Текст книги "Навеки моя"
![](/books_files/covers/thumbs_240/naveki-moya-328.jpg)
Автор книги: Шарлин Рэддон
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– А цветы там есть?
– Только те, что цветут сами по себе. Хестер считает, что неразумно тратить время на то, что нельзя съесть.
– А есть там деревья? Он хмыкнул:
– Их просто море, они покрывают почти весь мыс ели, в основном. Но есть и бузина, ольха.
Лицо Эри просветлело:
– Как чудесно. А есть в лесу дикие животные? Или птицы?
– Олени, дикие кабаны, кролики, опоссумы, даже медведь или лось иногда попадаются. Дальше, по направлению к Иетартс-Бэй, встречаются дикие буйволы, низкорослые красные безрогие коровы, которые появились здесь после того, как много лет назад на мысе Лукаут потерпел кораблекрушение испанский корабль. И великое множество птиц, – добавил он.
– О, я не могу дождаться, чтобы все это увидеть.
Улыбка Бартоломью угасла. Он занялся переворачиванием ветчины и постарался не думать о том, как его страшит возвращение домой. Хестер будет наблюдать за ним, как изголодавшийся хищник. Едва ли он осмелится заговорить с Эрией. А мысль о том, что Эри будет жить с Причардом, спать с ним… У Бартоломью задрожали руки, и кусок ветчины упал на пол. Он подхватил его, прополоскал под колонкой и бросил обратно на сковородку. Горячий жир зашипел, в разные стороны полетели брызги.
Эри положила свою руку ему на плечо:
– Да вы дрожите! Я вас расстроила? Бартоломью изобразил на губах подобие улыбки:
– Нет, я просто отвлекся, прикидывая, сколько времени уйдет на ремонт дороги. Это нелегкое дело, и для того чтобы хотя бы начать, придется ждать, пока не прекратится дождь.
Она убрала руку и помешала бобы:
– Кто будет ее ремонтировать?
Какое-то мгновение Бартоломью не отвечал. В обычных условиях он бы отправился к переправе сам и посмотрел бы, что можно сделать, хотя он знал, что в городе уже должны знать о несчастье и планировать ремонт. Но сейчас покинуть домик было последним, что ему хотелось бы сделать. Во всяком случае, сейчас этот уголок мира принадлежит только ему и Эри.
Ее запах проник к нему в ноздри, и внутри него снова возникло напряжение. Ему отчаянно захотелось ощутить прикосновение ее кожи, попробовать на вкус эти прекрасные губы. Вероятно, было бы лучше, если бы дождь прекратился прямо сейчас, чтобы они могли выбраться отсюда как можно быстрее. В противном случае он не был уверен, что ему удастся долго сдерживать свои желания. Черные, чудовищные желания, с которыми ему приходилось бороться в течение многих лет, но которые еще никогда не достигали такой силы, как сейчас.
Следующие два дня прошли по распорядку, установленному в первый день. Бартоломью рано вставал, разводил огонь и занимался скотом. Эри в его отсутствие принимала ванну, а потом готовила завтрак. Послеобеденное время обычно проходило в беседах – иногда они спорили, обсуждая тот или иной вопрос философии Платона или Сократа или достоинства сонетов Спенсера в сравнении с сонетами Шекспира.
Сегодняшний вечер не был исключением.
– Вы читали Эмили Дикинсон? – Эри сидела на полу перед камином, ее головка находилась рядом с коленом Бартоломью, а он расположился в кресле-качалке Оливии Апхем, скрестив свои длинные ноги.
Он покачал головой:
– Я слышал о ней, но еще не сталкивался с ее произведениями.
– О, она вам понравится, Бартоломью. Она чудесно пишет, так живо и необычно. У меня есть томик ее стихов в корзинке, которая осталась в повозке. Когда я принесу корзинку, я прочитаю вам кое-какие мои любимые стихи.
– С нетерпением буду ждать этого момента.
Не отдавая себе отчета в том, что делает, он запустил пальцы в ее волосы. Сегодня после обеда дождь на некоторое время прекратился, и они воспользовались затишьем, чтобы выбраться на свежий воздух. Завязки ее капюшона зацепились за узел, в который были собраны ее волосы, так что они рассыпались по плечам, когда по возвращении с прогулки она снимала дождевик. Он подумал, что она не стала подбирать волосы, потому что подходила пора ложиться спать. Какой бы ни была причина, сейчас они стекали роскошной массой с ее плеч, и он не мог их не коснуться. Он поднес одну прядку к лицу – она пахла весенним дождем и ландышем. Она взглянула на него с застенчивой улыбкой.
– Ваши волосы как шелк, – сказал Бартоломью своим наполовину ворчливым, наполовину ласкающим тоном. – Густые, мягкие, настоящий шелк.
Ресницы, такие же густые, как волосы, прикрыли ее голубые глаза, но она не двигалась и не возражала.
– Они напоминают мне волосы моей матери, – продолжал он. – Обычно в последние годы ее жизни я расчесывал их, когда она сама уже не могла этого делать. Мне кажется, ей это нравилось.
Ресницы приподнялись, и его обожгло двумя лучами пронзительно-голубого света.
– Она долго болела? – спросила Эри.
– Много лет. Апоплексический удар. Сначала пострадала, в основном, ее память. Иногда наступал временный паралич. В конце она больше не узнавала меня, она вообще не узнавала никого.
– И вы заботились о ней?
– К тому времени только я и остался. Не считая папы, – он рассыпал волосы Эри у себя на коленях, они укрыли его колени, как шалью, а он снова и снова запускал в них пальцы.
– Когда я расчесывал ей волосы, она успокаивалась. Они были таким же длинными, как ваши, только темнее, с белой прядью, которая шла от виска до самых кончиков. Она всегда просила меня заплести ей косу на ночь. Мне нравилось это, – чтобы поднять настроение себе и ей, он наклонился вперед и одарил Эри дразнящей улыбкой:
– Не хотите ли вы, чтобы я заплел вам косу?
Она наклонила голову застенчивым движением, отчасти кокетливым, но при этом преисполненным очарования:
– Разве я выгляжу неспособной самостоятельно позаботиться о своих волосах?
– Да, – сказал он с усмешкой. – Вы похожи на лесную нимфу, беспомощную и обреченную, нимфу, которой нужен хранитель.
Ее волосы чувственно заскользили по его коленям, когда она отняла их. Ее взгляд было трудно прочесть из-за полуопущенных ресниц, на губах блуждала плутовская улыбка, выдававшая ее игривую натуру:
– Но вы – хранитель маяка, а не хранитель нимфы.
– Откуда вы знаете? – Бартоломью схватил ее за кончики волос и легонько потянул их к себе. – Возвращайтесь сюда, и я покажу, каким хорошим хранителем я могу быть для вас.
Ее смех окатил его свежестью и мягкостью орегонского дождя, мелодичного, как трели белоголового воробья.
– Нет, – сказала она. – Я не уверена, что доверяю вам.
– Вы боитесь, что я могу вас пощекотать или что-нибудь в этом роде?
– О нет. Я бы не позволила вам щекотать меня.
– И как же вы собираетесь остановить меня?
Он кинулся на нее, и оба упали на толстую волчью шкуру, лежащую на полу, перекатываясь и хихикая, когда он щекотал ее. Она шлепала по большим рукам, которые, казалось, одновременно гуляют по ее спине, талии, добираются до подмышек.
– Это нечестно, – выдохнула она. – Прекратите!
– Э нет, вы моя нимфа и должны подчиняться моей воле.
– Никогда!
Она снова перекатилась, чтобы увернуться от пальцев, щекотавших ее под мышками, и неожиданно в руке Бартоломью оказалась ее мягкая, круглая грудь.
Эри замерла, окаменев.
У Бартоломью перехватило дыхание. Его улыбка исчезла.
Эри молча смотрела на него, широко раскрыв глаза от неожиданности, ее губы были влажными и полуоткрытыми – на расстоянии нескольких жалких дюймов! Ниточка пульса у нее под ключицей билась в сумасшедшем ритме взмахов крыльев колибри, и он понял с внезапной и необъяснимой ясностью, что она так же жаждет поцелуя, как и он. Исполненный дикого возбуждения, напряженно осознавая, что вот-вот потеряет контроль над собой, он приблизил свои губы к ее губам.
Поцелуй получился воздушным, они едва коснулись друг друга губами, пробуя их на вкус и прислушиваясь к своим ощущениям. Он откинул голову, чтобы посмотреть на нее, и увидел, что у нее закрыты глаза. Так и не открыв их, она приподняла лицо, как будто приглашая его быть смелее.
Бартоломью застонал и сдался.
Ее губы затрепетали, встретив его. Он наклонил голову, чтобы поцелуй получился полным и настоящим. Запах ландыша и еще более пьянящий аромат женщины ударил ему в голову. Вкус ее губ был таким же сладким и свежим, как экзотический плод, сорванный прямо с ветки. Плод страсти, спелый и мягкий. Он испытывал экстаз. Его рука, сжимающая ее грудь, потяжелела. Негромкие хрипловатые звуки, которые вырывались у нее, только разжигали пламя его страсти. Он провел языком по соблазнительному рисунку ее губ, нашел и исследовал эту очаровательную родинку, видение которой преследовало его с того момента, когда он впервые ее увидел. Он заставил ее шире раскрыть губы и проник своим языком вовнутрь. Она едва не задохнулась от такого вторжения и попыталась отодвинуться, но он крепко держал ее.
– Открой их для меня, сладкая нимфа, – прошептал он, прижавшись к ее губам. – Дай мне попробовать тебя.
Дрожь прошла по ее телу, когда она подчинилась его требовательному языку. Он провел языком по шелковистой внутренней поверхности каждой губы и перешел к зубам, любовно обхаживая искривленный зубик, который буквально свел его с ума. Он простонал:
– Эри, Эри, если я не возьму тебя сейчас, я умру.
Ее ответ был произнесен низким и дрожащим голосом:
– Что вы имеете в виду… взять меня?
Бартоломью оторопело уставился на ее раскрасневшееся лицо. Он забыл, какой невинной она была, забыл о своей жене, забыл обо всем, кроме своей слепой, отчаянной потребности в ней.
– Господи Боже, – пробормотал он. – Что я наделал?
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
– Бартоломью? – Эри потянулась к нему. Ее кожу покалывало иголочками от волны холодного воздуха, хлынувшей на нее после того, как он отпрянул от нее и поднялся на ноги.
– Простите меня, этого никогда не должно было произойти, – пошатываясь, как будто от боли, он направился к двери и снял с крючка свою куртку:
– Ложитесь спать и забудьте об этом.
– Я не хочу забывать, я хочу понять, – Эри медленно выпрямила свое отравленное страстью тело и попыталась избавиться от чувства смущения. – Вы сказали, что если не возьмете меня, вы умрете. И после это вы вскакиваете и уходите? О чем вы говорили?
– Ложитесь спать, Эри, – его голос прозвучал хрипло. Он натянул дождевик поверх куртки и накинул капюшон на свои взъерошенные волосы. – Забудьте о том, что здесь произошло.
Она встала и шагнула к нему, протянув обе руки:
– Как я могу, когда я даже не представляю, что именно должна забыть?
Дверь захлопнулась за ним.
– О… о, черт! – Эри топнула ногой и резко повернулась к камину, обхватив себя руками, чтобы согреться – от открытой па мгновение двери потянуло холодом.
Ничего не видя перед собой от гнева и досады, Бартоломью слепо и безо всякой цели вышагивал сквозь дождь и грязь. Что на него нашло? Еще несколько минут, и он бы взял ее. Он бы лишил ее невинности и тем самым совершил бы измену. Не только по отношению к Хестер, а измену всему, что его окружало, в том числе и по отношению к Причарду. Он – мерзавец, гнусный ублюдок, самый аморальный распутник, какого только можно представить.
Хестер знала это – с самого начала. Все эти годы, пока с похотью в глазах и проклятием в душе он следил за ней, ходившей по пропахшему настойкой опия отцовскому дому, она знала это. И использовала это против него. Затем, в один проклятый день, когда он поддался своей потребности в ней и сделал ее своей женой, она выставила его из своей комнаты. Она смеялась из-за двери до тех пор, пока он не ворвался вовнутрь, не сорвал халат с ее тела и почти изнасиловал ее.
С тех пор он не дотрагивался до нее. В течение нескольких лет она издевалась и насмехалась над ним каждую минуту. Ее жалобам не было конца. Дом, в который он ее привел, был недостаточно шикарен, обстановка – недостаточно богатой, ее место в обществе – в качестве его жены – слишком скромным. Осознавая, что потребности плоти время от времени низводили его до того, что он подумывал войти в ее комнату и закончить то, что начал той ночью, Бартоломью чувствовал стыд.
А теперь, да простят его небеса, его отвратительное распутство, едва не погубило невинную девушку. Бартоломью вряд ли мог быть себе еще более противен, даже если бы на самом деле совершил этот грязный поступок.
И все равно он желал Эри.
Дом Апхемов был погружен в темноту, когда он наконец возвратился, полузамерзший и измученный. Он осторожно приоткрыл тяжелую дверь. На столе, прикрученная для экономии топлива слабо светилась лампа – Эри оставила ее для него, но самой девушки нигде не было видно. Вздохнув с облегчением, он тихонько прикрыл дверь и снял верхнюю одежду, одним глазом посматривая на чердак, опасаясь, что она услышит его и сойдет вниз. Он долго сидел, скорчившись, перед камином, пока пальцы на ногах и руках не перестало покалывать, а его тело не перестала сотрясать дрожь.
Позже, подоткнув под себя теплые стеганые одеяла, лежа на большой пуховой перине, он уставился в темноту, представляя себе, каково это – чувствовать, как ее маленькое тело прижимается к нему, ее головка у него на плече и ее дыхание теплом обдает его обнаженную кожу.
С глухим стоном, увидев, что его тело слишком живо реагирует на воображаемое видение, он перекатился на спину и попытался забыться сном. Но даже там она преследовала его, танцуя в полуночной дымке на расстоянии вытянутой руки, одетая только в прозрачные одежды, которые развевались, как призрачные обрывки тумана над поверхностью моря.
На следующее утро, хотя Бартоломью и чувствовал себя усталым и безразличным, захватив с собой ружье, он все-таки выскользнул из дому до того, как Эри проснулась. Ночью дождь прекратился. К тому времени, когда, воспользовавшись упряжью Джона, Бартоломью оседлал Подснежника и доехал до главной дороги, предрассветное небо начало проясняться. Он ехал медленно, просто чтобы занять себя чем-нибудь и держаться подальше от домика. Один раз он выстрелил в оленя, стоявшего на краю луга. Охота не входила в число его талантов; пуля прошла в добрых шести дюймах над спиной животного. Олень подпрыгнул, почти мгновенно развернулся и исчез в кустах.
Крутая извилистая дорога была именно в том состоянии, в котором он и ожидал ее найти. Насыщенная влагой земля во многих местах сползла, обнажив иззубренную скальную породу. Кое-где наплывы грязи и валуны почти перегораживали дорогу. Он обогнул груду булыжников, радуясь тому, что ему не надо провозить повозку через все эти препятствия, включая то, которое вынудило его бросить все в самом начале. Когда он обогнул последний поворот и увидел ожидающую его повозку, увидел именно там, где ее оставил, его охватило чувство облегчения.
Вовсе не люди волновали его – на Траск-Толл-Роуд никогда не слышали о грабежах. Но валун или оползень могли с легкость сбросить повозку в реку, протекавшую в тридцати пяти футах внизу. Ему повезло – у колес его повозки лежало лишь несколько камней. Верхушка молодого деревца, вывороченного из земли бурей, лежала поперек брезента, прикрывающего ее.
Спешившись и привязав вожжи, он оттащил деревце в сторону и откинул брезент, чтобы оценить ущерб. Удовлетворенный тем, что ничего не пострадало, он вновь прикрепил чехол, а затем прошел за повозку к пропасти, зияющей на том месте, где когда-то был мост. Уровень воды в Саут-Форк был выше, чем когда-либо на его памяти, и вода буквально кипела. Несколько балок старого моста прибило к берегу, но большую часть просто унесло водой.
Он внимательно осмотрел склон горы над дорогой. По почти отвесному откосу будет трудно взобраться пешком и вовсе уж невозможно сделать это верхом на лошади. При попытке обогнуть холм в этих горах можно было потратить несколько дней, кроме того, существовала большая опасность заблудиться. Ему ничего не оставалось, кроме как вернуться к дому Джона и ждать, пока не прекратится дождь и рабочие не восстановят мост.
Без сомнения, Джон будет среди первых, кто пройдет по новому мосту – он, наверняка, беспокоится о своих домашних животных. Бартоломью вскочил в седло и поскакал обратно к дому.
В камине горел огонь, а на припечке стоял горячий кофе, но Эри не было. Чувство одиночества показалось ему пронзительным, как никогда. Он оставил в доме тушку кролика, которого он подстрелил на обратном пути, схватил холодное печенье с тарелки на столе и снова вышел наружу.
– Эри! Эри, где вы?
Казалось, тишина издевается над ним. Холодок пробежал у него по спине. Неужели с ней что-то случилось?
Его длинные, быстрые шаги поглощали расстояние, он осмотрел сначала уборную, а потом курятник. Он уже собирался распахнуть настежь дверь сарая, когда услышал нежный, чуточку хрипловатый женский смех. Смеялась Эри.
На мгновение Бартоломью замер, загипнотизированный звуком и неожиданным уколом ревности. С кем, черт возьми, она там смеялась? Пульс его бился неровно, кровь уже знакомо закипала, как всякий раз, когда она оказывалась поблизости; он распахнул дверь и шагнул внутрь.
– Ну, разве тебе не нравится здесь? – Эри тихо напевала где-то в глубине неосвещенного сарая.
Бартоломью подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и увидел ее.
С волосами, уложенными в свободный большой узел так, что они вились вокруг ее лица, Эри лежала навзничь на сене. Ее ноги были задраны под юбкой в не совсем приличной позе, которая позволяла видеть изящно очерченные лодыжки под сапогами маленького Джона. Высоко над головой с вытянутых рук свисал котенок, он жалобно мяукал. Захваченный открывшимся зрелищем, Бартоломью смотрел, как она опустила котенка ниже и прижала его шелковистую головку к подбородку. Ему казалось, что он слышит, как мурлычет котенок, что это он ощущает шелковистую кожу Эри на своем лице.
Желание броситься на сено рядом с ней, завалить ее котятами так, чтобы она была слишком занята возней с ними, чтобы сопротивляться его ласке, подхватило и перенесло его на три шага вперед, потом он стиснул кулаки, сжал зубы и пошел своей обычной походкой. Но с каждым шагом, приближавшим его к ней, его решительность сдерживать свою безудержную тягу к ней и намерение положить конец растущей интимности между ними ослабевала. Сухая веточка хрустнула у него под ногой. Эри оглянулась и увидела его.
– Бартоломью? – она села, прижимая котенка к груди. – Где вы были весь день? Я начала беспокоиться, когда вы не вернулись домой к обеду.
Он усмехнулся уголком своего чувственного рта:
– Да, я вижу, как вы беспокоились.
Поцеловав котенка в розовый носик, она сказала:
– Я должна была чем-нибудь заняться, чтобы не сойти с ума, ожидая вас, – пушистый комочек выбрался у нее из подола, вскарабкался ей на плечо и, покачиваясь, старался удержаться там, пока она грациозно поднималась, улыбаясь своей колдовской улыбкой.
Она скучала по нему; он видел это по ее глазам. Она беспокоилась о нем. Неожиданно в темный, затхлый сарай ворвалась весна, наполнив его – и Бартоломью – бодрящим светом. Ему захотелось мчаться с ней по лесу, взбираться на деревья, охотиться на лягушек, делать всякие глупости. Он снова чувствовал себя семнадцатилетним, полным энергии и пылко влюбленным.
– Поехали на разведку вместе, – сказал он, вытаскивая соломинку из ее волос.
Как пылинки в солнечных лучах, ее смех взлетел к потолку, к толстым балкам перекрытия:
– Вы сошли с ума, там слишком грязно.
– Как хотите. Тогда покормите меня.
Котенок вцепился лапками в веточку, которая выпала из волос Эри. Не отрывая глаз от Бартоломью, она взяла веточку у шалуна. Что-то в его хриплом голосе пробудило в ней внутреннюю дрожь. Она опустила котенка на землю и пошла прочь из сарая, Бартоломью последовал за ней. Дом от уродливого и грязного двора фермы отгораживали пихты Дугласа. Когда они проходили мимо деревьев, Эри, которая при любом удобном случае высматривала птиц, указала ему на маленькую серую птаху, порхающую по нижним ветвям. Головка птички с черным «капюшоном» отличала ее от других обычных воробьев, летающих вокруг.
– Смотрите! – закричала она. – Темноглазая юнко[6]6
Небольшая североамериканская птица
[Закрыть].
Бартоломью улыбнулся:
– Мы называем их орегонскими юнко.
Приподняв брови в знак удивления, она произнесла:
– Они живут не только в Орегоне. У нас в Цинциннати их тоже полно.
– Но только не с черным капюшоном и каштановой мантией, таких у вас нет. Это западная разновидность, «орегонская юнко» – их научное название.
Поперек тропинки, которая вела с дороги мимо дома к сараю и другим подсобным помещениям, ссорились краснокрылые черные дрозды – они не могли уладить «территориальных претензий» на грядку с цветами.
– Они начинают вить гнезда, – сказала Эри.
– Весна.
Казалось, его теплый взгляд проникает в самую ее душу. На мгновение Эри испытала то самое головокружительное пьянящее ощущение, которое охватывает всех женщин с начала времен, когда их призывает избранник. Душа к душе. Сердце к сердцу. Зов, на который она так сильно хотела ответить.
Она проснулась с воспоминаниями о его поцелуе и со страстным желанием испытать его снова. Что он имел в виду, когда сказал, что умрет, если не возьмет ее? Понравился ли ему поцелуй так же, как и ей? Это был ее первый поцелуи, если не считать того мокрого, неуклюжего лобзанья, которым наградил ее Иан на ее двенадцатый день рождения. Но Бартоломью, наверняка, целовал многих женщин, помимо своей жены.
Мысль о Хестер Нун снова вызвала то чувство вины, которое возникло у Эри после бегства Бартоломью прошлой ночью. Она целовала мужа другой женщины, и, что еще хуже, она надеялась, что этот поцелуй повторится. Ее мать отнеслась бы к такому очень серьезно – несмотря на все модные разглагольствования о том, что незамужняя женщина должна знать о физических отношениях между мужчиной и женщиной. Деметрия Скотт научила свою дочь понимать разницу между любовью и плотским грехом. Однако знание о той опасности, которую неизвестный акт представлял для ее бессмертной души, отнюдь не мешало Эри желать Бартоломью.
Эри взглянула вверх и поймала его взгляд – он смотрел на нее с напряженностью хищника, слишком долгое время обходившегося без добычи. В этот момент ей словно открылась истина, большая, чем жизнь, – правильно ли то, что будет, или нет, все, что происходило между ней и Бартоломью Нуном, было предначертано судьбой.
Эри безоговорочно верила в судьбу. Когда ее отец умирал, и она вспомнила о письме адвоката мистера Монтира, в котором излагалось желание его клиента иметь невесту, она поняла, что у судьбы есть еще кое-что в запасе для нее, кое-что, ожидавшее ее в дальнем краю, называемом Орегон. Теперь она знала, что это было.
Казалось, воздух вокруг них звенел и гудел, как разбуженный пчелиный рой, когда они с Бартоломью возвращались домой. Каждый раз, когда он касался ее или подавал ей руку, помогая преодолеть опасное скользкое место, Эри чувствовала, как глубоко в ней вспыхивала искра. Она поймала себя на том, что норовит дотронуться до него при любом случае. Внизу живота у нее начиналось приятное покалывание, а сердце ускоряло свой бег. Отнюдь не новые ощущения; в той или иной степени она испытывала их с самого момента прибытия в Портленд. Само собой, город и весь Орегон были тут ни при чем. Причиной был мужчина, который шел рядом с ней. Бартоломью.
Эри знала немногих мужчин. И ни одного из них достаточно хорошо. Будет ли она испытывать те же ощущения с Причардом Монтиром? Но в глубине души она знала, что не будет. Бартоломью был ее судьбой, и именно ему было предназначено познать ее любовь.
Густые, зловещие облака собирались в небе, превращая сумерки в ночь. Пар серебристыми клубочками вылетал у них изо рта, пока они устало шагали к дому, на крыльце которого развалился Боунз. Температура понизилась. После того как они сняли облепленные грязью сапоги и верхнюю одежду, Бартоломью снова разжег огонь, который в их отсутствие тлел янтарными угольками в камине.
– Святая Сэди! – воскликнула Эри позади него. – Ax, Бартоломью, кто-то оставил здесь это несчастное мертвое создание.
Он повернулся и увидел, что она в ужасе смотрит на окровавленную, освежеванную тушку кролика, которую он оставил в раковине.
– Я подумал, что тушеное кроличье мясо было бы кстати, – весело сказал он.
Эрию передернуло:
– Вы же не думаете, что я… дотронусь до этого?
– Знаете что, – заявил он, посмеиваясь, – я займусь кроликом, а вы приготовите к нему овощной гарнир.
Вскоре аромат тушащихся на медленном огне картошки, моркови, лука и мяса наполнил воздух. Пока они готовились, Эри сидела у стола над раскрытой книгой доктора Чейза, хотя взгляд ее чаще останавливался на спине Бартоломью, смазывавшего упряжь, чем на странице с текстом. Когда еда была готова, она отложила книгу в сторону и пригласила его к столу. Если не считать просьбу передать соль или дежурных замечаний о еде или погоде, они ели в молчании. Он как раз обмакивал в остатки подливы к тушеному мясу кусочек подгоревшего печенья, когда Эри сказала:
– Мы оба сироты.
Бартоломью ожидал услышать что угодно, но только не это:
– Что вы сказали?
Эри встала из-за стола, оставив ужин недоеденным, и опустилась на колени перед камином. Ее волосы были влажными и спутанными. Он смотрел, как она вытаскивает заколки, как ее волосы струятся по плечам до самого пола, когда она опускается на пятки. Эри расчесывала их пальцами, вытаскивая то лист, то сосновую иголку и бросая их в пламя. Огонь в камине подсвечивал ее безукоризненный профиль, придавая ей почти классическую красоту, от которой у Бартоломью захватывало дыхание.
– Вы и я, мы оба сироты, – повторила она.
Он ждал, с удивлением осознавая, что знает ее уже достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что ее слова – какими бы странными или несвязными они ни казались – со временем обретут положенный смысл. Она к чему-то подводила его. Дождь со снегом мягко стучал в окно, это было похоже на барабанный стук пальцев по дереву.
– В Новой Гвинее, – продолжала Эри, как будто меняя тему разговора, – есть птица, которую называют шалаш-ницсй, потому что самец строит для своей подружки гнездо, устанавливая веточки и хворостинки вокруг молодого дерева таким образом, что получается шалашик. Она покрывает пол мхом, затем украшает его разноцветными камешками, радужными крыльями жуков и цветами. Когда прилетает самочка, самец танцует вокруг нее, держа в клюве орхидею, чтобы заманить ее внутрь. Некоторые шалашницы даже раскрашивают стены пучками листьев, обмакивая их в сок ягод.
Он ничего не сказал на это, просто терпеливо ждал. Когда она вновь заговорила, голос ее был низким и задумчивым:
– Я могу рассказать вам сколько угодно таких романтических историй – например, о том, как самец журавля кланяется своей потенциальной партнерше и как он танцует, превращая свои движения в грациозный балет на воде. В конце самец возбуждается настолько, что просто набрасывается на самку. И конечно же, нельзя не сказать о лебедях-трубачах, которые буквально танцуют над водой. Или о больших гребенчатых утках-поганках, которые танцуют с пучками донной травы, свисающими из их клювов. Я даже могу подробно рассказать вам, как птицы совершают акт спаривания.
Она приподняла руки на секунду и уронила их на колени:
– Но у меня нет ни малейшего представления о том, как совершают те же действия человеческие существа.
Комната погрузилась в молчание.
Бартоломью уронил последний кусочек своего печенья на тарелку и проглотил его. Как он и ожидал, все стало на свои места. Его охватило болезненное, выворачивающее внутренности ощущение, на которое он так хотел бы не обращать внимания.
Эри почувствовала, что краска заливает ее щеки, но она, едва дыша, ждала, что он скажет или сделает. Секунды шли одна за другой, шипение и треск огня в камине становились все громче и громче, и наконец она рассердилась. Сжав кулачки, она резко повернулась к нему:
– Почему размножение человека, вещь, столь важная для каждого живого существа, покрыта завесой столь абсурдной таинственности? Или я похожа на идиотку, которой никто никак не решится доверить такие сведения?
Темное лицо Бартоломью покраснело:
– Ну что вы, конечно же, не похожи.
Он вскочил со своего стула так резко, что тот забалансировал на одной ножке, прежде чем опуститься снова на все четыре. Бартоломью наполнил свою чашку кофе, сделал большой глоток и поперхнулся горячей жидкостью. Эри подбежала к нему, чтобы постучать по его спине.
– Ну вот, – сказала она, как будто между ними ничего не произошло. – Теперь с вами все в порядке?
– Да, – он снова закашлялся, – спасибо, со мной все хорошо.
– Нет. Вы шокированы и, вероятно, испуганы, – повернувшись кругом, она направилась к камину. – Размножение человека – это не тот предмет, над которым задумывается хорошо воспитанная женщина, особенно незамужняя. Мы должны делать вид, что такого рода отношений не существует, и падать в обморок при любом намеке на что-либо столь вульгарное, как физиологические функции. Но, будучи женщиной, я остаюсь человеческим существом не в меньшей степени, чем мужчина.
Положив одну руку себе на бедро, а другой рассекая воздух, как ножом, она приблизилась к нему; глаза ее горели, ноздри раздувались:
– Это также не означает, что мы не испытываем тех же потребностей, что и мужчины. А поскольку именно мы вынашиваем детей и терпим боль во время их рождения, совершенно очевидно, что мы имеем право хотя бы на то, чтобы иметь полное представление обо всей этой процедуре до того, как мы ей подвергнемся.
В совершеннейшем затруднении Бартоломью потер сначала шею, а затем подбородок, уже темный от свежей щетины – она появлялась на его лице каждый вечер. В тишине, воцарившейся в комнате после ее тирады, было слышно, как трется о его загрубевшие пальцы щетина. Он взглянул на Эрию, которая по-прежнему гневно смотрела на него, как будто предлагая поспорить с ее утверждениями. Она определенно намеревалась вырвать у него ответ, и Бартоломью не представлял себе, как выпутаться из этого положения. Наконец он прочистил горло и, старательно глядя в сторону, произнес:
– Разве ваша мать не разговаривала с вами на эту тему, когда вы вступили в девичество?
– Моя мама умерла, если вы помните, когда мне было всего тринадцать.
Он вздохнул и уселся на обитый парчой стул, лицом к креслу-качалке у камина:
– А ваш отец?
– На мой семнадцатый день рождения отец сказал мне, что пришло время мне подумать о том, за какого мужчину я хотела бы выйти замуж. Когда же я объяснила, что мне было бы легче принять решение, если бы я больше знала о том, что от меня потребуется в супружеской постели, он долго хмыкал и мычал что-то невразумительное, пока наконец не сказал, что в кабинете его ждет срочная работа и он должен идти.
Бартоломью криво улыбнулся уголком рта. Он совершенно точно знал теперь, как чувствовал себя тогда Джеффри Скотт. К сожалению, у Бартоломью не было кабинета, в который он бы мог сбежать.
– Эри, мне кажется, что я – не тот человек, с которым вам следует обсуждать такие вопросы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?