Текст книги "Планета битв"
![](/books_files/covers/thumbs_240/planeta-bitv-32894.jpg)
Автор книги: Сергей Волков
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Прасковея! Эт-то что за посиделки?
– Так посиделки и есть, – затараторила хозяйка гостевой избы, знаками показывая девкам, что надо уходить. – Ты, батюшка, сам молодым был, знашь ведь, как оно – собралися, косточки помыли, погадали. А там уж и спать.
– Я те дам – погадали! – Несмотря на суровый тон, Прохор улыбался в усы. – Сколько раз говорено: держать избу в чистоте да в пустоте.
– Чистота да пустота на погосте хороши, – немедленно откликнулась Прасковья Карповна и тут же переключилась на нас: – Гости дорогие! Пожальте, люди добрые! Стол накроем, повечеряем. А может, баньку с дальней дороги? Или сразу в опочивальни?
Мы с Цендоржем замялись. Мимо, шелестя подолами, шмыгали все так же хихикающие девицы.
– Дядька Прохор! Чего ты нас погнал? Может, гостям вон с нами посидеть охота? Может, интересно им, а? – выпалила из девичьей стайки самая бойкая.
– Я те дам – интересно! Хворостиной! И отцу завтра скажу, какие такие предложения его дочь ненаглядная серьезным людям делает! – Прохор уже откровенно смеялся.
– Да ничего я не делаю. Па-адумаешь! – заворчала девушка под смех товарок. – Серьезные люди, тоже мне. Один тощой, второй косоглазый…
– Ефросинья! – рыкнул Лапин, и девки с хохотом выкатились за порог.
За окном немедленно грянул девичий хор. Я вслушался в слова и от удивления открыл рот. Высокий чистый голос Ефросиньи выводил:
Разложила девка тряпки на полу,
Раскидала карты-крести по углам,
Потеряла девка радость по весне,
Позабыла серьги-бусы по гостям…
Подруги подхватили:
По глазам колючей пылью белый свет,
По ушам фальшивой трелью белый стих,
По полям дырявой шалью белый снег,
По утрам усталой молью белый сон.
Ефросинья снова повела соло:
Развернулась бабской правдою стена,
Разревелась-раскачалась тишина.
По чужим простым словам, как по рукам,
По подставленным ногам – по головам.
Хор продолжил:
А в потресканном стакане старый чай,
Не хватило для разлету старых дел.
Фотографии – там звездочки и сны.
Как же сделать, чтоб всем было хорошо-о-о…
Ефросинья уже выводила следующий куплет:
Все что было – все, что помнила сама,
Смел котейка с подоконника хвостом.
Приносили женихи коньячок,
Объясняли женихи – что почем.
Закончили песню девушки отчаянно:
Кто под форточкой сидит – отгоняй.
Ночью холод разогнался с Оби,
Вспоминай почаще солнышко свое.
То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит…
– Откуда они такое знают? – спросил я у Лапина.
– А чего? Народная наша. Почему спрашиваешь?
– Это в конце Великого века написала Яна Дягилева. «Нюркина песня» называется. Я в темной зоне И-нета нашел, когда… Ну, неважно. В общем, была девушка такая. Пела – как дышала. Потом она… погибла, короче.
– Дела-а… – протянул Прохор. – У нас лет десять назад с Новосиба три десятка семей переселились. Они эту песню с собой и принесли. Вона как бывает – песня человека на две с лишком сотни лет пережила, а?
И тут же, спохватившись, кинулся, распахнул окошко и заорал в ночь:
– Глафира! Как до Потеряйки дойдете, скажи Терентию, пусть арбалет возьмет да Фроську проводит! Слышишь, нет?
Из темноты долетели два веселых голоса, прозвучавших практически одновременно:
– Хорошо, дядька Прохор! – это, видимо, Глафира.
– Ой, да не надо. Сама дойду! – это уже Ефросинья.
Лапин, отдуваясь, уселся на лавку.
– Она без матери. Отец день-деньской на руднике. Дальше всех живет, на отшибе. Там через лес тропа. Ну, и грызло шалит в последнее время. А девка хорошая, жалко, если чего случится.
И помолчав, добавил:
– Была б плохая – все одно жалко…
– Что за грызло-то такое? – спросил я.
– А-а, – махнул тяжелой рукой сибиряк. – Зверь местный, лесной, видом вроде кабана, только хищный. По повадкам на росомаху похож. На одинокого человека напасть может запросто. Надо облаву сделать, повыбить их. Пока вот так вот обходимся.
Тем временем проворная хозяйка умудрилась накрыть на стол. Мы здорово проголодались, а от выпитого у Шерхеля вина у меня еще и разболелся желудок.
– Ешьте, господа хорошие, не брезгуйте. У нас все просто, да сытно… – ворковала Прасковья Карповна, наливая в глубокие миски ароматную похлебку.
– Ну, это… Пойду я. – Лапин махнул нам рукой. – Утром человека пришлю, проведет ко мне. Бывайте!
– Это как так – пойду? – всплеснула руками хозяйка. – Это куда ты пойдешь, не жрамши? Свою будить ведь станешь. Пусть поспит, а ты, Проша, нут-ка не рядись, садись за стол. Давай, вот тебе ложка, вот и кружка. Счас я…
И, подмигнув озорным глазом, Прасковья Карповна отворила низенькую дверь и нырнула в темный проем…
Помимо прыгуньей похлебки, умело сваренной с пряными корешками и кисловатыми листьями макаронника, на столе обнаружилось копченое сало, розовое, как весенний рассвет, страшная с виду, синяя, но необычайно вкусная кровяная колбаса («Альбу третьего дня резали», – пояснила хозяйка), запеченные в глине двухвостки, сочащиеся янтарным жиром, разнообразные соленья-моченья и стопка румяных лепешек из толченого мучного корня.
– Это вы всегда так едите? – спросил я, работая ложкой, а равно вилкой и ножом.
– Не, – усмехнулся Лапин, охотно принявший предложение Прасковьи Карповны поужинать. – Обычно у нас поболе всего будет. А это так… на скорую руку для ночных гостей.
– Ну чего лепишь! – укорила Прохора вернувшаяся хозяйка и обернула к нам улыбающееся лицо: – Заводские приезжали, инженера. По рудным делам. Принимали мы их. Понятное дело, осталось вот – и хлебово, и жареха, и закусь. Ешьте, ешьте, оголодали, видать. А я вам вот…
И хозяйка бухнула на стол запотевший кувшин.
– Наливочка это. Сама делаю. Не побрезгуйте!
– Эх, Прасковья, – пробасил Лапин, качая головой, но первым пододвинул кружку.
Забулькало, по горнице поплыл дразнящий запах. Прохор прищурился на дрожащий огонек лампы, посерьезнел.
– Ну, мужики, будем! За все хорошее!
Мы чокнулись, выпили. Наливочка оказалась приятной на вкус и весьма хмельной – мне сразу ударило в голову, руки отяжелели.
– Закусывайте, закусывайте, – суетилась Прасковья Карповна, подкладывая нам на тарелки. – Я вот вам еще компотику принесу…
Мы ели, пили, и постепенно напряжение последних дней спадало – по телу разливалось приятное успокоение, тревожные мысли уходили на второй план, прятались где-то в темных закоулках. Тихая ночь стояла над Медеей. За открытым окном звенели сверчки, вокруг лампы вилась мошкара. Я поймал себя на том, что именую местных насекомых уже безо всяких оговорок, хотя это только так говорится – сверчки, мошкара. Энтомологов среди выживших колонистов не оказалось, и насекомых никто толком не изучал. Мы просто называли их по степени похожести с земными аналогами – кузнечики, муравьи, комары. Например, сверчки, что стрекотали сейчас в темноте, больше походили на гусениц с большими овальными крыльями. В Фербисе их даже держали в домах, в изящных клетках, плетенных из медной проволоки. Считалось, что сверчок приносит в дом удачу и благополучие.
За этими размышлениями я и не заметил, как осоловел. Цендорж, похоже, вообще держался из последних сил, то и дело зевая. Пора было ложиться – мы толком не спали уже неделю.
Прохор, приняв хозяйской наливочки, раскраснелся и пустился в разглагольствования:
– Мы ведь, беловодцы, как – своим умом живем. Земля тут подходящая – вода есть, лес есть, руду ломаем, сланец. Торгуем помаленьку, дома строим, скотину держим, огородики там… И ничего другого нам не надо. Это у вас там – го-су-дар-ство! – Сибиряк произнес это слово с некоторой брезгливостью, нарочито раздельно.
– Ты кислое с пресным не путай, – вяло ответил я, отправляя в рот кусок копченого сала. – Государство, оно в первую очередь для безопасности. Не будь его – мы бы аллимотовой сытью давно все стали.
– Тьфу ты, опять эта песня! – чуть ли не обрадованно встрепенулся Лапин. – Ты что думаешь, мы свое государство построить не можем, оттого по-старинному, общиной, и живем? Да если б мужики захотели… Да если б нам надо было… Вырастили бы мы себе во-от такенные пасти – и пошли хавать всех подряд. Кто б нас остановил? А?! Дристуны эти заполошные? Блатота? Чуреки? Всех бы поели! Ам – и нету.
Я посмотрел в кружку, одним глотком «добил» наливку и откинулся на спинку лавки. Прохор, как ни крути, был прав – сибиряки воевали отчаянно. И, пожалуй, безо всяких оговорок являлись лучшими бойцами на планете.
– Сам понимаешь – не бахвалюсь я, – гнул свою линию Лапин. – На Земле мы поперек горла правительству стали, ну да и договориться не получилось. Уж больно высоко они там сидят, не допрыгнешь. А тут все свои, все рядом. Ты вот насупротив меня сейчас – скажи, чего мы вам покоя не даем?
Надо было отвечать, но отвечать не хотелось. Хотелось лечь, закрыть глаза и уснуть. Я улыбнулся, хлопнул ладонью по столу.
– Успокойся. Все нормально. Будет вам покой. Живите, как хотите. У нас сейчас другая беда…
– Это да, – кивнул кудлатой сивой головой Лапин. – Что верно, то верно. Но просить беду избыть вы опять же к нам пришли, а? Получается, что как беда – без нас никак. А как нет беды – вы к нам лезете. Почему?
У меня сложилось стойкое ощущение дежавю – совсем недавно я уже имел похожий разговор.
– Знаешь что, Прохор… Давай-ка отложим эти разборки. Глаза у меня сами собой закрываются, и башка не варит. Давай завтра?
– Завтра, завтра… – пробурчал сибиряк, поднимаясь. – А то, что башка не варит, – это точно.
– Совсем ты заболтал гостей, – насела на него хозяйка, кивнула на похрапывающего Цендоржа. – Мальчонка вона сомлел совсем. Пусть отдохнут люди. И ты иди, поспи.
Прохор потер лицо большими ладонями, встряхнулся.
– И-эх! Ладно, Прасковья, твоя правда – спать пора. Ты, Клим Олегыч, на меня не серчай, я не со зла… И вот еще что. – Прохор вдруг хитро улыбнулся. – Я гляжу, винтовочки у вас. А с патронами как?
– Хреново, – откровенно ответил я.
– Я так и думал. Короче, есть у меня. Цинка полная. Когда еще на Лимесе заварушка была с этим… генералом, мать его… В общем, притырил я. Так что поделюсь. Но! – Лапин поднял толстый палец с носорожьим ногтем. – Все не дам. По полста на брата. Идет?
– Еще как идет! – Радуясь, что мы соскочили с неприятной, «политической» темы, я потер руки. Цендорж же немедленно проснулся и влез с простецким предложением:
– А по сотне можно?
– По шее можно! – ухмыльнулся сибиряк. – Ладно, хрен с вами, отсыплю по семьдесят пять. Ну все, мужики, утро вечера трезвее. Давайте на боковую…
* * *
Как и предполагалось, Елисеев пробыл у беловодцев пять дней. За это время они с Прохором Лапиным отобрали отряд добровольцев для похода к озеру Скорби, подготовили возы и припасы. К разговору о государственном устройстве Медеи и месте сибиряков в этом устройстве больше не возвращались, но Клим чувствовал, что Лапин помнит о нем.
Ветреным вечером пятого дня с Лимеса приехал на паровой моториссе Рихард. Он привез две новости, и обе хорошие. Во-первых, Шерхель закончил насос, отладил его, разобрал и подготовил к отправке. Кроме того, на озеро Скорби поедут паровая машина и кран, тоже в разобранном состоянии. Во-вторых, Восточный и Западный участки магистрали наконец-то встретились и путейцы положили «золотую плиту», символизирующую окончание строительства Большой магистрали. Теперь между Фербисом на западе и Лимесом на востоке имелось прямое меднодорожное сообщение. Это позволяло перебросить вакцину в бывшую имперскую столицу в самые кратчайшие сроки. Теперь оставалось ее только достать.
Клим распорядился немедленно выступать, и возы сибиряков потянулись от Медных гор к Лимесу. Сам Елисеев вместе с Цендоржем уехал на моториссе – проконтролировать отправку механизмов. Шерхель выделил ему в помощники инженера Жемчужникова, сам же от встречи уклонился.
Ранним утром шестого дня караван с техникой покинул Лимес. Над Посадом реяли черные карантинные флаги. На окраине собралась огромная толпа. Клим видел глаза людей – в них читалось отчаяние. Погонщики захлопали бичами, подгоняя прыгунов. Не дожидаясь Лапина и его людей, караван двинулся на юг…
* * *
Ночь неслышно опустилась на отроги Экваториального хребта, быстро залив холмистую равнину мраком. Высыпали тусклые звезды. Догорали багровые отсветы на ледяных шапках далеких вершин. В сгустившейся тьме под темными кронами каменных сосен стояли трое. Легкий ветерок шевелил ветви. В стороне похрапывали, чавкая травой, оседланные прыгуны.
Вызвездило. Из-за гор выглянул, точно из засады, краешек Аконита – и тут же спрятался. Сегодня была не его ночь. Ветер усилился, наливаясь промозглой стынью. Заунывно прокричала где-то в степи ночная птица.
Один из ожидавших под каменными соснами тревожно вслушивался в ночь. Двое других, привалившись спинами к толстому стволу дерева, переговаривались вполголоса:
– Что-то долго сегодня…
– А тебя что, ждут где?
– Ну, ждут не ждут, а торчать здесь большой охоты не имею.
– Чего ж ты вообще к нам пошел? Сидел бы дома, с бабой, прыгунов стриг да огород копал.
– Ишь ты – к нам! А может, это не я к вам, а ты к нам? Я-то с самого начала пошел, как клич кинули среди людей – кто, мол, за себя жить хочет, без правителей да командиров. Сразу и того…
– А я после войны. Зло меня взяло. Рубились, рубились, головы клали – и на тебе! Мир всеобщий, какое-то Временное правительство… Измена, короче! Лучше уж и впрямь, вот как ты говоришь – без правителей и командиров.
– Вот это ты правильно понимаешь: где власть, там и измена. Начальник всегда свою выгоду вперед общей поставит – и людей предаст. И я за то бьюсь, чтобы начальников не было, чтобы народ все решал, сообща. И если у меня желание какое – я о нем открыто говорю, чтобы обсудить с людьми. Так что про бабу и прыгунов мне тут не надо, брат.
– А-а, ты вон в каком смысле. Тогда конечно… Тогда я тоже тут быть не хочу. Надоело. Пока еще он придет, пока разговор, а потом полночи до койки ехать. Давай-ка старшому скажем, что пора двигать отсюда.
– Я вот сейчас как скажу кому-то обухом по загривку! – с угрозой пророкотал из темноты старший небольшого отряда. – Дурни вы. Ваша мать анархия, она только тогда возможна, когда врагов никаких не останется, и все братьями станут. А воевать без дисциплины, без командиров и строгого подчинения невозможно. Так что языки подвяжите и глядите в оба.
– Криг, а может, он и не придет вовсе? – несмотря на прямой приказ «подвязать язык», все же спросил один из анархистов.
– Цыц! – зашипел на него Криг, отступая в глубь зарослей. – Кажется, идет…
Вскоре со стороны невидимой в темноте дороги, тянущейся вдоль гор, послышался тихий посвист. В ответ каждый из троих тоже свистнул особым образом, прикрывая рот ладонью. Затрещали взводимые арбалеты. Зашумела трава, и на фоне темно-синего неба появился черный силуэт. Трое тотчас же взяли его на прицел. Тот, кого называли Кригом, выступил вперед и прошептал:
– Сила и Воля!
– Сила и Воля! – так же шепотом ответил пришедший. Арбалеты опустились, все облегченно выдохнули.
– Здравствуй, брасса. – Криг хлопнул пришедшего по плечу. – Чиста ли была твоя дорога? Что случилось, зачем подал знак?
– И тебе всех благ, брасса. Дорога была чиста, но длинна. Чудные у нас дела. Давай присядем. Я с обеда в пути – ноги гудят.
– Прости, брасса. Я постелю плащ – отдыхай. Шавчи! Бен! Сообразите попить-поесть гостю!
Некоторое время в небольшой рощице царила тишина, нарушаемая лишь бульканьем да приглушенным стуком горлышка кувшина о край походной кружки. Наконец пришедший снова заговорил:
– С севера по тракту пришли люди. Много. Полсотни и еще сотня.
– Почему так делишь? – быстро спросил Криг.
– Те полсотни – не простые. Это мастера, умельцы Бешеного немца. Они из-за Лимеса. А сотня с ними – бородачи, что у Медных гор живут. С собой много возов гонят. На возах машины всякие, припасы, снаряжение.
– Куда идут?
– К озеру. Больше некуда. Наша деревня на пути туда предпоследняя. Дальше только Закатный хутор, и все – озеро. У нас они не остановились, а в хуторе три дома да два сарая, там им и вовсе делать нечего. Значит, к тем, к черным, идут.
– Зачем?
– Кабы знать… Но машины с собой волокут не зря. Пощупать бы их… стрелой в брюхо! – сидящий на плаще человек хищно засмеялся.
– Полторы сотни. – Криг задумчиво смотрел на звезды, проглядывающие сквозь темные кроны деревьев. – Бойцы, охрана? С оружием там много?
– Да как сказать, брасса… – пришедший замялся. – Те, что от немца, они хоть и мастеровые, а рубятся не хуже легионеров. Да и простой народишко у нас за войну научился, как за звенч браться да из арбалета пулять. А за медногорцев и говорить нечего. Так что сам пойми – много там охраны или нет.
– Ну да, – кивнул Криг. – Вроде и нет совсем, а как до дела дойдет, так все полторы сотни встанут. Ясно. Плохо, брат. У нас и четырех десятков не наберется. И когда еще придут из степи наши верховые сотни…
Помолчали. Потом ночной гость начал собираться в обратный путь:
– Дорога дальняя, к утру поспеть надо.
– Давай прыгуна тебе дадим, – начал было говорить Криг, но пришедший отмахнулся: – Не, я на этих зверях скакать не обучен. Не волнуйся, брасса, дойду потихоньку.
Когда они, обменявшись прощальными напутствиями, расходились, Криг спросил:
– А кто у этих, из-за Лимеса, старший?
– Помнишь, был такой сержант из ВКС-ников, что на воздушном пузыре улетел и через три года вернулся?
– Клим Елисеев?
– Он. И монгол с ним. Ну, все. Бывайте здоровы, брассас…
* * *
Обоз подполз к озеру Скорби на пятые сутки пути. Елисеев нервничал, орал на погонщиков, сокращал время дневок, грозил, ругался, но тяжело груженные повозки не могли двигаться быстрее. Прохор Лапин, топорща бороду, все больше молчал, лишь изредка, проходя вдоль обоза, негромко бросал своим:
– Мужики, поднажмите. Не к теще на блины едем. Время, мужики…
Так или иначе, но первый этап большого и многотрудного дела, задуманного Лускусом и призванного спасти колонистов, подошел к концу. Миновав Закатный хутор, караван одолел крутой подъем и выбрался на водораздельную гряду, тянущуюся от гор на востоке и уходящую в степное марево на западе. Идущий вровень с передним возом Клим увидел слева внизу темную гладь озера, синие прибрежные скалы, а за ними мрачную громаду Спящего утеса. Он никогда не бывал здесь, но легко узнавал тысячу раз обсказанные ему другими детали пейзажа озера Скорби.
Зеленый степной язык, поросшая травой плосковина, с северо-запада доходила до самой воды. Тут серел круглыми каменными башнями угрюмый замок Скорбящих. Это были люди, не пожелавшие покинуть то место, где навеки упокоились их близкие. За годы, прошедшие с момента катастрофы Второго малого модуля, община Скорбящих изрядно пополнилась. Сюда шли те, кто отчаялся, изверился, кто потерял родных или себя. На сегодняшний день община насчитывала несколько сотен человек, живущих в изоляции от других поселений. Скорбящие не подчинялись ничьим законам, сами же чтили жесткий Уклад и слово Хранителя, бессменного лидера общины. Именно с ним Клим планировал поговорить в первую очередь.
В полукилометре от замка, возле густых лесных зарослей, Елисеев рассмотрел островерхие палатки, разбитые по квадратам. Тонкая дозорная вышка поднималась над палатками, на ней виднелось обвисшее знамя. Судя по всему, там разбили лагерь люди Лиссажа. У Клима отлегло от сердца – если француз здесь, значит, кое-что уже сделано и ему не придется начинать с чистого листа.
– А ну, давайте, давайте, мужики! – разнесся над обозом громкий голос Лапина. – Поднажмем, отдыхать на том свете будем!
– Ага. Мы до него как раз и добрались… – проворчал кудрявый погонщик и вытянул прыгуна кнутом: – Н-но, пошла, зараза ушастая!
Обоз встречала группа Скорбящих. Впереди всех, облаченный в черное одеяние, скрывающее фигуру, стоял высокий мужчина с черными усами и совершенно седой длинной бородой.
– Мир вам, уважаемые! – Клим поднял руку, приветствуя Скорбящих. – Я и мои люди прибыли сюда, дабы спасти всех живущих на планете, и вас в том числе. Большая беда надвигается на нас – грядет эпидемия смертельной болезни. В затонувшем модуле есть лекарства, которых хватит на всех. Мы достанем их оттуда.
– Нет, – покачал головой седобородый. Скорбящие у него за спиной угрожающе загудели.
– Простите, с кем имею честь? – поинтересовался Клим.
– Я – Хранитель, – с достоинством ответил вожак Скорбящих.
– Так вот, господин Хранитель, я, мы все – понимаем, что вами движут светлые чувства, которые велят вам ограждать память о погибших от любых посягательств. Но сейчас речь идет о живых: о женщинах, детях, стариках. Они погибнут. Погибнут неминуемо, в мучениях, если вы не разрешите нам поднять медикаменты. Заметьте – я хочу договориться с вами, не применяя силу. В сущности же мы можем обойтись и без вашего согласия…
– Я не господин Хранитель, я – Хранитель, – все тем же густым голосом произнес белобородый. – Нельзя беспокоить мертвых. Это – грех.
– Нет, отец, грех – это если живые умрут из-за мертвых! – ответил Елисеев, досадуя, что судьбе было угодно поставить у него на пути этого упертого фанатика. Клим действительно хотел договориться по-хорошему, но судя по всему, придется попросту не обращать внимания на Скорбящих…
– Если вы потревожите воды озера, на вас падет наше проклятие. – Хранитель воздел руки и добавил несколько певучих фраз на латыни.
– А если мы его не потревожим, оно падет на всех, и на вас в том числе, – не сдавался Клим. Но его визави решил, что переговоры закончены. Он повернулся и не спеша двинулся к крепости. Скорбящие, бросая на Клима и столпившихся поодаль обозников далеко не дружелюбные взгляды, потянулись за своим предводителем.
Лиссаж верхом на прыгуне примчался из лагеря, когда ворота замка, выкрашенные в черный цвет, уже захлопнулись.
– Приветствую вас, господин уполномоченный, сэр! – Француз соскочил с седла и четко козырнул. – Мы ждали вас два дня назад. Ваши распоряжения выполнены: лагерь готов, площадка размечена, местность изучена. Обстановка тревожная. Контакт с местным населением не установлен.
– Дружище Лиссаж! – Клим хлопнул премьер-майора по бронзовому наплечнику. – Право же, ваша военная четкость мне импонирует, но давайте договоримся – впредь никаких церемоний. Кстати, познакомьтесь: Иннокентий Жемчужников, наш главный инженер. Цендоржа вы знаете. А это Прохор Лапин, тот самый…
Лиссаж, который во время войны встречался с батальонами сибиряка в бою, вспыхнул, бешено сверкнул глазами, но тут же взял себя в руки.
– Мсье Лапин, мсье Же… Жм… главный инженер. Мое почтение.
– И тебе не болеть, – кивнул Лапин.
Жемчужников, кособоко пожав плечом, что можно было расценивать как приветствие, тут же ушел к возам – проверить сохранность механизмов. Клим обратился к Лиссажу:
– Теперь давайте по существу: почему обстановка тревожная?
Премьер-майор вытащил из-за обшлага кожаной куртки карту, развернул и ответил коротко:
– Бандиты.
Выяснилось, что несколько групп снейкеров, обосновавшись в скалистых предгорьях к юго-западу от озера Скорби, то и дело совершают быстрые набеги (Лиссаж назвал их рейдами), грабя поселения, расположенные на дороге, ведущей к Лимесу.
– Особых зверств не творят, берут в основном продовольствие, прыгунов под седло и одежду. Ловить их – дело пустое, у противника большое преимущество в скорости, кроме того, действуют они всегда внезапно. Думаю, в самое ближайшее время их вожаки предпримут попытку нападения на наш лагерь.
– Предпримут – встретим, – нахмурился Клим. – Ладно, с этим все ясно. Основная задача ваших людей, господин Лиссаж, чтобы никто из рабочих не пострадал и мы не выбились из графика. Теперь проводите нас к озеру. Нужно осмотреться…
* * *
Низким берегом, густо усыпанным камнями, Елисеев, Цендорж, Лапин и Лиссаж спустились вниз. Озеро лежало у их ног. Сквозь желтоватую прозрачную воду виднелась разноцветная галька на дне, какие-то темные ленточки, скользящие между бурыми кустиками подводной растительности.
– Вы сказали, что контакт с местным населением не налажен, – напомнил Клим французу. – Почему?
Тот усмехнулся:
– Вы же говорили с их старшим, этим Хранителем. Он невменяем. Фанатик. Им не нравится, что мы пришли сюда, и они в ярости от того, что кто-то потревожит их священное озеро…
– Наше священное озеро, – поправил Лиссажа Клим. – Озеро Скорби – мемориал общепланетного значения. Только критические обстоятельства вынуждают нас… В общем, я все же надеюсь, что у нас получится договориться со Скорбящими.
– Там белеет что-то… – прогудел Прохор Лапин, всматриваясь в неподвижную озерную гладь. – Это и есть модуль? Метров двадцать от берега будет…
– Да, – кивнул Лиссаж. – Если отойти от уреза воды и подняться на камни, то его хорошо видно, особенно в ясную погоду. Вода очень чистая, поэтому без промера установить, сколько от поверхности до «спины» модуля, сложно. Я думаю, тут все тридцать метров, а то и больше.
– Завтра спустим плот и вымеряем все точно. – Клим влез на громадный шишковатый валун, нависший над берегом, осмотрелся. – Цендорж! Наруби кольев, нужно сделать разметку. Опоры крана будем ставить здесь. Вон там – насос для подачи воздуха. А ровное место справа станет площадкой для выгрузки медикаментов. Я сейчас пришлю Жемчужникова и еще людей.
– Гнев судьбы падет на головы святотатцев! – звучно раскатился над озером низкий голос Хранителя. Никто не заметил, когда он подошел и как долго стоял поодаль, прежде чем решил проявить себя.
– Уважаемый, я еще раз настоятельно советую вам понять – хотите вы того или нет, но мы во что бы то ни стало попытаемся изъять вакцину из затонувшего модуля! – Глухое раздражение поднималось в Климе, как вода в колодце, и ему стоило немалых усилий не дать ему вырваться наружу.
– Я все сказал. Мы – не допустим. – И Хранитель, точно так же как и в первый раз, ушел, не слушая обращенных к нему слов.
– Ну, я же предупреждал. Фанатик. С нами он вообще не разговаривал. – Лиссаж поправил ремень арбалета. – Не нравится мне все это. Пойду, усилю посты и выставлю секреты вдоль Говорящей воды…
Премьер-майор ушел легким шагом привыкшего помногу и далеко ходить человека. Цендорж, поднявшись к зарослям пальчатых деревьев, щетинившихся в отдалении, с остервенением махал топором, готовя разметочные колышки. Клим и Лапин остались вдвоем.
– Как думаешь, Прохор, договоримся мы с этими? – Елисеев кивнул на замок Скорбящих.
– Вряд ли. Ты, Клим Олегыч, особо не переживай. Сами по себе эти молчуны не опасны. Начнут лезть, ворота слегами подопрем – и вся недолга. Пусть сидят в своем остроге, бороды жуют. Меня другое тревожит…
Сибиряк замолчал. Клим не торопил его, знал – если Прохор начал о чем-то говорить, значит, не зря, не впустую.
– Заодно они, понимаешь? – наконец бухнул Лапин. – Бандиты эти со змеей, народишко здешний, Скорбящие. Спелись. По одной половице ходят. Жизнь у них налаженная, одни работают, другие воюют, третьи навоеванное хранят. И мы им всем – как кость в горле.
– Навоеванное! – Клим рассмеялся. – Скажи уж – награбленное.
– А какая разница? – пожал плечами Лапин. – Война, она всегда грабеж. В общем, быстро нам надо все делать. Очень быстро. И французик этот, как его бишь?
– Лиссаж.
– Во-во, он пусть своих архаровцев в черном теле держит. Проспят они – нас тут порежут, как скот. Все, Клим Олегыч, на этом предлагаю кончать разговоры и за гуж браться. Завтра к вечеру мы должны паровую машину, насос и лебедку собрать.
* * *
Работали до глубокой ночи. Пустынный берег озера преобразился буквально в одно мгновение. Немногословный Иннокентий Жемчужников оказался толковым руководителем. Арбайтеры уважали его и все команды выполняли быстро и беспрекословно, как если бы их отдавал сам Шерхель. Детали машин тащили к воде, тут же начиналась сборка. Уже встал на станину блестящий котел паровой машины; поддерживаемый десятками рук, катился по дробящимся камням маховик насоса. Когда стемнело, сотни факелов озарили берег. Ревели прыгуны, волокущие телеги с частями А-образной стрелы крана. В стороне разматывались толстые канаты, предназначенные для лебедки. Свободные от нарядов солдаты Лиссажа разбивали для рабочих и погонщиков палатки рядом со своим лагерем. В стороне темной глыбой застыла крепость Скорбящих. Там не зажигали огней, но Клим чувствовал, что со стен за ними следит множество недобрых глаз.
Отобранные для водолазов скафандры, тщательно проложенные древесной стружкой и упакованные в медные ящики, сложили неподалеку от насоса. У штабеля выставили двойное охранение. Люди Лапина проверяли длинные шланги, сработанные из прыгуньих кишок. В небольшой низинке, полого спускающейся к берегу, развернули походную литейню, и там уже жарко пылал сланец – арбайтеры готовились отливать медные колечки для шлангов, о которых забыли в горячке сборов.
Только после полуночи, когда ощутимо похолодало, а над темной водой поплыл туман, Лапин объявил шабаш. На строительной площадке остались сторожа и дозорные с арбалетами, остальные, поужинав, едва доползли до палаток и, не раздеваясь, попадали спать.
Утро началось с неприятных сюрпризов. Во-первых, кто-то угнал в степь почти сотню прыгунов, отправленных пастись на дальнюю опушку. Пастухи, пятеро мужиков, нанятых в одной из придорожных деревень, исчезли вместе с прыгунами.
– Мерзавцы! – Красный Лиссаж сыпал ругательствами, то и дело хватаясь за кольцо звенча. – Здесь диверсия, явная диверсия!
Но на этом неприятности не закончились. Едва взошла Эос, как из замка вышло не менее сотни Скорбящих. Попарно, облаченные в длинные черные одеяния, они молча проследовали к берегу, вроде как для совершения ежедневного поминального ритуала. Мешать им не стали, но как выяснилось, напрасно. Дойдя до воды, Скорбящие быстро выстроились в две шеренги и уселись на камни, накрепко сцепившись локтями. В несколько секунд стройка оказалась блокированной ими.
– Господин уполномоченный! – Жемчужников досадливо топнул ногой. – Пока эти сумасшедшие не уйдут, я не могу начать монтаж стрелы крана и лебедки. Что делать?
Клим, не выспавшийся, хмурый, оглядел черные ряды Скорбящих у воды, выругался и пошел к ним. Хранителя он обнаружил в самой гуще его сподвижников. Старик, уткнув крючковатый нос в бороду, сидел едва ли не в воде, отрешенно глядя перед собой.
– Уважаемый! – Елисеев старался говорить ровно и без эмоций. – Своими действиями вы препятствуете произведению работ. Расцениваю это как прямое неподчинение властям. Если через пять минут вы не очистите берег, я вынужден буду отдать приказ о вашем аресте. Вы все пойдете под суд.
Скорбящие никак не отреагировали на слова Клима. Подошел Прохор Лапин, шумно зевнув, встал рядом.
– Клим Олегыч, я тебе историю сейчас расскажу. Месяца три назад ездил я по делам на Прыгуньи холмы, что за Лимесом. Скот мы там покупаем, ага. Приехали, на постой встали. Тут вдруг шум, гам, народ бежит куда-то. Я у трактирного парнишки спрашиваю – чего, мол, случилось? Он отвечает: суд, суд у нас! Вора поймали! Ну, мне интересно стало, пошел посмотреть. Точно – суд. На площади люди, люди. Стол поставили, судья сел, старик местный, из уважаемых. В мантии, с молотком. Ворюга на скамейке в стороне. Мужичонка такой, узкомордый, с бровками косматыми, попался на сарайной тяге. Сбрую, вишь, воровал. У своих воровал, подлец. Судья ему: признаешь себя виновным? А тот смеется. Нет, говорит, не признаю. Судья аж крякнул. Как же, говорит, не признаешь? У тебя же в подполе нашли! А тот: ничего не знаю, это все оговор, а сбрую мне подбросили. Не любит меня сосед, он и подбросил. Ну, тут шум, гам, сосед этот в крик: я не виноват, это не я, он сам. Такое началось. Судья молотком стучит, орет: порядок, порядок должен быть! Ладно, утих народ. Подсудимый все лыбится. Поучать начал, слова умные говорить, где только набрался? Презумпция невиновности, говорит. Алиби у меня, говорит. Свидетельских показаний у вас нету, говорит. А закончил так: в общем, я не виноват, я пошел. Народ опять орать: вор он, все знают, вор! Смотрел судья на это дело, смотрел, потом молоток свой выкинул, встал и спрашивает: кто за то, чтобы признать его вором? Лес рук. Судья снова: кто за то, чтобы вора повесить? Опять лес рук, видать, крепко достал этот узкомордый своих односельчан. В общем, через полчаса оглобли в небо задрали и вздернули его. А ты говоришь – суд…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?