Читать книгу "Смерч в пустыне"

Глава 2

Провинция Латакия. Средиземноморское побережье, которое помнит еще финикийцев и крестоносцев, а сейчас встречает вечер под дробь далеких выстрелов и гул взрывов. Авиабаза Хмеймим раскинулась южнее города, прижавшись бетонными плитами к самому берегу, словно припав к морю пересохшей глоткой военной машины. В этом месте время течет иначе: сумерки здесь – не передышка, а пересменка.

Часы показывают без двадцати семь вечера, когда солнце, белое и яростное весь день, начинает меняться. Жара спадает неохотно – она отползает от раскаленных ангаров и взлетной полосы, скукоживаясь в дрожащий маревый туман над бетоном. И тогда открывается небо. Светило, которое с утра казалось безжалостным источником ультрафиолета, к вечеру, опускаясь к горизонту, будто наливается тяжестью и густой кровью. Оно не желтое и не оранжевое – оно цвета древней меди, долго пролежавшей в земле. Диск увеличивается на глазах, словно распухает от собственной тяжести, и медленно, сантиметр за сантиметром, погружается в средиземноморскую гладь. Море встречает его безропотно: вода у горизонта становится расплавленным серебром с киноварными прожилками, а ближе к берегу – свинцовой, почти черной рябью.

Свет заката пропитывает все вокруг. Он втекает в щели между бетонными блоками укреплений, золотит хвостовое оперение Су-34 на стоянках, ложится длинными тенями от зенитных комплексов «Панцирь». Песок у колючей проволоки становится медовым, потом янтарным, потом – пепельным. Воздух наполняется оранжевой взвесью: каждая пылинка, каждая капля солярки на бетонных плитах горит крошечным огоньком.

В этой красоте есть что-то древнее, почти библейское. Закат в Латакии похож на огромную рану, которую море не в силах затянуть. Он полыхает долго – у этих широт своя манера умирать не спеша, с достоинством. На западе, за горизонтом, лежит Кипр, но сейчас его не видно: там все залито алым маревом, и кажется, что пожар занимается за тысячу миль отсюда.

Птицы – редкие чайки, наглые и привыкшие к людям, – перестают кричать. Они садятся на мачты освещения и замирают, превращаясь в темные крестики на кровавом фоне.

Самолеты один за другим заходят на посадку. Пилоты ведут машины так, чтобы не смотреть прямо на солнце: этот свет режет глаза похуже лазера. Очередной борт касается полосы с мягким рыком, поднимая за собой шлейф пыли, который на секунду распадается на ветру. Двигатели стихают. И в этой паузе слышно море – оно шуршит галькой, тихо, по-домашнему, как в Крыму или в Геленджике. Если закрыть глаза, можно обмануться.

И вот – момент перелома. Сначала исчезает последняя алая кайма. Солнце ушло, но небо не темнеет сразу. Оно проходит через короткую стадию синевы – такой глубокой, прозрачной, как в высокогорье. Эта синева наливается из зенита, оттуда, где уже зажглись первые, самые робкие звезды. Потом южный край неба становится лиловым, потом фиолетовым, потом – бархатно-черным.

Ночь в Латакию не приходит – она наваливается, как тяжелое одеяло. Температура падает на пять-семь градусов за полчаса. От моря тянет сыростью, солено-горьким холодком, который пробирается под форму, заставляет зябко повести плечами даже бывалых. Песок, еще час назад жгучий, теперь выстужен и кажется липким. Бетонные плиты остывают медленнее – они хранят дневное тепло, и над взлетной полосой все еще висит слабое, уже невидимое глазу марево.

Над водой появляется дымка – не туман даже, а испарение, молочная пелена, которая стелется по поверхности моря, скрадывая границу между водой и небом. Горизонт исчезает: темное море сливается с темным небом, и понять, где кончается одно и начинается другое, можно только по звездам – они отражаются в воде короткими дрожащими дорожками.

На авиабазе включается дежурное освещение. Это не привычный городской свет – здесь лампы жесткие, галогенные, с синим отливом. Прожекторы на вышках шарят по периметру тяжелыми лучами, выхватывая из тьмы колючую проволоку, брошенную пару ботинок, чью-то тень, которая через секунду исчезает. Свет здесь не для уюта. Он для того, чтобы враг не подполз незамеченным. Воздух наполняется ночными звуками. Днем база гудит, рычит, воет турбинами. Ночью – прислушивается. Где-то далеко, за холмами, в сторону от Джирьяны, лениво стучит пулемет – очередь, пауза, очередь. Словно кто-то проверяет, жив ли еще этот мир, реагирует ли. На базе в ответ тишина. Но тишина злая, зубастая. В казармах не спят. На блокпостах у КПП зажгли «печки» – инфракрасные прожекторы для тепловизоров.

Небо над головой – черное, глубокое, усыпанное звездами, как не бывает над Москвой или Питером. Здесь Млечный Путь виден отчетливо, мутной полосой, рассекающей небосвод. Звезды не мерцают – они горят ровным, жестким, колючим светом. В два часа ночи поднимется луна – узкий серп, который даст мало света, но достаточно, чтобы силуэты стали заметны за двести метров. И в этой ночи, на фоне затихшего моря и остывшего песка, на фоне обманчивой, почти курортной тишины, группа спецназа ГРУ готовится к выходу. Тени среди теней. Движения без звука. Их не видно с вышки, их не видно с моря. Есть только скупые жесты в красном свете фонарика, надетого на палец, мазки камуфляжной краски на лицах, последнее касание цевья автомата.

Они идут туда, где закат не видят, – там только смерть и пыль. А здесь, на базе, ночь накрывает Хмеймим своим черным крылом и море шепчет что-то неразборчивое на языке, которому не учат в школах. До рассвета еще семь часов. Для кого-то еще семь часов спокойного сна, а для кого-то семь часов напряженной работы – рывок через пустынные районы, где нет ничего, кроме колючего кустарника, песка, трещин такыров[4]4
  Такыр (тюркск. «гладкий», «ровный», «голый») – форма рельефа, которая образуется при высыхании засоленных почв в пустынях и полупустынях. Для такыра характерен плоский, лишенный растительности участок глинистого грунта, поверхность которого разбита сетью трещин на мелкие многоугольники.


[Закрыть], холмов, оврагов и… смерти.

Анна, уставшая после дневного дежурства, вышла из медицинского блока на улицу и не спеша двинулась к общежитию. Хотелось немного подышать свежим воздухом, почувствовать запахи, доносящиеся с моря, прохладу. За углом ангара заработали автомобильные моторы. «Да, служба идет, – подумала врач. – И ночью тоже кто-то занимается обслуживанием техники, готовит ее к утру». Но через пару минут она увидела три бронированных автомашины «Тигр» песчаной камуфляжной окраски и группу спецназовцев в полном снаряжении и с оружием.

Здоровенный детина старший лейтенант Князев мгновенно отделился от группы и, поигрывая мускулами, небрежно перебросил автомат из одной руки в другую. На его физиономии сияла обычная жизнерадостная, даже чуть игривая улыбка.

– Аня! Анна Сергеевна, какой тебе подарок привезти из поездки?

– Паша, ты сам вернись, пожалуйста, целым и невредимым. Это уже будет подарком, – грустно усмехнулась женщина, ища взглядом Мухина.

Она даже не поняла еще, хотела бы видеть этого человека в составе группы или, наоборот, чтобы он остался на базе. Просто сбавила шаг и внимательно посмотрела на спецназовцев. А потом увидела майора и остановилась. Почему-то сердце сжалось от тревоги. Захотелось, чтобы этот человек посмотрел ей в глаза перед операцией.

И он посмотрел. Мухин, отдавая какие-то приказания негромким голосом, повернулся и замолчал, глядя на врача. Он не помахал рукой, как часто это делали другие бойцы, уходя в поиск, заигрывая с красивой молодой женщиной, не красовался своим героическим внешним видом. Он просто внимательно посмотрел, задержав взгляд на ее лице, а потом молча кивнул. Как будто сказал: «Все будет хорошо. Мы вернемся». И она кивнула в ответ, сжимая на груди ворот форменной футболки. «Как будто близкого человека провожаю», – подумалось Анне, а «Тигры» уже заурчали моторами, захлопнулись последние двери, и машины покатились по бетонке в сторону восточных ворот.