Текст книги "Казнь короля Карла I. Жертва Великого мятежа: суд над монархом и его смерть. 1647–1649"

Люди, которые все вместе разработали следующий шаг не без горячей дискуссии, в глубине души имели почти одни и те же интересы. Ладлоу и спикер Лентхолл, как и Айртон, были людьми состоятельными и хотели сохранить экономическую стабильность и общественный порядок. По крайней мере, если бы у них спросили их мнение по этим вопросам, они так и ответили бы. Но на самом деле они не очень-то раздумывали над этим, они считали это в порядке вещей. В глубине души у них вызывали сильную тревогу двуличие короля, его посягательство на права своих подданных, как они их себе представляли, и больше всего на волю Божью. Все, что они делали в течение следующих недель, вело к сохранению собственности и общественного порядка за счет жизни короля. Но не это было причиной их действий. Они толковали с глубокой, прочувствованной искренностью на религиозные, нравственные и конституционные темы и своим искренним убеждением увлекли всех чисто религиозных экстремистов, людей вроде полковников Харрисона и Прайда; осталась только относительно небольшая группа людей, которые хотели не только смерти короля, но и гораздо более далеко идущих изменений.

Поэтому теперь в этот декабрьский вечер их умы тревожил вопрос: как с наименьшими признаками незаконности они смогут взять в свои руки центральную власть. План принудительного роспуска парламента, предложенный Айртоном, казался Ладлоу и другим излишним нарушением закона. Нынешний парламент был законно созван по королевскому приказу в 1640 г. До начала войны, когда конституционная власть короля, палаты лордов и палаты общин еще функционировала без открытых нарушений, королю на рассмотрение был представлен законопроект, продлевающий деятельность этого парламента до того времени, когда он добровольно распустится сам. Король дал на него свое согласие. Поэтому, с точки зрения закона, этот парламент не могла распустить никакая внешняя сила.

Парламентарии, поддерживавшие армию, объединились с теми, которые были уступчивыми или нейтральными, сформировали достаточное меньшинство и включили в него некоторых самых влиятельных людей в палате. Спикер Уильям Лентхолл в целом был на их стороне. Была возможность – как утверждали Ладлоу и его товарищи – исключить из парламента непримиримых пресвитерианцев и при этом сохранить палату общин в достаточных размерах, чтобы она выполняла свои обычные функции. Исключение из рядов неугодных членов было к тому же знакомой процедурой: члены парламента – роялисты – и раньше изгонялись из парламента сначала по одному или по два-три человека, а позднее десятками. За последние восемь лет тем или иным способом почти 200 парламентариев были выставлены. Разумеется, они были изгнаны «изнутри», посредством голосования своих коллег. То, что предлагалось теперь, было исключением – чисткой, навязанной извне армией, и мерой более радикальной, чем доселе применяемые, но гораздо менее радикальной и гораздо более оправданной, чем роспуск.

Решение было принято, и они провели ночь 5 декабря за составлением списков тех, кого следовало исключить. Тем временем по приказу Айртона армия взяла под свой контроль улицы Вестминстера. Обученные лондонские отряды – горожане-добровольцы, которые не входили в состав армии, уже давно были обязаны патрулировать подступы к парламенту. Когда группа таких добровольцев вышла на дежурство, как обычно, в сумерки 5 декабря, то обнаружила, что их места заняты солдатами из расквартированных поблизости полков. Начались шутки, смех и обмен добродушными приветствиями, и вновь прибывшие велели лондонцам отправляться по домам, в свои лавки и к своим женам: и на будущее – они могут спокойно передать свои военные обязанности армии. Если у них даже и возникли какие-то сомнения относительно отказа от возложенной на них обязанности, то они были развеяны их командиром Филипом Скиппоном, который раньше был армейским генералом инфантерии и в течение следующих переломных дней все свое влияние употребил на пользу армии.

Еще до зари следующим утром Айртон усилил караулы вокруг здания парламента и поставил людей наблюдать за каждым входом в него. После этого он явился к Ферфаксу. Если главнокомандующий и сделал какие-то замечания к распоряжениям своего подчиненного, то это нигде не записано. Вероятно, он по привычке промолчал.

Таким образом, случилось так, что члены парламента, пришедшие занять свои места в палате общин 6 декабря, обнаружили подходы к зданию под охраной не дружески настроенных к ним добровольцев-горожан, а двух полков внушавшей страх армии.

Наверху лестницы, ведущей в здание парламента, стоял полковник Прайд. Ходили слухи, что он начал свою жизнь найденышем, оставленным в церковном приходе Сент-Брайд (отсюда и его фамилия), и в юности работал ломовым извозчиком у пивовара. О его происхождении точно ничего не известно, но к 1648 г. он стал офицером и человеком благородного происхождения с приличной внешностью и культурными манерами. Стоя у входа в парламент со шляпой в руке, он вежливо осведомлялся об имени каждого его члена по мере их прибытия. То, что происходило дальше, не всегда было в вежливой форме. Имя сверялось со списком, и если человек был одним из тех, кто был отмечен в нем как противник армии, то его не пускали. Во избежание ошибок рядом с полковником Прайдом стоял лорд Грей Гроуби, «ухмыляющийся карлик», как его недобро называли, для опознания членов парламента. Он сам был членом палаты общин с момента ее первого созыва в 1640 г. и последовательным сторонником армии.

Некоторых исключенных членов парламента отправили домой, но 41 человек, включая словоохотливого Уильяма Принна, был задержан; эти люди весь день и всю последующую ночь провели в большом подвальном помещении, известном как «ад». Но оказалось, в этом месте, где царит не адский жар, а ледяная стужа. На улице был пронизывающий холод, шел дождь со снегом, и пленники, вынужденные сидеть на корточках или спать на голых лавках или продуваемом сквозняком полу, горько сетовали на такое с ними обращение. На следующий день их разместили в более подходящих условиях – двух вестминстерских тавернах, откуда мало-помалу за последующие недели большинство из них были освобождены.

Некоторые члены парламента, предупрежденные о происходящем, не пришли в палату. Двое – Джон Бирч и Эдвард Стивенс – благодаря организационной ошибке сумели занять свои места. Но когда они неосторожно выглянули из дверей, чтобы посмотреть, что происходит, люди Прайда перетащили их через порог, оглохнув от их пронзительных криков: «Особое право! Особое право!» Оставшиеся в палате общин послали протест Ферфаксу с требованием освободить их коллег, но это был формальный шаг, так как палата теперь состояла только из сторонников армии. Один роялист с издевкой назвал их «маленьким легким ящичком с гибкими инструментами» для исполнения планов армии. Официальное заявление армии было по тону другим. Ферфакс и его Совет офицеров издали декларацию, что они освободили преданных и достойных доверия членов парламента от угнетающей их фракции и дали им возможность выполнять свои обязанности перед народом без «промедлений, отклонений и искажений», характерных для их своекорыстных и развращенных коллег.

На следующий день, 7 декабря, Кромвель наконец приехал с Севера. Он заявил, что ничего не знал о чистке парламента, но одобрил ее результаты. Первая часть его заявления была почти наверняка правдой, а вторая – возможно, нет. Сохранившиеся свидетельства его действий и мнений в это время провоцирующе неполны, но их обрывки наводят на мысль, что у него был более хитроумный план, как сохранить видимость власти парламента, чем проведение его принудительной чистки. Если бы переломный момент был отложен до его возвращения, Кромвель мог бы с помощью Вейна использовать друзей армии в палате общин более эффективно, чем делалось до этого, и каким-нибудь своевременным передвижением из зала заседания парламента добиться изгнания приблизительно сорока непреклонных пресвитерианцев, которые стояли у них на пути. Благодаря этому контроль армии за парламентом был бы установлен изнутри вместо того, чтобы принудительным путем быть навязанным извне. Но теперь было уже слишком поздно для какого-либо исправляющего маневра, и Кромвель благосклонно принял ситуацию, которую не мог изменить.

Было замечено, что он впервые вошел в подвергнутый чистке парламент – в котором он отсутствовал с мая месяца, находясь на войне, – рука об руку с Генри Мартеном, убежденным республиканцем, чьи красноречие, ум и изобретательность часто оказывали влияние на палату общин. Мартен не всегда был в хороших отношениях с Кромвелем, но нынешнее их единство целей было подчеркнуто, когда Мартен начал заседание с благодарности генералу Кромвелю за его службу на поле боя.

Тем временем войска, к немалому смятению лондонцев, заняли Сити и захватили денежные депозиты в Голдсмитс-Холле[3]3
  Гильдия золотых дел мастеров.


[Закрыть] и Уиверз-Холле[4]4
  Гильдия ткачей.


[Закрыть], чтобы компенсировать задолженность по жалованью. В целом солдаты вели себя хорошо, хотя и зажгли костер из панельной обшивки и скамеек для певчих собора Святого Павла, так как на улице было очень холодно. Чтобы в дальнейшем пощадить городских жителей, они были расквартированы в пустых складах, где спали на голом полу. Беспокоясь, как бы плохие условия проживания не породили недовольство и беспорядки, Ферфакс распорядился, чтобы горожане обеспечили их постельными принадлежностями, чтобы на каждых двух солдат приходились матрас, подушка, по паре простыней и одеял. Он занимался вопросами организации и дисциплины, издавал приказы о культурном поведении военнослужащих и редко посещал заседания Совета офицеров, где формировалась политика армии: теперь Совет благодаря своему контролю над парламентом был эффективным органом управления Англией.

13 декабря в палате общин состоялось голосование по вопросу о переговорах в Ньюпорте, имевших цель заключение соглашения с королем, на котором они были названы «крайне постыдными и губительными для мира в королевстве». Два дня спустя Совет офицеров проголосовал за то, чтобы король был перевезен в Винзор «с целью его скорейшего предания суду» в соответствии с их Ремонстрацией от 20 ноября. Они назначили небольшую комиссию, которая должна была решить, как проводить такой суд, и поручили полковнику Харрисону привезти короля из замка Херст. На этом заседании присутствовал Айртон, Ферфакса не было, а председательствовал Кромвель.

Глава 3
Гранды, пресвитерианцы и левеллеры
1648

«Английский народ – здравомыслящие люди, хотя в настоящее время они сошли с ума», – написал король Карл своему сыну из Ньюпорта. Люди были не настолько ослеплены, чтобы быть неспособными высмеивать свое нынешнее положение. Одной из наиболее популярных баллад в Лондоне того времени была серия плохо написанных стишков, в которых высмеивались мажоритарный принцип, противоречивые притязания фракций и слухи о судьбе короля:

 
Теперь благодаря низам
Мы сделали свое дело.
Митра свалилась, а также корона,
А вместе с ними и сам венценосный…
Нет теперь ни епископа, ни короля,
Ни пэра, лишь название или видимость.
Приходите, клоуны, и мальчики, и неуклюжие подростки,
Приходите, женщины всех сословий.
Растягивайте свои глотки, отдавайте свои голоса
За анархию…
Мы сильны основными религиями,
Так выбирайте, и голос большинства
Понесет ваш выбор, правильный или нет:
Пусть будет король Карл, говорит Джордж,
Нет, мы за его сына, говорит Хью,
Нет, тогда пусть не будет никого, бормочет Джоан,
Нет, мы все будем королями, говорит Прю.
 

Но баллады и веселье шли на спад не просто из-за победы пуритан. Иностранец, возвратившийся в Англию после гражданских войн, обнаружил, что люди, которых он помнил дружелюбными и добродушными, стали «подавленными, язвительными и словно заколдованными». У них была причина стать мрачными. У них не было стабильного правительства на протяжении шести лет; налогообложение для оплаты войны было введено парламентом в 1643 г. на широкой основе и с той поры действовало. Ненавистный акцизный сбор, налог на покупки привели к росту цен на самые необходимые товары, в то время как каждое домохозяйство в стране должно было вносить так называемый «еженедельный налог» на покрытие текущих военных расходов. Приверженцы короля от самых высокопоставленных до почти самых простых людей должны были платить штрафы, которые рассчитывались довольно произвольно с учетом их ресурсов и той степени активности, с которой они участвовали в военных действиях. Сетования дворян и их жен, которые оказались в долгах и испытывали трудности по этой причине, звучали громче всех, но страдали сильнее всего люди менее высокого социального статуса – йомены-фермеры или мелкие торговцы, которые могли оказаться доведенными до крайней нужды из-за своей лояльности или неосторожности. Некоторые победители слишком явно зарабатывали на войне деньги, но менее имущим было ничуть не лучше, чем роялистам. Военнослужащие не получавшей жалованья армии крайне возмущались, что им приходится расквартировываться в случайных помещениях и тем самым притеснять тех самых людей, свободы которых они должны были защищать. Солдаты, потерявшие руку или ногу, а также вдовы и дети убитых просили милостыню на улицах или толпились у дверей парламента. Если кто-то из этих несчастных и не был тем, за кого себя выдавал, все равно количество нищих сильно увеличилось, как и количество грабежей и всех других знакомых признаков длительного периода отсутствия порядка.

Торговля и промышленность находились в упадке. Торговля шерстью прекратилась, потому что на протяжении нескольких лет королевская армия удерживала ключевые позиции, которые отрезали Лондон от пастбищ и продавцов тканей в Котсуолдсе и Беркшире. Текстильная промышленность Уэст-Рединга была разрушена в результате военных действий на начальном этапе войны. Северные рудники были повреждены наводнением, и экспорт угля из Ньюкасла, оплота роялистов, уже два года как был задушен парламентской блокадой. Флот, выполнявший свой долг и не допускавший иностранную помощь к королю, оказался недостаточно готовым защищать английское торговое судоходство – особенно лондонские торговые суда – от ирландских и фламандских пиратов, действовавших иногда под королевским флагом.

Три неурожая подряд стали повсеместным бедствием, и цена на пшеницу, ячмень и овес поднялась до наивысшей отметки за все столетие. Конец весны, с начала мая, все лето 1648 г. и до середины сентября было катастрофически влажно, что прибавило тревоги из-за наводнений, а возобновление военных действий угрожало урожаю и скоту уничтожением.

Настроение в Лондоне к зиме 1648 г. можно было назвать стоически угрюмым и возмущенным, и насколько можно было обобщать и переносить эту оценку на весь народ, то оно преобладало по всей стране. После своего второго разгрома роялисты лишились лидера и надежды. Это негативное отношение объясняет события последующих восьми недель. Любого, читавшего памфлеты, газеты или письма, написанные приверженцами короля в этот период, не может не поразить расхождение между силой выраженных эмоций и слабостью, с которой они переводились – или, скорее, не переводились – в действия. В эту критическую зиму лишь армейские военачальники и время от времени левеллеры обладали необходимой решимостью выполнять свои опасные планы. Да, они обладали для этого физической силой. Это ко многому могло привести. Без сомнения, их военная сила всегда обеспечила бы им конечный успех. Это не объясняет, почему не было сделано ни одной попытки, какой бы авантюрной, какой бы тщетной она ни была, перечеркнуть их планы. Часто говорили, что большинство английского народа не желало казни короля. Также следует помнить, что большинство английского народа, хотело оно или нет, было готово принять ее. Люди были потрясены ею; в частных разговорах и даже на людях ее отказывались признать. Но с момента вывоза Карла из Ньюпорта и до его смерти на эшафоте ни один из подданных короля не рискнул своей жизнью, чтобы спасти его.

Люди не были равнодушны. Напротив, они с жадностью ожидали новостей и в целом были хорошо снабжены информацией и пропагандировались. В годы своей власти король Карл запретил ввоз в Англию информационных листков, которые начали свое хождение за границей, особенно в Нидерландах. Производство подобных листовок дома, естественно, было запрещено. Но после краха королевской власти, учитывая потребность народа в новостях, возбуждаемую гражданской войной, еженедельные газеты вскоре стали привычной частью повседневной жизни. Они выпускались на свой страх и риск в большинстве случаев совместно издателями и печатниками, продавались за пенни и жестоко конкурировали друг с другом. Многие из них выходили недолго, так как издатели и печатники теряли к ним интерес, их вытесняли более удачливые соперники, или у них возникали проблемы с правительством, так как парламент вскоре начал замечать опасность, исходившую от неограниченного распространения новостей.

В конце 1648 г. существовали шесть регулярных, довольно крепко стоявших на ногах газет, разрешенных правительственными цензорами. Наименее популярное издание имело тираж около 1000 экземпляров, а самые успешные – вдвое или втрое больше. Все они были еженедельными, но так как каждая газета выходила в свой день, то лондонцы могли купить газету в любой день рабочей недели. И хотя Лондон был тем центром, где они все печатались (во время войны король издавал свою официальную газету в Оксфорде), страна не была обделена новостями. Тележки носильщиков, нагруженные тюками, товарами и письмами, регулярно отбывавшие из Лондона во все уголки страны, теперь везли также и упаковки газет, которые покупали, потом ими делились, передавали дальше, их читали вслух в отелях и пивных, в гостиных фермерских домов и особняков, а иногда и с кафедр проповедников по всей стране. К 1648 г. новости достигали даже самых отдаленных уголков Англии с регулярностью, не известной предыдущим поколениям. Захват армией короля, суд над ним и его смерть отслеживались во всех подробностях неделя за неделей почти всеми его грамотными подданными и многими неграмотными, когда пачки газет прибывали из Лондона.

Самой широко читаемой газетой того времени, по-видимому, была A Perfect Diurnall («Отличный журнал»), выходившая каждый понедельник, редактором и автором статей которой был Сэмюэль Пек, «лысый сквалыга… высокий тип с ястребиным носом, худощавым лицом и длинными ногами бродяги, который не был постоянным ни в чем, кроме таскания по бабам, вранья и пьянства» – такое описание дал ему конкурент-журналист, и потому оно может быть необъективно. Какими бы ни были личные недостатки Пека, он был талантливым репортером, а его газета всегда была полна новостями, информативна и практически лишена намеренных неточностей.

Другими газетами, пользовавшимися постоянным спросом, были Moderate Intelligencer («Умеренный информатор») под редакцией Джона Диллингема и Kingdom’s Weekly Intelligencer («Еженедельный информатор королевства») под редакцией Ричарда Коллинза; обе они в надвигающемся кризисе демонстрировали осторожный уклон в пользу короля. Менее яркой и эффективной была газета Perfect Weekly Account («Идеальный еженедельный отчет») под редакцией Даниэля Бордера. Жестко критиковала короля газета под редакцией его ярого противника Генри Уокера Perfect Occurrences («Истинные события»). Уокер был памфлетистом с эксцентричными раскольническими взглядами с самого начала противостояния и выделился накануне войны тем, что запрыгнул на карету короля и просунул в ее окно оскорбительную листовку. Он получил кембриджский диплом, претендовал на ученость и в то время развлекал своих читателей, каждую неделю публикуя имя какого-нибудь заметного общественного деятеля, записанное буквами еврейского алфавита с подходящей расшифровкой его значения на иврите.

Старшим цензором, назначенным в первый период политического доминирования армии в 1647 г., был Гилберт Мэббот. Этот сын ноттингемского сапожника стал секретарем Ферфакса, и его симпатии, как и симпатии многих умных мелких торговцев, были на стороне Джона Лилберна и левеллеров. Вскоре после того, как Мэббот стал цензором, он попытался закрыть Moderate Intelligencer Диллингема на основании неосторожной роялистской шутки в адрес парламента. По-видимому, его план состоял в том, чтобы устранить Диллингема, а затем прибрать к рукам это живое и хорошо зарекомендовавшее себя издание. Но Диллингем сумел отстоять право на владение своей собственной газетой. Однако Мэббот отвоевал половину ее названия и с лета 1648 г. стал издавать еженедельную газету The Moderate («Умеренная»).

The Moderate – гораздо более интересный новостной листок в этот переломный период. В положении цензора Мэббот мог выражать свои взгляды без страха попасть под запрет и таким образом представлять новости с комментариями, которые выражали четкую политику. The Moderate выражала надежды и опасения левеллеров и много внимания уделяла их петициям и манифестам. Эта газета не уважала людей, и Мэббот пошел дальше, чем любой другой редактор, публикуя непристойные слухи о короле. The Moderate постоянно намекала на то, что на острове Уайт присутствовала некая «черная девица», которая скрашивала королю одиночество. Но если оставить эту оскорбительную клевету в стороне, Мэббот, находясь в центре событий, использовал свое положение, чтобы раздобыть много интересных новостей, которые излагал довольно толково, и через тесно сплоченную партию левеллеров активно распространял свою газету, с чем не могли состязаться его конкуренты. Агенты-левеллеры заботились, чтобы его газета имела более широкий охват читателей, чем любая другая, в рядах армии. Если ее распространение и было в то время более специализированным, чем распространение «Отличного журнала» Пека, то, по-видимому, почти во всем объеме.

Помимо лицензированной прессы, с трудом и нерегулярно выходили три газеты роялистов – Mercurius Melancolicus, Mercurius Elencticus и неукротимая Mercurius Pragmaticus, фамильярно прозванная Prag. Их редакторов хорошо знали в лицо шпионы и информаторы в Лондоне, равно как и вся стая правительственных «кровожадных гончих», назначенных парламентом за 18 пенсов в день следить за запрещенными памфлетистами. Тем не менее они умудрялись избегать ареста и скрываться в глухих переулках и дружеских тавернах иногда неделями и печатать свои листки на небольших переносных печатных прессах, которые можно было легко спрятать. Они даже уговаривали разъездных торговцев продавать их, хотя наказанием для любого мужчины или женщины, пойманных за этим занятием, была порка кнутом как обычного мошенника. Джордж Уортон, который объединил астрологию с редактированием Mercurius Elencticus, часть осени провел в тюрьме. Название (и доходы, уж какие там они были) Mercurius Elencticus, видимо, было пиратским образом заимствовано и растиражировано, по крайней мере, тремя редакторами, одним из которых был Мартин Паркер, ветеран и популярный автор баллад. Самой эффективной из бюллетеней роялистов была Pragmaticus, которую довольно регулярно выпускал Марчамонт Недхем. В своей жизни он побывал и школьным учителем, и врачом, но свое призвание нашел на войне в качестве едкого сатирика, комментирующего текущие события.

В целом, эти новостные листки «сопротивления» едва ли оправдывали риск, связанный с их изданием и продажей. В них мало что содержалось, кроме оскорблений в адрес армии и парламента, сплетен об их руководителях и временами недостоверной информации о победах роялистов на море или планируемой помощи от зарубежных монархов. Pragmaticus была исключением; Недхем не отставал в брани, к чему у него был настоящий талант, развившийся во время войны, когда он издавал один из ведущих парламентских новостных листков и насмехался над роялистами. В отличие от своих коллег, редакторов-роялистов, у него имелись ценные источники информации, находящиеся в гуще событий, оставшиеся, возможно, со времен его парламентского прошлого. Его описания парламентских дебатов, хоть и насмешливые, но исчерпывающие и основаны на хорошей информации.

Судьба короля была главной темой обсуждения среди его подданных. Немногие из них, несмотря на постоянную угрозу армии, соблюдали хотя бы элементарные меры предосторожности по части выражения своих взглядов на людях. Политические и религиозные точки зрения распространялись со смелым безразличием к последствиям: не то чтобы последствия могли быть серьезными. Нелегальные новостные листки периодически публиковали довольно неубедительные байки о солдатах, которые притесняли жителей Лондона, выражавших роялистские взгляды, но в период такой неопределенности правительство (каким бы оно ни было) вряд ли стало бы преследовать кого-то, кроме самых упорных и опасных критиков. Осуждение политиков, высказывавших свою критику в пивных и у каминов, не стоило их внимания, хотя иногда провокационное поведение могло привести к драке. Например, лорд Мидлсекс, обедая с группой роялистов в Сити в таверне «Белая лошадь», выказал свое отношение к некоторым солдатам на улице тем, что вылил им на голову содержимое ночного горшка. Неудивительно, что возникла потасовка, в которой роялисты, будучи в сильном меньшинстве, потерпели поражение, а некоторые даже на ночь были арестованы. Но развития это происшествие не получило.

Другой случай произошел с графом Нортгемптоном, который был предан королю. Как-то он встретил на узкой улочке на окраине Лондона сэра Уильяма Бреретона, своего давнего врага. Вражда возникла несколько лет назад, когда Бреретон после сражения отказался отдать тело отца Нортгемптона для захоронения. За такое нерыцарское поведение семья так и не простила его. Нортгемптон немедленно вытащил свою шпагу и бросил ему вызов. Бреретон отказался драться, но, прежде чем он успел недостойно скрыться, Нортгемптон нанес ему несколько сильных ударов по голове и плечам. За такой акт агрессии парламент пригрозил Нортгемптону лишением права на помилование, правда, эта угроза не была выполнена.

Но не от разбитых роялистов армия претерпела самые большие неприятности. Когда она захватила власть в стране и привела все в движение для организации суда над королем, противодействие, которого она боялась больше всего, исходило от пресвитерианцев, которых она изгнала из парламента, но не заставила замолчать, и от левеллеров, чьи требования радикальных перемен в правительстве она так и не приняла.

Действенная сила пресвитерианцев была сломлена чисткой в парламенте. Армия отпустила на свободу менее значимых членов их фракции, но весьма предусмотрительно держала в тюрьме более влиятельных лиц. Трое из них были видными фигурами – сэр Уильям Уоллер, Эдвард Мэсси и Роберт Браун. Уоллер был одним из ведущих полководцев армии парламента в первые годы войны. Мэсси – молодой человек, известный тем, что защищал Глостера от короля в 1643 г. и попытался организовать новую пресвитерианскую армию в противовес армии парламента. В этом ему помогал Браун, видный горожанин и шериф Лондона, который во время войны несколько месяцев командовал войсками в центральной части Англии. Теперь, когда эта троица оказалась под стражей, можно было не опасаться, что пресвитерианцы соберут конкурирующую армию.

Более шумными, но в целом менее опасными были двое яростных полемистов пресвитерианской партии – Уильям Принн и Клемент Уокер; оба были исключены из парламента во время чистки. Уокер в своих публикациях вел яростную атаку на Кромвеля и его сторонников под названием «История независимости», но, как только армия захватила власть, из-под его пера стали выходить еще более злобные статьи. Неукротимый пуританин Уильям Принн раскритиковал политику короля в отношении религии и участие королевы в драматическом произведении для театра масок и стал жертвой не менее двух приговоров Звездной палаты во время абсолютистского правления короля. Он лишился ушей, получил клеймо на щеку, был выставлен к позорному столбу, и ему было запрещено заниматься юридической практикой. Когда в 1640 г. парламент начал заседать, он, будучи восстановлен в правах, в течение нескольких лет пользовался за свои страдания популярностью и удовлетворил свою жажду мщения, подвергнув преследованию архиепископа Лауда. Но он был дотошным законником и не потерпел бы посягательств на парламентские привилегии, что когда-то не очень широко практиковалось королем, а теперь этим с большим размахом занималась армия. Он и Уокер – иногда в одиночку, иногда вместе – выступали с протестами против «нынешней парламентской клики», «наймитов Кромвеля», презренного «охвостья» – так назвал его Уокер, – заседающего теперь в Вестминстере.

Тем временем пресвитерианские священники в лондонских церквях с гневом и скорбью читали проповеди о захвате армией власти. Эдмунд Калами в церкви Святой Марии в Олдерманбери собирал большую состоятельную аудиторию – «редко меньше шестидесяти карет» можно было видеть в ожидании в день его еженедельной «лекции». Уильям Дженкин, «афористичный, изящный проповедник», и Корнелиус Берджес, более театральный декламатор и немного демагог, привлекали представителей среднего и нижнего классов общества. Обадия Седжвик в соборе Святого Павла в Ковент-Гардене рассказывал своим состоятельным прихожанам о злодеяниях армии; они уже были прекрасно осведомлены о них, так как аркада их прекрасной пьяццы была превращена в импровизированную конюшню, где солдаты привязывали «своих коней к дверям домов знатных людей, рыцарей и джентльменов». Томас Уотсон с еще большей смелостью прочитал проповедь перед остатками палаты общин в церкви Святой Маргариты в Вестминстере, в которой сказал, что они – вообще не парламент. Их негодование, хоть и настоящее, было мягким: они воздержались от своей обычной практики выразить вотум благодарности, но больше ничего не предприняли.

Священники-пресвитерианцы составляли большинство в Лондоне, но было и красноречивое меньшинство проповедников-индепендентов, которые превозносили армию как орудие Божьего суда. Много любопытных лондонцев толпились во дворе Уайтхолла, чтобы услышать знаменитого армейского капеллана Хью Питера, читающего проповедь войскам на открытом воздухе. Он был хорошо известен своим живым, народным стилем речи и выразительными жестами. И солдаты не оставались разочарованными. Они внимательно слушали, когда Питер заявлял, что королевство – их мать и находится в серьезной опасности; а парламент – ее дурной старший сын, который запер ее и спрятал ключ, чтобы армия, как младший ее сын, не нашла другого способа спасти ее, кроме как выломать дверь. В заключение он уверял, что главнокомандующий или любой другой офицер охотно ответят на любые волнующие их вопросы.