Текст книги "Заклятие (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zaklyatie-sbornik-90418.jpg)
Автор книги: Шарлотта Бронте
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Эжен! Я немедленно уезжаю из Адрианополя. Мое отсутствие на вилле Доуро будет чересчур заметным, особенно если гости задержатся. Ты сказал, он должен приехать завтра?
Эжен подтвердил свои прежние слова, после чего хозяин и слуга отбыли вместе.
Глава 2
На следующий вечер, вернее даже – на следующую ночь, я получил записку, в которой отец приказывал мне немедля явиться во дворец Ватерлоо. Уже пробило одиннадцать, так что, когда вошел слуга, я был в постели, однако тут же вскочил, оделся и поспешил на зов.
Войдя в северную гостиную, где, по словам лакея, меня дожидался герцог, я застал его сидящим с дамой, в которой сразу узнал мою тетку, графиню Сеймур[13]13
Сестра герцога Веллингтона, бывшая леди Изабелла Уэлсли. У нее есть сын, лорд Фицрой, и шесть дочерей.
[Закрыть]. И она, и мой отец были в глубоком трауре, на лицах лежала мрачная тень. Я подошел к камину и, согрев над ярким пламенем озябшие ладони – ночь выдалась довольно холодная, – спросил:
– Что, похороны сегодня?
– Похороны! – воскликнула леди Сеймур. – Как ты узнал о похоронах или хотя бы о болезни, дитя? Август был с самого начала чрезвычайно скрытен.
– Но не настолько, чтобы сбить с толку меня. В его жизни есть два-три неведомых мне случая, да и те произошли до моего рождения.
– Что ж, – сказал мой отец, – так или иначе, на сей раз ты прав. Чарлз, твой племянник, лорд Альмейда, скончался неделю назад. Погребение через час. Если ты твердо пообещаешь сдерживать пытливое любопытство, которым так утомил брата, я возьму тебя с собой. Но если живой нрав не даст тебе сдержать слово, лучше оставайся дома. Я не хочу накладывать на тебя тягостных ограничений.
Я с готовностью пообещал, затем спросил отца, из-за чего такая секретность.
– На похоронах будут два человека, которых ты прежде не видел, – сказал он. – По причинам, которых тебе при всем твоем раннем уме не понять, я желаю, чтобы вы и дальше оставались незнакомыми. Не пытайся словом, взглядом или жестом выяснить, кто они. Малейшую попытку такого рода я расценю как самое тяжелое ослушание.
Я снова пообещал вести себя, как велено, хоть и почувствовал острое желание узнать, кто эти запретные незнакомцы.
– Изабелла, – продолжал отец, обращаясь к леди Сеймур, – поручаю его тебе. Крепко держи его за руку до конца церемонии, пока все не разъедутся.
– Всенепременно, брат, – отвечала моя тетя. – Если Август, в своем нынешнем мрачном состоянии духа, поймает на себе хоть один назойливый взгляд, последствия могут быть ужасны.
– Не подпускай его близко к Августу! – строго ответил отец. – Я не хочу рисковать ни его жизнью, ни жизнью других. Оба сейчас так опасны и непредсказуемы, а он так неисправимо любопытен, что столкновение неизбежно приведет к трагедии. – Он достал золотые часы с репетиром. – Половина двенадцатого, и я слышу, что к приватному входу подали карету. Идем, Изабелла, мешкать нельзя.
Он взял с комода шляпу с траурной лентой и черные перчатки, подал тете руку и повел ее к лестнице. Карету подогнали к самому крыльцу, поскольку ночь была очень сырая и ветреная. Они забрались в экипаж. Слуга поднял меня, отец усадил к себе на колени, и мы тронулись.
Несмотря на грохот колес, шум городских улиц, рев ветра и беспрестанный стук дождя, я в моем удобном положении заснул и проснулся, только когда карета остановилась перед собором Святого Михаила. Мы вышли. Большие двери распахнулись и, как только мы вошли, сразу закрылись. Внутри все было тихо, одиноко и окутано мраком, который едва-едва рассеивали два светильника. Один тускло поблескивал за портьерой органной галереи, другой нес в руке впустивший нас причетник. Он был в стихаре, лицо скрывала маска.
– Все собрались? – спросил герцог Веллингтон.
– Да, милорд, все у гроба.
– Тогда веди нас, – продолжал его светлость.
Служка повиновался и, взяв светильник, повел нас вперед. Мы прошли под исполинскими сводами купола, высоту которого скрывала царящая в церкви тьма. Орган издал одну-единственную ноту. Когда она затихла, полились другие, и вскоре темное пространство собора заполнила приглушенная скорбь моцартовского «Реквиема». Я остановился послушать. Леди Сеймур взяла меня за руку и молча потянула вперед. Мы приблизились к входу в королевскую усыпальницу Уэлсли. Наш вожатай постучал. Дверь открыли изнутри, и мы вошли. Множество светильников горело в обители мертвых, но так тускло и бесцветно, словно пламя брезгует здешним воздухом. Каменные стены выглядели темными и сырыми, но не склизкими. Из ниш, приготовленных для гробов, три были заполнены. Перед каждой стояла погребальная урна. Посередине на возвышении белый бархатный покров скрывал маленький гроб. Рядом расположились те, кто пришел проститься с усопшим. От входа я отчетливо видел всех; опишу их как смогу подробнее.
В изголовье гроба стоял доктор Стенхоуп, примас Ангрии, облаченный сообразно сану, справа от него – доктор Самнер в обычном траурном платье, слева – доктор Элфорд, одетый так же. Чуть поодаль, скрестив руки на груди и устремив глаза в пол, прислонился к стене Заморна, бледный и неподвижный, словно сам – ждущий погребения труп. Ни слезинка не дрожала в длинных опущенных ресницах, а чело, как обычно, туманила скорее суровость, нежели скорбь. Подле него стояла Мина Лори, обращенная всем телом (полагаю, неосознанно) к нему, прочь от остальных. Она много плакала, но слезы ее лились обильнее при взгляде на бледное лицо застывшего рядом герцога.
Напротив стоял Эрнест Фицартур. Он закрыл лицо руками, влага сочилась между пальцами, но, исполненный тем же духом, что и отец, он из гордости не выражал свою скорбь рыданиями или всхлипами. Сила его чувств казалась удивительной для столь юного существа. Я видел, как трудно ему их сдерживать.
Кроме перечисленных знакомых мне лиц, присутствовали еще двое. Они расположились в изножье гроба: дама и джентльмен, она в двойной вуали черного крепа, он – в черном плаще. Они переговаривались очень тихо, затем дама подошла к Заморне и что-то произнесла участливым тоном. Герцог слабо улыбнулся и сказал, чтобы она поговорила вот с ним (указывая на Эрнеста), «если хочет утешить страждущего».
– Нет, – промолвила дама. – Пусть Эдвард[14]14
Полное имя мальчика – Эдвард Эрнест Фицартур, лорд Гордон.
[Закрыть] плачет. Он утратил товарища детских игр и должен печалиться. Однако для вас эта смерть – в некотором роде избавление.
– Что ж, Эмили, – возразил герцог, – вы не видите слез на моих щеках. Бедная Мина, – он сочувственно повернулся к ней, – рыдает о своем питомце, я же спокоен как… – Он выразительно кивнул на фигуру в черном плаще.
– Спокоен, Август! – промолвила дама. – Внешне да, но лицо ваше бело как смерть.
– Эмили, – ответил герцог, – поднимите его капюшон и гляньте, не побледнел ли и он?
Она покачала головой и отошла.
Мой отец выступил вперед и приблизился к двум чужакам. Джентльмен протянул руку, которую его светлость герцог Веллингтон стиснул весьма тепло. Дама откинула покрывало, но, поскольку она в это мгновение стояла спиной ко мне, лицо ее осталось для меня такой же загадкой. Герцог молча поцеловал ее в лоб. Затем они с неведомым джентльменом отошли чуть в сторону. Некоторое время они расхаживали поодаль от нас, что-то обсуждая вполголоса. Теперь я видел, что поступь и осанка неизвестного весьма благородны. Он отличался высоким ростом, а голос, даже приглушенный, звучал повелительно.
Вскоре дверь склепа вновь отворилась, и причетник в маске ввел принца Джона Хитрундского[15]15
Герцог Фиденский, сын короля Александра I, наследник трона Хитрундии, ближайший друг Заморны.
[Закрыть] с лордом Розендейлом[16]16
Джон Август Хитрун, старший сын принца Джона и его супруги Лили, урожденной Харт.
[Закрыть]. Оба, разумеется, были в черном. Розендейл встал рядом с Эрнестом, глядя на того с искренним сочувствием, но не говоря ни слова. Фицартур при виде друга сразу вытер слезы и закусил губу, явно не намеренный более выказывать слабость. Фидена прошел, не заметив Заморну, который, как я говорил, стоял несколько в стороне. Он шагнул к моему отцу и его спутнику, поклонился первому и со словами: «Как ты, мой дорогой Заморна?» – протянул второму руку.
Незнакомец отшатнулся с таким гневом, что Фидена в недоумении тоже отступил на шаг и растерянно огляделся. Артур торопливо подошел к нему. Лицо Заморны, мгновение назад белое и холодное, как мрамор, стало пунцовым.
– Джон, – проговорил он, сжимая руку Фидены, – неужто ты меня не узнал?
– Узнал, конечно, просто в первый миг не заметил и, увидев высокого джентльмена рядом с твоим отцом, допустил ошибку. Теперь, впрочем, все разъяснилось, и поскольку я никого не хотел оскорбить, надеюсь, на меня и не обиделись.
Незнакомец, все так же закрывая лицо широким плащом, молча отошел к даме под вуалью.
Заморна двумя руками сжал руку Фидены. Наступила долгая тишина. Ее нарушил скрежет: причетник поворачивал ключ в заржавленном замке.
– Все здесь? – спросил герцог, глядя на него.
– Все, – коротко ответил Заморна.
– Стенхоуп, начинайте службу, – приказал его светлость.
Открыли книгу молитв, и по склепу прокатился звучный, торжественный голос примаса, предающий могиле и тлению хладное тело, скрытое от наших глаз лишь бархатным покровом и золочеными досками гроба. Прозвучали последние страшные слова о пепле и прахе. Гроб поставили в нишу. Далеко заиграл орган, и голоса хористов сплелись в величественном «Знаю, Искупитель мой жив»[17]17
Иов, 19:25 (из оратории Генделя «Мессия»).
[Закрыть]. Когда пение скорбно умолкло, над головами раздался новый громоподобный звук: большой колокол церкви Святого Михаила возвестил всему Витрополю, что юный наследник Ангрии и Веллингтонии обрел упокоение в последнем приюте своей царственной родни. Немного слез пролилось на гроб малолетнего принца. Ни одной из глаз его отца, ни одной из глаз его деда, его дядюшки Фидены[18]18
Возможно, описка: в других юношеских произведениях Шарлотты Фидена не дядюшка маленького Юлия, а крестный.
[Закрыть] или незнакомцев. Мина рыдала, как сказал Заморна, по своему питомцу, Фицартур – по товарищу детских игр, однако в остальном наследник двух тронов не сподобился от тысяч своих будущих подданных никаких проявлений жалости.
Все уже собирались выйти из склепа, когда причетник внезапно выступил вперед. Он положил руку на возвышение, где прежде стоял гроб, и, возведя к потолку глаза, сиявшие из-за маски подобно стали, хриплым голосом, который я слышал за двести миль отсюда две ночи назад, проговорил:
Уж смерть ледяной рукою
Второй нанесла удар,
Навеки земля упокоит
Дарительницу и Дар,
Уж плод увял до срока,
А розы цветок облетел,
Теперь он лежит одиноко,
Забыт средь суетных дел.
Поднимется к выси небесной
Облак, что их гнетет,
Тайны порвется завеса,
И заклятье падет.
Но слаб ветерок, что витает
Под сводом сумрачных туч,
Не скоро туман растает
И первый проглянет луч.
Властны скитальца веленья,
Заклятия тяжек гнет,
Наложенный в час их рожденья
На многие годы вперед.
Доколь не придет минута,
Не выбраться им из тенет,
Чар колдовские путы
Смертный не разорвет!
Ждите в ночи непроглядной, когда лишь звезды и темь:
Звезды растают в небе, и воссияет день!
Никто из присутствующих не удивился. Стенхоуп и Самнер тихо обменялись несколькими словами, а Фидена пробормотал: «Хм, слыхал я что-то подобное». Остальные, судя по виду, были полностью в курсе загадочных обстоятельств.
Теперь все покинули усыпальницу и вслед за причетником, освещавшим дорогу, прошли через темный притихший собор к экипажам. Мину, даму под вуалью и Эрнеста Фицартура Заморна усадил в свою карету, потом влез сам и велел трогать. Следом отбыли Фидена и Розендейл. Остались герцог Веллингтон, леди Сеймур, я и незнакомец. Он что-то тихо сказал герцогу тем же тихим, очень мелодичным голосом, что и прежде, затем подал руку моей тетке. Та с готовностью на нее оперлась, и он подсадил тетушку в карету. Отец тоже забрался внутрь, оставив меня наедине с незнакомцем.
Странный трепет пробежал по моим жилам, когда он нагнулся, поднял меня и усадил в карету. После этого он залез сам и сел рядом со мной. Когда лошади тронулись с места, я внезапно ощутил пожатие его руки – маленькой и тонкопалой. Меня словно ударили током. Я вскрикнул.
– Боже! – испуганно проговорила тетушка.
– Господи! – в гневе воскликнул отец. – Что на вас нашло, сударь? Вам бы следовало помнить про его нрав! Не трогайте его и пальцем! Он узнает вас по руке.
Незнакомец тихо хохотнул и, немного отодвинувшись от меня, прислонился головой к стенке кареты.
«Узнаю его по руке», – повторил я про себя. И впрямь, в руке, в теплом прикосновении тонких пальцев был как будто намек на что-то знакомое. Они касались меня и раньше. Если бы я мог ощупать его лицо, это помогло бы мне догадаться. Попробую. Пока он вел себя со мною вполне благожелательно.
Я беззвучно придвинулся ближе. Вот уже моя рука забралась в складки плаща, палец коснулся лба… Незнакомец вздрогнул, словно его ужалила змея, и в следующий миг я, оглушенный, лежал на дне кареты.
Очнувшись, я увидел над собой доброе лицо леди Сеймур. Моя голова покоилась у нее на коленях. Вокруг и выше были ярко озаренные свечами стены и потолок великолепного помещения.
– Тетя, – были мои первые слова, – где я?
– У меня дома, Чарлз, во дворце Сеймуров. Не смотри так испуганно, дитя, здесь тебя никто не обидит.
Я ошалело повел глазами – наверное, искал загадочного и гневливого незнакомца, от чьего удара у меня до сих пор стучало в висках. Впрочем, ни его, ни отца здесь не было. Иногда что-то расплывчатое появлялось в поле моего зрения, а до ушей доносились звонкие голоса, но слов я не разбирал.
– Отойдите, девочки, – сказала тетя. – Вы его беспокоите своим любопытством. Сесилия, дай мне еще раз соль.
Флакон, поднесенный к носу, окончательно вернул меня в чувство. Я встал и поглядел сперва в одну сторону, затем в другую. Тетя сидела на диване у камина, граф Сеймур – в кресле напротив, уложив ногу на обитый подушечкой табурет (видимо, его мучила подагра). Маленькая Хелен легонько растирала отцовскую ногу. Прочие мои кузины, числом пять, юные барышни от двенадцати до двадцати лет, толпились вокруг дивана и хором засыпали мать вопросами:
– Мама, в чем дело? Он раздосадовал Августа? Кто был с нашим дядей? Почему он закрывал лицо, мама? Почему молчал? Ты не находишь, что он очень странный?… – и так далее.
– Тише вы, кхе-кхе, – закашлялся граф, их отец. – Помолчите, девочки, оглохнуть можно от вашего ора! Изабелла, отправьте их всех спать. Я разрешил им не ложиться так долго, чтобы они послушали рассказ о похоронах, но, судя по всему, рассказывать особенно нечего. Не понимаю, почему герцог Заморна почти никого не пригласил. Сколько было людей?
Тетушка собиралась ответить, но тут дверь отворилась, и вошел лорд Фицрой.
– Добрый вечер, мама, – проговорил он, враскачку подходя к камину. – Как я понял, похороны для избранных завершились кровопролитием? Ты привезла сюда раненого? В столь тесном кругу можно было бы обойтись и без ссор. И с чего Заморна вообразил, что можно так манкировать родственниками? Двоюродные братья и сестры вправе проводить кузена в могилу. Я, правда, лорда Альмейду и в глаза-то видел всего один раз, четыре месяца назад, когда ему было всего девять недель, так что убиваться по нему не буду. Уж коли этикет требует сидеть дома из-за того, что твой двоюродный племянник сыграл в ящик, можно для приличия рядом с этим ящиком постоять.
– Стыдись, брат! – хором воскликнули его сестры.
– Стыдись? Сознайтесь-ка, Сесилия, Элиза и Джорджиана, разве вы не ворчите мысленно, что не смогли сегодня вечером поехать на большой концерт к лорду Ричтону, особенно когда видите в окно его ярко освещенный дом, откуда явственно доносится музыка? Наверняка ворчите. С Катариной, Агнес и Хелен дело другое – их бы туда все равно не взяли.
– Мой милый Фицрой, – сказала леди Сеймур, – не стоит так расстраиваться. Уверяю тебя, ничего хорошего в поездке на похороны нет, а уж в такую дурную погоду и подавно.
– Может и нет, мама, а все одно лучше, чем сидеть дома и слушать, как ветер дудит в печную трубу, как в волынку, под которую тебе не разрешают сплясать.
– Фицрой, – начала леди Сесилия, чтобы сменить тему, – к нам тут заглянул один гость с похорон. Он приехал с мамой и дядей, но пробыл всего пять минут и не сказал ни слова.
– Вот как? И на что он был похож?
– На убийцу с картины Томаса Ювинса[19]19
Томас Ювинс (1782–1857) – английский живописец и книжный иллюстратор. Возможно, имеется в виду картина «Исповедь у черного распятия», на которой убийца (муж) подкрадывается с ножом к женщине, стоящей на коленях в исповедальне.
[Закрыть] в малиновой гостиной, потому что все время закрывал лицо плащом.
– Хм. Мама, ты, конечно, знаешь, кто он?
– А вот и не знаю. Я видела его только с закрытым лицом, как сегодня. А теперь, дети, скажу вам раз и навсегда: не задавайте мне вопросов об этом незнакомце, я все равно ни на один не отвечу. И вообще, милые мои, уже второй час. Пожелайте мне и вашему отцу спокойной ночи. Вам давно пора быть в постели.
Девочки пожали друг другу руки и поцеловали родителей. Фицрой неловко кивнул – полагаю, желать родителям доброй ночи было не в его обычае – и, насвистывая, вышел из комнаты.
Через час весь дом, от вестибюля до чердака, погрузился в безмолвие глубокого сна.
Глава 3
Письмо герцогини Заморна
леди Хелен Перси
«Дорогая бабушка!
Я с детства привыкла обо всем Вам рассказывать и во всех случаях просить Вашего совета. Не могу назвать себя открытой натурой, во всяком случае, открытость моя не для многих. Я предпочитаю, чтобы круг моих ближайших друзей был узким, очень избранным. Отец, Вы и герцог Веллингтон – вот те, на ком сосредоточены мои привязанности. Не пристало дочери Нортенгерленда чересчур разбрасываться в своих симпатиях. Ко многим я расположена, многими восхищаюсь, с тысячами поддерживаю хорошие отношения, к двум испытываю естественную приязнь (а именно к моим братьям Эдварду и Уильяму), однако пример великого отца не позволяет мне растрачивать на бесчисленных знакомцев нежность и уважение, предназначенные немногим. Это о привязанностях. Что до любви, вся она, до последней капли, изливается на единственный предмет: вся она принадлежит Заморне, и я не могла бы, даже если бы захотела, оторвать хоть малейшую кроху от того, что ему причитается. Желала бы я – о, как бы я желала! – чтобы он это понимал, чтобы он чувствовал, как глубоко, как страстно я его люблю. Тогда, возможно, не был бы так печален, как бывает по временам – так холоден, так замкнут, так молчалив.
Бабушка, я замужем за герцогом уже полгода. Поверить трудно: я жена Заморны! Я грезила им долгие годы, всматриваясь сквозь дымку его дивной поэзии, беседовала с ним мысленно, в моих мечтаниях мы проходили рука об руку по тем местам, что он изобразил в своих творениях. Часами я сидела под вязами Перси-Холла, погруженная в сладкие думы об этом юном поэте и вельможе. То было надмирное видение, радужный сон, за которым я гналась и гналась, по холмам, равнинам и долам, никогда не уставая, никогда не достигая желаемого, целиком захваченная тщетной, но восхитительной погоней. Когда наконец я увидела его, услышала, как он говорит, ощутила волнующее прикосновение его руки – о, язык не в силах описать чувства, едва не парализовавшие меня в ту минуту.
Ни в чем не походил он на образ, нарисованный моим воображением, но когда я вошла в комнату и навстречу мне поднялся юноша, высокий, как мильтоновский Сатана, светозарный, как его Итуриил[20]20
Итуриил в «Потерянном рае» Мильтона – один из ангелов в воинстве архангела Гавриила.
[Закрыть], я без слов поняла, кто это. Мои прежние фантазии были хоть и блистательны, но расплывчаты и неопределенны до крайности. Я рисовала его себе лишь в романтической обстановке: менестрелем, одухотворяющим величественный пейзаж, где поток, дерево и небо мятутся, изумляя глаз своей грандиозностью, доколе все не станет равно неразличимым.
Не могу описать, как поразила меня явь! Как неожиданно, как захватывающе было лицезреть моего героя, моего царственного певца посреди повседневных сцен обыденной жизни. Это не принижало его, а возносило на новую высоту, представляло в ином свете. Меня завораживало все, что он делал, все, что говорил, даже малейший пустяк. Помню, что пристально наблюдала однажды, как герцог роется в столе графини Нортенгерлендской[21]21
Леди Зенобия Элрингтон, третья жена графа Нортенгерлендского, мачеха Марии Генриетты.
[Закрыть]. Он кипами вытаскивал рукописи, бесцеремонно вскрывал письма, быстро проглядывал их, то фыркая, то посмеиваясь, бросал на пол восковые печати и сургуч. Не найдя того, что искал, он так же поступил с ее бюваром: высыпал содержимое на ковер, встал на колени и принялся раскидывать бумаги. Лицо его немного раскраснелось, глаза сверкали. В комнате присутствовали еще несколько человек, в том числе сама графиня. Она спокойно глядела на герцога, не пытаясь его остановить, и даже когда он потребовал ключи от секретера, молча их отдала, позволив учинить там такой же разгром.
Первый раз, когда я увидела, как он ест, тоже стал эрой в моей жизни. Дело было за чаем в Элрингтон-Холле. Я сидела во главе стола, он – рядом со мной на табурете от рояля, который за этой трапезой предпочитал остальной мебели. Я была так захвачена его лицом и голосом, что забыла спросить, хочет он чаю или кофе, и протянула первую попавшуюся чашку.
Минуту он смотрел на нее, не притрагиваясь к напитку, затем с улыбкой проговорил:
– Знаете ли вы, мисс Перси, что я никогда не пью отвратительной смеси из молока, сахара и зеленого чая?
С этими словами он выплеснул чай в полоскательницу и попросил дать ему чашку черного несладкого кофе.
Я торопливо исполнила просьбу, и он тихим, мелодичным тоном шепнул мне:
– Постарайтесь достигнуть совершенства к тому времени, когда будете наливать кофе мне одному, в уютной гостиной, где Роланд и Росваль[22]22
Роланд – борзая Мэри Перси, Росваль – любимая шотландская борзая Заморны.
[Закрыть] уютно вытянутся рядышком на ковре.
При этих словах сердце мое заколотилось так, что почти могли слышать остальные. Тогда я не ведала, как близко их исполнение. Существующий брак исключал подобные мысли, более того, маркиза сидела за тем же столом – слева от меня, неотрывно глядя на супруга. Ни с кем, кроме Вас, я не стала бы упоминать ее имени. Меня передергивает при мысли о ней – не от ненависти (не в моей натуре, бабушка, ненавидеть такое существо; я бы даже полюбила ее, будь она женой кого-нибудь другого), а от ужаса перед тем, что ее постигло. Если бы такое случилось со мной, если бы Заморна оставил меня и женился на другой, я бы умерла – не от чахотки, а от острого пароксизма боли, который скосил бы меня в один миг. Боже, временами я испытывала подобие того, что она сносила с такой кротостью. На меня накатывали внезапные приступы ревности и мгновенной нестерпимой тьмы. Моя душа кипела, как лава, я задыхалась от бешенства, рассудок мутился. И когда та, в ком я подозревала соперницу, оказывалась рядом, я бледнела от ненависти. Оставшись наедине с Заморной, я умоляла убить меня сразу, вставала на колени, омывала его руки в слезах, которые он сам называл обжигающими. Он неизменно выслушивал меня, неизменно жалел, но всякий раз говорил, будто я глупенькая и все выдумала, старался подбодрить меня своим музыкальным смехом, и ему это удавалось: его смех, когда вызван не злобой и не насмешкой, всегда кажется мне искренним.
Однако, бабушка, мое перо увлекло меня куда-то не в ту сторону. Я пишу о чем угодно, кроме того, о чем собиралась Вам рассказать: о непостоянстве в поведении герцога, которое мучает меня и ставит в тупик. С самой нашей свадьбы делом и смыслом моей жизни было изучать его странную натуру, читать в сердце (насколько возможно), угадывать желания и узнавать, что ему не по душе, дабы ненароком не допустить оплошности. Иногда мне это удавалось, иногда – нет, но в целом моя чуткость (или, как говорит герцог Веллингтон, такт) скорее поднимала меня во мнении супруга, нежели наоборот. Вы знаете, что я умею быть внимательной; я всегда была такой с моим дорогим отцом. Сколько себя помню, я понимала, когда с ним можно заговорить, а когда лучше промолчать, знала его вкусы и следила за тем, чтобы ничем его не раздосадовать. Естественно, что, став женою того, кого люблю с такой невыразимой силой, я стараюсь во всем ему угождать. И тем не менее временами он бывает необъяснимо холоден – не груб, такого не скажу, но держится со мною как друг, а не как муж. И перемены эти так внезапны. Были и другие мелкие происшествия, связанные с изменчивостью его настроений, – происшествия, которых никто, кроме меня, не видел и о которых я никому не говорила. Пример лучше всего покажет, что я хочу сказать.
Как-то утром, с неделю назад, он зашел ко мне, одетый для путешествия, и сообщил, что едет в Ангрию. От ласковых слов, сказанных им на прощанье, я почувствовала себя так, будто только сейчас полюбила его по-настоящему. Я провожала карету глазами долго после того, как она исчезла из виду, и до конца дня могла только сидеть, утирая слезы. Наступил вечер. Мне никого не хотелось видеть, так что я не поехала ни в один из домов, куда меня звали, а осталась у огня в малой библиотеке. Вокруг были умиротворенность и великолепие, внутри – нестерпимая боль. Часам к десяти отчаяние мое достигло наивысшей точки, как вдруг дверь отворилась, и вошел герцог Заморна. От изумления и радости я целую минуту не могла встать. Он приблизился, положил руку на спинку моего кресла, глянул на меня, но не заговорил. Я немедленно вскочила и обвила руками его шею. Он попытался их разнять, но не слишком настойчиво и с такой улыбкой, что я решила: это просто игра. И тут яростный звук, почти как если бы рычала большая собака, заставил меня вздрогнуть. Герцог немедленно освободился из моих объятий, отступил на шаг и с той же улыбкой поглядел мне в глаза. Его взор проникал в самое сердце.
– Дорогой Артур, – проговорила я, – что за счастливый поворот колеса Фортуны заставил вас вернуться так быстро?
– Не знаю, счастливый или нет, Мэри, – ответил он. – Вы так изумились при моем появлении.
Я не ответила. Было что-то очень странное в выражении, с которым он на меня смотрел. Тут между нами метнулся Кунштюк[23]23
Немой чернокожий карлик, слуга Заморны.
[Закрыть], мягко, но решительно оттеснил меня от герцога и заговорил с ним на языке жестов. Я молча смотрела, как они с быстротой молнии складывают пальцы в слова; при этом глаза изъяснялись быстрее рук.
– Что происходит? – спросила я, обращаясь к самой себе.
Герцог после недолгого молчания ответил:
– Мэри, я должен быть в Ангрии, поэтому не рассказывайте никому о моем неожиданном возвращении. Я пробуду здесь всего пять минут. Мне только и нужно, что написать письмо.
Чернила и бумага были на столе. Он сел, торопливо набросал записку, сложил ее и запечатал. Я приметила, что на пальце у него нет королевского кольца с печаткой, так что к сургучу он приложил другое, маленькое, с гербом Уэлсли, а не Ангрии. Закончив, герцог встал, надел дорожную шляпу и надвинул ее довольно низко, прижав густые кудри ко лбу, так что глаза оказались скрыты в тени. Он быстро, испытующе глянул на меня, небрежно попрощался и уже хотел выйти из комнаты. Плохо сознавая, что делаю, я бросилась к нему.
– Дорогой Артур, – сказала я, – вы уйдете, не пожав мне руку?
Он хохотнул и перевел взгляд с меня на Кунштюка. Тот затопал и замахал руками, нетерпеливо показывая, что герцог должен уйти.
– Этот карлик управляет вашими поступками, милорд? – спросила я. – Хоть бы он провалился!
– И я желаю того же, – был ответ. – Он несносен, однако полезен. Ладно, дайте мне руку и забудьте о его причудах.
Мои пальцы не успели коснуться руки герцога, когда с Кунштюком случился настоящий припадок. Он прыгал, извиваясь всем телом, словно в него всадили нож, и корчил ужасающие гримасы – другими словами, демонстрировал все симптомы злобного и нелепого бешенства. Ему не было причин так выходить из себя: я почти не ощутила пожатия Заморны, таким оно было легким и прохладным. Его светлость от души хохотал надо мной и над карликом, явно намереваясь продлить забаву, поскольку закрыл дверь, стоявшую до того открытой, и раза два приближался ко мне. Всякий раз Кунштюк впадал в ярость, и белки его глаз начинали опасно блестеть.
– Ха! – проговорил Заморна. – Очевидно, мне пора идти.
Он еще раз бросил мне: «До свидания», – вытащил из-за пазухи пистолет, изо всех сил ударил Кунштюка рукоятью и со словами: «Вот тебе, собака, за твою несносность» – вышел из комнаты.
Так вот, бабушка, что Вы об этом думаете? Разве не странное происшествие? И оно было не первым в своем роде. Дважды или трижды похожие сцены разыгрывались еще раньше. Не могу вообразить, с какой стати карлик встает между мной и моим супругом, а уж тем более – почему тот, при своем вспыльчивом нраве, такое терпит. Так же непонятны мне и приступы его холодности – именно приступы, потому что в остальное время он далеко не холоден, но это и делает их столь для меня мучительными. И еще: обычно Кунштюк в его присутствии едва смеет поднять глаза, пресмыкается перед ним, как червь. Я уверена, что загадку мог бы разгадать только Эдип.
Пока писала, мне стало совсем грустно, а сейчас уже первый час ночи, так что, дорогая бабушка, желаю Вам всего наилучшего.
Ваша любящая внучка
Мария Генриетта Уэлсли
P.S. Утверждают, будто в постскриптумах женщины пишут то главное, что хотели сказать, что сильнее всего занимает их мысли. Думаю, мое теперешнее письмо не станет исключением из правила. Вы наверняка слышали о кончине лорда Альмейды. Я узнала о ней только из официального сообщения в газетах. Заморна ни разу не обронил при мне имя юного принца. С самого нашего знакомства и по сию пору он деликатно избегал говорить о прошлом, хотя, боюсь, часто о нем думает. Так вот, моего пасынка похоронили две недели назад, в полночь, в королевской усыпальнице Уэлсли. Насколько я понимаю, присутствовали только ближайшие родственники и еще два человека, которых никто не знает.
Бабушка, я бы прямо сейчас отдала тысячу фунтов, чтобы узнать, кто такой Эрнест. Он сын Заморны, в этом я не сомневаюсь, поскольку видела мальчика, но кто его мать? Знаю, чье имя Вы назовете, но ваша догадка ошибочна: нет, не М.Л. Я очень серьезно спросила Эдварда[24]24
Т.е. Эдварда Перси, своего брата.
[Закрыть], и он так же серьезно, без промедления ответил, что не она. Я совершенно лишилась покоя. Дремлющие во мне искры женского любопытства разгорелись жарким огнем. Я решила выяснить, что смогу, и, кажется, частично в этом преуспела. Чарлз сказал, что Эрнест и его воспитательница по-прежнему живут на вилле Доуро. И вот, как-то вечером на прошлой неделе, я надумала туда съездить – погода была как раз для прогулок – и нанести им визит. Мне хотелось узнать, действительно ли мисс Лори так хороша собой, а Фицартур так похож на отца, как утверждают. Я понимала, что рискую навлечь на себя мужнино неудовольствие, однако женское любопытство одолевает любые преграды. К тому же герцог был в Адрианополе, за двести миль отсюда, и я сочла, что опасность невелика. Итак, я велела подать карету и тронулась в путь.
Я въехала в именье за два часа до заката, и торжественная тишина вечера напомнила мне Перси-Холл. Чтобы стук колес не выдал мое приближение, я вышла из кареты еще до того, как впереди показалась усадьба. Свернув с главной дороги, я выбрала более короткую тропку, вьющуюся меж деревьев к саду. Все было таким спокойным, таким тенистым и тихим, что я не удержалась от искушения подняться по склону и немного погулять в сумеречных аллеях, манящих райскими видами. Я брела и брела, забывшись в своих мыслях, и внезапно, повернув, услышала плеск фонтана; мне показалось, что с шумом воды мешаются голоса. Вокруг росли деревья, так что я, оставаясь незримой, могла наблюдать за духами здешних рощ. Над бассейном склонился мраморный Нарцисс работы Чантрея. А рядом, особенно живые по контрасту с мертвым камнем, сидели дама и двое детей. Да, бабушка, двое!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?