы в воду пойдёте не прыжком: спустим поперечный конец под мышки, Аркаша и Тимка примут с лодки. Правую ногу я поддержу снизу, чтоб она не ударилась о крыло.

– Сначала спускаем тебя.

– Сначала спускаем лодку, – Федя подтягивает наружный леер, проверяя каждый узел. – Потом спорим о людях. Пока спорить не о чем.

– Последний ход, – объявляет Тимка. Литвинов давит пяткой. Борт выпрямляется, швы натягиваются. Журавлёв отсоединяет трубку, быстро закрывает горловину заглушкой и проводит по ней пальцем. – Держит. Слышите? Шипения нет. Теперь мех остаётся внутри, клапан сверху. Если лодка смягчится, докачаем.

– Проверим не ушами, а весом, – Федя ставит обе ладони на ближний баллон и медленно наваливается. Правая рука подламывается, он переносит нажим на левую. – Борт держит. Дно расправилось. Носовой леер цел. Кормовой короткий, там один узел придётся перевязать до спуска.

– Почему короткий?

– Его не оборвало. Его утром так оставили. – Федя щупает конец и криво улыбается. – Оставил я. Рассчитал, что хватит обнести вокруг крепления. Для четырёх людей мало. Значит, мой нож сейчас исправляет мою утреннюю экономию: сниму длинный ремень с чехла и наращу.

– Шов держишь ты, – говорю я. – Какой узел?

– Встречный, два хвоста оставлю наружу, чтобы глазами видеть, не ползёт ли. Тимка, подсвети огнём с крыла, пока он ещё есть.

Журавлёв прикрывает ладонью глаза и поворачивает ремни к редким отблескам на правом моторе. Федя соединяет мокрую ленту с линём, затягивает узел не рывком, а последовательными короткими движениями. Затем отдаёт конец Литвинову.

– Проверь, штурман. Только раненую ладонь не суй.

– Проверю ногой. – Аркадий наступает на соединение, Тимка тянет свободный конец. Узел не сдвигается. – Держит. Хвосты видны. Если поползёт, метка уйдёт под петлю.

– Теперь у нас три привязи, – Федя раскладывает их на крыле, чтобы ни одна не пересекала другую. – Первая лодка – самолёт, отрежем перед спуском последнего человека. Вторая для меня у носа. Третья для командира у кормы. Аркаша и Тимка внутри держатся за леер, себя к лодке пока не вяжут: если перевернёт, им надо уйти в сторону, а не остаться под дном.

– Я в лодку первым не полезу, – Литвинов поднимает забинтованную тканью руку. – У меня ноги целы. Командир с коленом должен быть внутри.

– Внутри понадобится человек, который распределит вес и будет считать подход волны, – возражает Федя. – Командир сядет не туда, куда лодке нужно, а куда нога пустит. Тогда перекосим борт. Вы сядете у кормы, Тимка у носа, поставите её прямо. Павел и я держимся снаружи, пока вы примете нас по одному.

– Павел замёрзнет быстрее, – Литвинов смотрит на мои губы, словно замечает дрожь, которую я сам стараюсь не чувствовать. – Он уже был по грудь в воде, пока мы шли сюда.

– Мы все мокрые. Разница в минуте, – Федя кладёт ладонь на баллон, и впервые в его голосе появляется не злость, а просьба услышать человека, который знает эту воду телом. – Если сейчас посадить внутрь самого тяжёлого и самого неподвижного, лодка ляжет кормой к волне. Следующая захлестнёт её. Дайте мне поставить её носом и провести первые два гребня. Потом втащим командира с подветренного борта, где вода сама поднимет.

Я смотрю на лодку. Она мала для четверых, но достаточно широка, чтобы двое сидели, пригнувшись, и принимали остальных. Волна идёт наискось к левому крылу. Пока самолёт удерживает нас, спуск кажется простым; стоит отрезать первую привязь, лёгкий резиновый корпус развернёт ветром.

– Делаем по Фединому порядку, – решаю я. – Литвинов и Тимка внутрь. Федя держит нос снаружи, я корму. Первые две волны выравниваем. Затем на малой волне меня втягиваете через подветренный борт, но только если Федя скажет, что остойчивость позволяет. Его принимаем следом или оставляем рядом на отдельной петле, пока лодка не выровняется.

– А если я скажу, что обоих внутрь брать нельзя? – спрашивает Федя.

– Тогда оба остаёмся снаружи, связанные с леером. Внутри двое работают мехом и вычерпывают. Никто не доказывает морю, сколько людей должно помещаться по желанию.

– Вот теперь можно спускать, – Костенко протягивает мне кормовой конец. – Обвяжите поперёк груди под руками. Узел сбоку, чтобы не лежать на нём. Я проверю.

Мокрый линь не слушается онемевших пальцев. Я провожу его под левой рукой, через спину, вывожу под правой. Узел получается слишком высоко и при первом рывке полезет к горлу. Федя наклоняется, переделывает его одной левой.

– Не тяните животом, – говорит он, продевая конец обратно. – Здесь дыхание важнее красоты узла. Петля держит грудную клетку, а свободный хвост идёт к кормовому лееру. Если лодка перевернётся, вы сможете просунуть подбородок под линь и уйти в сторону.

– Ты себе так же сделал?

– Себе ниже, у меня плечи уже. – Он поворачивается, показывая петлю на спине. – Тимка проверил. Правой рукой я сейчас ничего выше пояса не держу, зато левая и зубы при мне.

– Зубами верёвку не держишь ни при каких условиях. Если рука сдаст, ложишь линь на сгиб локтя.

– Согласен. А вы правую ногу не прячьте под лодку. В воде она станет якорем, и при первом рывке вам развернёт колено.

Литвинов садится у края крыла и свешивает обе ноги в море. Планшет он переносит на спину, ремень затягивает под правой подмышкой. Порезанную ладонь держит у груди. Тимка ставит лодку рядом, носом к набегающим гребням, и удерживает её за два леера.

– Аркаша, входишь не сверху, а вдоль борта, – объясняет Журавлёв. Кровь на щеке уже перестала течь сплошной дорожкой, но на каждом движении кожи выступает заново. – Левую ногу через середину, таз сразу на дно. За ближний баллон не тяни, навались грудью и перекатись. Я держу дальний борт.

– У меня левая ладонь порезана, а не голова, – Литвинов примеряется к лодке. – Если я навалюсь грудью, карман с тетрадью окажется в воде.

Глава 4

– Тогда заходи спиной. Я приму за ремень планшета, только скажи, когда переносишь вес.

– На малой волне после этой. Федя, нос удержишь? – Литвинов переносит планшет выше на спину и разворачивается к лодке неповреждённым плечом.

– Держу линь от крыла, а не лодку руками. Она сама встанет. Сейчас большая… прошла. Заходи.

Литвинов поворачивается к лодке спиной, кладёт правый локоть на баллон и переносит одну ногу. Резиновый борт сминается под ним. Тимка сразу подаёт дальнюю сторону вверх, Федя выбирает носовой конец. Штурман опускает таз на дно, успевает поставить вторую ногу внутрь до следующего гребня. Лодка качается, зачерпывает немного воды, но выравнивается.

– Внутри, – докладывает Литвинов, устраиваясь ближе к корме. – Борт подо мной мягче, чем был на крыле.

– Потому что вы на нём сидите, – Тимка нажимает ладонью у клапана. – Давление держит. Сдвиньтесь к середине на ширину сапога, не больше. Дальний край приподнимется.

– Сдвинулся. Тетрадь выше воды. Правой рукой держу леер. К приёму следующего готов.

Тимка собирается войти следом, но останавливается и ощупывает свою щеку. На пальцах остаётся кровь.

– Глаз начал слезиться, – говорит он, моргая в ветер. – Вижу лодку чётко, а огонь справа раздваивается. Может, от дыма.

– Повернись левым глазом к Феде, – прошу я. – Костенко, сколько пальцев?

Федя поднимает руку в тусклый отблеск от крыла, сперва растопыривает три пальца, затем складывает два и кулак.

– Три, – отвечает Тимка. – Теперь два. Теперь кулак. Не делайте из моей рожи отдельное дело, я в лодку сяду и перестану смотреть на огонь.

– Удар пришёлся ниже глаза, – Федя проводит пальцем в воздухе вдоль собственной скулы. – Зрачок ровный. Пусть входит носом к ветру и садится лицом к нам, тогда Аркаша увидит, если поплывёт взгляд.

– Слышал. Тимка, заходишь и берёшь носовую работу. Мех кладёшь под колени, нож – только в чехол. Лицом к корме, чтобы видел нас.

– Вы мне ещё место для лица назначьте. – Журавлёв прячет нож, прижимает мех к груди, опускается на живот и скользит в лодку головой вперёд. Литвинов хватает его за пояс, не позволяя перевалить через дальний борт. Тимка подтягивает ноги и садится у носа. – Внутри двое. Воды на дне по щиколотку. Мех сухим назвать уже нельзя, но качает. Командир, вашу верёвку вижу. Федина проходит отдельно.

– Лишнюю воду чем выбросите? – спрашивает Костенко.

– Чехлом от насоса, – Тимка поднимает мокрый чехол за два угла и сразу видит, как вода просачивается сквозь ткань.

– Чехол оставь под клапаном, металл не должен тереться о дно. Возьми жёсткую крышку планшета.

– Мою крышку не возьмёшь, – Литвинов прижимает планшет коленями. – Там карта.

– Тогда ладонями, – Федя отпускает замечание без спора. – Пока воды мало, ладони справятся. Сначала лодку от крыла.

Левое крыло опускается. Теперь вода лежит поверх него непрерывным слоем, и нам приходится приподнимать лодку на каждой волне, чтобы её не ударило о заклёпки. Фюзеляж от носа до центроплана исчез. Над поверхностью остаются верхняя стрелковая точка, корень левого крыла и хвост, поднятый высоко, как у машины на крутом склоне.

– Привязь к самолёту где режем? – Тимка достаёт нож из-за голенища, не вынимая клинок из чехла.

– Пока не режем, – Федя берёт короткий конец в левую руку. – Спускаем лодку с крыла, держим на расстоянии двух метров. Командир и я сходим в воду, каждый по своей петле. Когда все окажемся на леерах лодки и она встанет носом к гребню, отрезаем самолёт. Раньше отрежешь – нас разнесёт ветром по одному.

– Позже отрежешь – борт потащит лодку за собой, – говорит Литвинов. – Нужна граница.

– Граница – когда вода закроет основание хвостовой установки, – Федя оглядывается. – Пока оно над морем на две ладони. Закроет первую – готовим нож. Закроет вторую – режем, где бы кто ни находился. Утонуть возле лодки лучше, чем вместе с самолётом.

– Слышали все. Я подтверждаю эту границу, – говорю я. – Тимка держит нож у связи с самолётом. Федя командует спуском. Аркадий следит за хвостовой установкой и называет первую, вторую ладонь.

– А вы?

– Я схожу с крыла, не даю больной ноге попасть между самолётом и лодкой, потом держу корму снаружи. Отдельной великой работы мне не требуется.

– Наконец-то разумный доклад, – Литвинов поворачивается к хвосту. – Основание видно целиком. До первой ладони есть запас. Федя, спускай.

Костенко берёт носовой леер на сгиб левого локтя. Правой ладонью он лишь направляет баллон: плечо по-прежнему не поднимает руку. Я держу кормовой ремень обеими руками и подталкиваю лодку с крыла. Она соскальзывает в воду мягко, но ветер сразу пытается поставить её боком. Федя натягивает носовой конец, Тимка изнутри переносит вес на правое колено, и лодка разворачивается острым концом к гребню.

– Нос принял! – Журавлёв ладонями выбрасывает воду со дна. – Аркадий у кормы, я впереди. Федя, тяни на себя полметра, мы далеко от крыла ушли.

– Полметра не дам, – отвечает Костенко. – Гребень ударит лодку о кромку. Держу два метра, как сказал. Командир, сходите в воду сидя. Левую ногу вниз, правую я приму за голенище.

Я разворачиваюсь на крыле. Под левой ступнёй нет опоры – только холодная глубина. Федя ложится на живот и тянется к правому сапогу. Его пальцы охватывают голенище ниже колена.

– Не за сустав, – предупреждает он. – Я поддерживаю вес, вы опускаетесь на руках. Когда вода возьмёт таз, отпускаю сапог и передаю вашу петлю Тимке.

– Делай.

Я спускаюсь. Море охватывает левую ногу, живот, грудь. Холод снова выбивает воздух, хотя я уже мокрый насквозь. Правая нога остаётся на крыле в руках Феди, потом он медленно опускает её. Колено касается воды, и боль становится другой – широкой, глухой. Линь под мышками натягивается; Тимка выбирает его из лодки.

– Командир на петле! – кричит он. – Держу через кормовой леер, один оборот на предплечье. До лодки полтора метра.

– Не подтягивай, пока я не сойду, – говорит Федя. – Иначе он потащит мою верёвку поперёк крыла.

Я держусь за край самолёта левой рукой. Правая нога не помогает грести, зато линь поддерживает грудь у поверхности. Гребень накрывает лицо; солёная вода входит в нос, заставляет кашлять. Тимка дёргается тянуть меня ближе.

– Не выбирай! – останавливаю я его. – Я на месте. Принимай Федю.

Костенко проверяет свою петлю, переносит нож Тимке, затем отвязывает временный оборот от основания турели. Теперь его удерживает только линия к носу лодки и собственная рука на крыле.

– Я сойду лицом к лодке, – объясняет он, и слова идут короче, потому что Федя наконец оказался у той границы, где умение плавать перестаёт быть разговором. – Левую руку на линь, ногами от самолёта не толкаюсь. Волна сама снимет. Тимка, натяжение держи ровное. Если начну уходить лицом вниз, не тащи за шею – выбирай носовой конец, он повернёт грудь.

– Слышу. Конец через леер, держу двумя руками.

– Аркаша, хвост.

– Первая ладонь почти закрыта, – Литвинов смотрит мимо нас. – После этой волны останется половина. Спускайся сейчас.

Федя ложится боком на мокрую плоскость, обнимает линь левым предплечьем и позволяет следующему гребню поднять себя. Вода уносит ноги с металла. На долю секунды он висит на одной руке, затем скользит в море. Лицо сразу уходит под поверхность.

Тимка не дёргает. Он выбирает носовой конец короткими движениями, как велел Федя. Петля на груди поворачивает Костенко. Сначала показывается плечо, потом затылок, затем лицо. Федя вырывается наверх, кашляет, но леер не хватает – держит локоть в верёвке.

– Я на лине! – кричит он, отплёвываясь. – Нос держу снаружи! Тимка, теперь командира к корме, медленно!

– Хвост, – перебивает Литвинов. – Первая ладонь закрылась. Вода поднимается ко второй. Нож готов!

Журавлёв вынимает клинок. Связь лодки с самолётом идёт от кормового леера к кольцу на крыле. Линия ещё провисает, но нос самолёта уходит, хвост начинает опускаться быстрее. С каждым пузырём верёвка выпрямляется.

– Жди второй, – говорит Федя. – Если отрежешь под натяжением, конец хлестнёт в лодку. Аркаша, предупреди за полволны. Тимка, ослабь узел у леера, чтобы резать свободный участок.

– Ослабляю. – Журавлёв просовывает нож под ремень и держит лезвие от резины. – Свободный участок есть на два пальца.

– Вторая закрывается, – голос Литвинова становится ниже. – Гребень идёт… после него основание уйдёт. Режьте сейчас!

Тимка делает два движения от борта наружу. Мокрая лента сначала мнётся под ножом, затем распадается. Свободный хвост уходит к самолёту, волочась по воде. Лодка сразу отскакивает на полметра, ветер разворачивает нос вправо. Федя натягивает свою петлю, всем телом тормозит разворот. Литвинов переносит вес на противоположный борт, Тимка гребёт ладонью.

– Нос левее! – Федя работает ногами под водой, хотя плавать не умеет: не держится ими на поверхности, а давит на неё как на рычаг. – Тимка, твой вес к ветру! Аркаша, корму вправо ладонью! Командир, петлю короче, вы стали парусом!

Я выбираю свой линь до полуметра от лодки и наматываю слабину на предплечье. Баллон ударяет меня в плечо. Теперь тело прикрыто от волны кормой, а больная нога свободно тянется следом, не попадая под дно.

– Лодка носом! – докладывает Тимка. – От самолёта отошли на три метра. Привязь отрезана, все четыре линии раздельны.

– Четвёртой нет, – поправляет Литвинов. – Моя и твоя – руки на леере. Две линии у людей снаружи, одна была к самолёту и уже ушла. Считать надо то, что осталось.

– Остались мы, – Тимка проводит рукавом по щеке и оставляет на лице новую тёмную полосу. – Я это и считал.

– Тогда считай точно. Павел у кормы, Федя у носа, оба на петлях. Мы внутри. Лодка держит двоих и двух снаружи. Воды на дне меньше ладони. Давление в борту пока ровное.

– И самолёт от нас отделён, – добавляю я. – Теперь проверяем, можем ли принять третьего. Федя, что говорит лодка?

Костенко не отвечает сразу. Он переносит левый локоть с линя на носовой леер, нажимает на баллон грудью, смотрит, как высоко остаётся край над водой. Под ним резина проседает, но возвращается. Затем Федя пробует подтянуть таз к лодке, и нос сразу садится ниже, захлёстывается коротким гребнем.

– Пока двое внутри, двое снаружи, – решает он. – Если втащим вас, командир, корма примет вес и станет ниже, а я у носа сохраню её против волны. Может получиться. Но при входе вы навалитесь на один борт, и тогда Аркаша с Тимкой должны одновременно уйти на дальний. Нога у вас не поможет перевалиться. Рисковать сейчас ради сухости не вижу смысла: вы всё равно мокрый, петля держит.

– Долго так колено не выдержит, – говорит Литвинов. – Нога в воде тяжелее и охлаждается. Надо хотя бы положить её на дно лодки, оставив корпус снаружи.

– Это можно. – Федя проводит взглядом от моей петли к корме. – Тимка, опусти дальний край на гребне, Аркаша подхватит сапог и положит поперёк дна. Командир останется грудью у борта. Вес ноги уйдёт внутрь, а человек не перевалит лодку.

– Ногу будут поднимать двое, – предупреждаю я. – Колено не сгибать и за сапог не крутить.

– Поэтому скажите, как вам держать, – Тимка уже разворачивается. – Я беру за голенище ниже икры. Аркадий – под пятку здоровой рукой. На волне подаём внутрь. Вы сами направляете бедро.

– Делайте именно так.

Следующий гребень приподнимает меня. Тимка просовывает обе руки под голень, Литвинов принимает сапог правой. Я держу бедро и не даю колену повернуться. Ногу переносят через баллон. Боль накатывает медленно, затем резко, когда мокрая ткань цепляется за резину.

– Стойте, – выдыхаю я. – Назад на два пальца. Ткань тянет чашечку.

– Назад, – повторяет Литвинов. Они возвращают ногу, освобождают складку штанов. – Теперь ведём ниже. Тимка, не поднимай икру выше пятки.

Со второго раза сапог проходит над баллоном. Ногу укладывают поперёк лодки, пяткой к носу. Тимка подкладывает под колено сложенный чехол, чтобы дно не било сустав на каждой волне.

– Так держится? – спрашивает он, не убирая ладони.

Я прислушиваюсь к боли. Она остаётся сильной, но перестаёт расти.

Чехол остаётся под коленом. Литвинов замечает, что Тимка щурит левый глаз, и дважды проводит пальцем перед его лицом. В первый раз зрачок запаздывает, во второй идёт ровно. Журавлёв отдаёт нож Феде рукоятью вперёд, а сам делает три хода мехом: борт смягчился на холоде. Костенко прижимает ухо к резине, слушает клапан и после третьего запрещает качать дальше.

Федя называет собственную границу: пока левая рука различает круглый леер, плоский узел и воду, он остаётся у носа; когда пальцы перестанут различать их, остальные уложат его грудью на баллон. Правое плечо он бережёт, Тимка продолжает выбрасывать воду, Литвинов держит раненую кисть у груди. У всех четверых теперь есть наблюдаемый признак, после которого порядок изменится.

– Страх тоже называть? – спрашивает Тимка, не прекращая работать ладонями.

– Если он меняет руки – обязательно.

– Тогда меняет. После ножа руки хотят вцепиться в леер и больше ничего не делать. Я вычерпываю воду, чтобы они помнили другую работу.

Литвинов сменяет его одной здоровой рукой. Из внутреннего края рубахи они делают повязку: Федя надрезает ткань, Тимка рвёт, Аркадий обводит полосу вокруг рассечённой скулы. Журавлёв первым замечает, что из нагрудного кармана штурмана показался угол тетради, и заправляет его под клапан. Пуговица держит, листы остаются внутри.

Рабочая перебранка возвращает каждому голос, но море не становится мягче. Волны приходят короткими сериями. Лодка поднимается носом, проваливается, и мои рёбра каждый раз ударяются о кормовой баллон. Линь под мышками натирает мокрую гимнастёрку. Федю я вижу через гребень: то голову и плечи, то только руку на носовом леере.

За нами проверочный борт погружается быстрее. После обрезания привязи он развернулся носом вниз. Хвост поднялся почти отвесно; из воды выступают киль, часть руля и задняя точка. С каждой секундой видимой обшивки меньше. Воздух выходит из фюзеляжа большими пузырями, вода вокруг кипит без огня.

– Хвост держится на остатке воздуха в корме, – Литвинов оглядывается. – Когда выйдет, уйдёт быстро. Нас тянет к нему или это только волна?

Федя смотрит на обрезанный конец у носа, затем на расстояние.