Текст книги "Отбросы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/otbrosy-8289.jpg)
Автор книги: Шон Хатсон
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 5
Харви не помнил, сколько времени он бежал. Единственное, что он знал наверняка – так это то, что вначале было светло, а теперь окрестности окутывал почти непроницаемый покров тьмы. Знать бы, не блуждает ли он по кругу, снова и снова возвращаясь на собственный след... В темноте холмы и поля выглядели одинаковыми. Каждая нога беглеца, отягощенная комьями налипшей грязи, весила, по крайней мере, тонну. Сердце бешено колотилось в груди, в легких клокотало, будто кто-то настойчиво раздувал неисправные меха.
Оказавшись на вершине холма, он остановился и осмотрелся. Впереди внизу горели огни: тусклый свет уличных фонарей и более яркий – из окон домов. Если бы Пол Харви мог измерить расстояние, он догадался бы, что находится в двух милях от центра Игзэма. Огни города, мерцавшие во тьме, напоминали стайку светлячков. Он шумно вздохнул, ощутив во рту привкус горечи. Ему было холодно. Вокруг поблескивала мокрая трава, на которой играли пробивавшиеся сквозь тяжелые тучи лучи лунного света. Харви посмотрел на белое ночное светило и подмигнул, подняв руку, словно пытаясь смахнуть луну с неба, а когда попытка потерпела неудачу, решил продолжать свой бег.
Холм резко обрывался, и Харви, поскользнувшись на мокрой траве, скатился вниз. Ему показалось, что он пролежал неподвижно целую вечность, чувствуя, как сырость добирается до тела сквозь промокшую одежду. Беглец теперь просто лежал на спине, уставившись на белесую луну, и тяжело дышал. Каждый мускул его тела болел, но он знал, что останавливаться ему нельзя. Только не сейчас!.. Зарычав от боли, Пол заставил себя встать на ноги и заковылял дальше. Он почувствовал тяжесть сандвичей в карманах куртки, один или два были съедены еще днем, – вскоре после того, как он отобрал их у детей. Термос теперь наполовину был пуст и успел остыть. Но что делать, когда закончатся скудные запасы? Этот вопрос занимал его всю дорогу. Да, еда – это очень важно, укрытие – тоже. Ночь уже коснулась его своими ледяными пальцами, он нуждался в укрытии. И не только от превратностей погоды. Прежде всего – от полицейских. Они ищут его. Харви знал, что рано или поздно они придут, но надеялся, что это случится не раньше, чем через несколько дней. Определенно, им будет непросто найти его.
Луна вынырнула из облаков и вдруг осветила своим холодным белым сиянием несколько домов прямо перед Харви.
Тот замер на месте, даже дышать перестал.
Укрытие?..
Харви был уверен, что это ферма. Там...
Он сжал кулаки. Почему так трудно думать?
Один, два, три... Возможно, зданий было больше. Выстроенные по принципу каре, с большим открытым двором посередине: фермерский дом, амбар, загон для свиней, сарай. Харви пошел дальше, к главному входу дома. Шаря глазами по сторонам, он прислушивался к малейшему шороху. По дороге к двери ничего не произошло. Он переходил от окна к окну, пытаясь разглядеть сквозь заляпанные грязью стекла внутреннее убранство, но в этой кромешной тьме трудно было что-либо понять. Надо проникнуть в дом. Можно разбить окно. С его незаурядной силой дверь не представляла серьезного препятствия. А вдруг кто-нибудь пройдет мимо? Заметит, что дверь взломана, и сообразит: что-то здесь не так? Его обнаружат, и полицейские придут за ним. Кривая усмешка вновь тронула губы: Не такой уж он дурак. Развернувшись, он пошел обратно через двор, к амбару. Огромные деревянные ворота стояли распахнутые настежь, и Харви осторожно ступил в раскрывшую ему объятия тьму.
В амбаре пахло сыростью и гнилой соломой. Связки ее лежали в углу и на сеновале, к которому была приставлена рахитичного вида лестница. Огромный мужчина поставил здоровенную ступню на перекладину, испытывая ее прочность. Она застонала под тяжестью его тела, но выдержала, и он стал подниматься наверх.
На сеновале лежало около дюжины тюков соломы, деревянный пол устилал тонкий слой ее полуразложившихся остатков. Зловоние было почти невыносимым, но Харви, казалось, не замечал его. Через щели в крыше пробивался слабый лунный свет, неспособный рассеять черноту ночи. Шифер сплошь был усеян прорехами, и Харви старался держаться от них подальше, прячась под спасительным покровом темноты. Он привалился к одному из тюков соломы и сунул руки в карманы пальто за оставшимися сандвичами, которыми разжился минувшим утром. Он запихивал пищу в свой огромный рот и жадно глотал ее, пока еда не закончилась. Оставался еще термос. Набрав полный рот, ощутил, что содержимое уже остыло, и Харви сердито выплюнул питье, далеко отшвырнув пустой сосуд.
Он устал, хотелось спать, интуиция подсказывала ему, что это самое безопасное место для ночлега. Даже полицейские не найдут его здесь. Харви был уверен. Он вытянул ноги и зевнул.
Что-то холодное коснулось его правой руки, и от неожиданности он чуть не вскрикнул.
Оглядевшись по сторонам, Харви отполз в сторону и попытался разглядеть, на что наткнулась его рука. Он прислушался, но ничего не услышал, только стук собственного сердца. Постепенно он успокоился. Лунный свет, пробившись сквозь щели, упал на потревоженный Харви предмет, и Пол поднялся на ноги, не сводя с него взгляда.
Это был серп.
Засунутый в тюк соломы, он торчал теперь из прогнившей обвязки. Поржавевшее лезвие оставалось предательски острым. Харви ухватился за ручку и вытащил серп. Взвесил его на руке, осклабился и полоснул им по воздуху. Раздавшийся свист нарушил тишину амбара. Харви издал гортанный звук, радуясь находке, как ребенок новой игрушке. Он вытер деревянную ручку о штаны, ибо влага, казалось, пропитала дерево насквозь. В желудке громко заурчало, и сосущее чувство голода вновь напомнило о себе. Харви заскрежетал зубами и полоснул серпом по ближайшей связке соломы, срезав мощным движением изрядный пук. Другой рукой он потер живот и раздраженно заворчал.
Огромный мужчина повертел серп в руках, внимательно разглядывая лезвие. Провел по нему большим пальцем. Нажал чуть сильнее, чем следовало бы, и на месте пореза выступила капелька крови. Харви чертыхнулся и поднес палец ко рту. Зарычал. Острый! Его отец пользовался опасной бритвой; и иногда, ребенком, ему случалось наблюдать за тем, как тот бреется. Все остальное время бритва лежала в деревянном ящичке на полке в ванной комнате. Ремень для правки бритвы висел рядом. Харви хорошо помнил этот ремень, его запах. И этот пригорный запах маслянистой кожи он возненавидел.
Он помнил тот ремень и на ощупь. Перед его мысленным взором предстала картина далекого прошлого, и Харви почти физически ощутил боль... Маленький мальчик, избиваемый пьяным разъяренным отцом, хохотавшим всякий раз, когда он опускал ремень на бледное детское тело.
На бледное тело Харви.
Он снова взмахнул серпом, срезав пук соломы. Воспоминания детства навеки врезались в память – незаживающая, кровоточащая рана, которая вечно будет мучить его.
Он был единственным ребенком в семье, никогда не имевшим ни сестры, ни брата, которые разделили бы с ним его грустное бедное существование. Об этом позаботилась мать Элизабет. Из-за неправильного положения плода ее первые роды были долгими и мучительными, после чего она поклялась никогда больше не испытывать подобного. Ее страх вновь забеременеть был настолько силен, что она стала отказывать отцу Харви в любовных утехах. Но Ричард Харви не привык, чтобы ему отказывали. Вначале он искал утешения в бутылке, за три года превратившись из крупного, сильного мужчины в жалкое подобие человека. Когда он пил, казалось, не бутылка отдавала ему свое содержимое, а он переливал в нее свои жизненные силы.
Харви до сих пор помнил ту ночь, когда отец, как обычно, пьяный, пришел домой. Однако на этот раз он был настроен воинственно и требовал, чтобы Элизабет дала ему то, что принадлежало ему по праву. Юный Харви четырех лет от роду слышал, как они ссорятся за стеной. Слова перерастали в крики, а потом в такой визг, что он встал с постели и пошлепал на звуки воплей и проклятий. Харви толкнул дверь и увидел, как отец пытается повалить мать на постель, одной рукой грубо раздвигая ей ноги, а другой пытаясь ввести в нее свой вялый член. Элизабет кричала, а он бодал ее своим морщинистым лбом, пока не разбил ей нос. Забрызганные кровью, они извивались на кровати, как две змеи. Их движения были судорожными и беспорядочными.
Юный Харви повернулся, чтобы уйти, но отец зарычал на сына, заставив остаться. И тот вынужден был повиноваться.
Дрожа от беспомощности, мальчик в смущении наблюдал, как его мать дергается от боли под навалившимся на нее отцом, который наконец, достигнув оргазма, скатился с кровати, оставив Элизабет почти в бессознательном состоянии. Ричард Харви схватил сына за плечи, дыхнул ему в лицо перегаром, выругался и потащил в ванную, где бил ремнем для правки бритв до тех пор, пока тело ребенка не покрылось рубцами. При этом он кричал, что из-за него, щенка, между родителями не ладятся отношения: если бы он появился на свет без осложнений, все было бы по-другому.
На следующее утро мать ушла из дома.
Но для Пола Харви кошмар только начинался. Отец запил пуще прежнего. По ночам вытаскивал Пола из постели, кричал и проклинал его, обвиняя в том, что тот виновен в уходе матери.
И всегда это заканчивалось поркой ремнем.
Даже когда Пол подрос, ему приходилось мириться с яростью отца, так как это стало привычным для него образом жизни. Оскорбления, как физические, так и моральные, стали неотъемлемой частью его жизни, но он все равно остался с отцом в их маленьком домике в Игзэме, где жил годами как привык, потому что не знал ничего другого. У него не было ни друзей, ни родственников, к которым он мог бы пойти. Иногда рядом с ненавистью в нем вдруг шевелилось чувство, похожее на жалость к этому иссушенному алкоголем подобию человеческого существа, к его отцу. Возможно, Харви и в самом деле уверовал в то, что виноват в разрыве между родителями, и, скорее всего, решил, что действительно заслуживал наказания.
Три года назад умер отец, и мир Харви перевернулся. Остатки самоконтроля и смирения умерли в нем.
Вырвавшись на свободу из земного ада, в котором вырос, он оказался отрезанным от остального сурового мира, и не было у него ни единого человека, к кому бы он мог обратиться за утешением.
Харви не знал, как заводить друзей. Люди Игзэма его отвергли. Они относились к нему с едва скрываемым презрением, так как все знали, каков был Ричард Харви. А разве яблоко от яблоньки далеко падает?..
И Пол Харви страшно отомстил. Три года назад двоих убил. Они даже Не делали попытки заговорить с ним, но он чувствовал, по глазам видел их отвращение к нему. И убил. Его упрятали за решетку... Но теперь все изменилось. Он снова на свободе, и людям Игзэма придется заплатить. Они его не найдут. Может, потом, когда будет уже поздно.
Харви криво ухмыльнулся и снова взмахнул серпом.
Внизу что-то задвигалось.
Он замер, прислушиваясь. В затхлой атмосфере раздались ровные звуки, доносившиеся снизу. Харви опустился на колени и стал вглядываться в щели между балками, пытаясь обнаружить нарушителя тишины. Может, это они? Рука крепче сжала серп.
Движение усилилось.
С гулко стучавшим сердцем он осмотрелся по сторонам.
На этот раз что-то происходило уже на сеновале.
Всматриваясь в темноту, Харви вскочил на ноги. Он крепко сжимал серп, готовый защищаться.
Луна вдруг скрылась за тучами, и амбар поглотила кромешная тьма. Харви охватило странное смешанное чувство страха и голода. Он возбужденно втянул в себя воздух.
Что-то коснулось его ноги и заставило вскрикнуть.
Прямо за собой он услышал шуршание и, обернувшись, ничего не различая в темноте, стал наугад размахивать серпом. Что-то снова коснулось его ноги, и он отпрыгнул, но, застряв ногой в щели между балками, упал лицом вниз. В нос ударила страшная вонь. Что-то заскребло по щеке. Что-то влажное.
В этот самый момент луна снова пробилась сквозь тучи и залила амбар серебристым светом.
Харви обнаружил, что смотрит в холодные черные глаза крысы. Еще одна была сзади. Так вот кто шуршал и метался по сеновалу! Ухмыльнувшись, он встал на колени и принялся наблюдать за крысой, которая спокойно сидела и грызла что-то, зажатое между передними лапами. Какое-то время Харви следил за животным, затем стремительным движением обрушил на него свой серп. Не успела крыса даже шевельнуться, как смертоносное лезвие воткнулось ей в спину и глухо ударилось о деревянную балку. Крыса завизжала, и Харви схватил ее за голову, не обращая внимания на слабые попытки укусить его за руку. Он снял крысу с серпа, ничуть не беспокоясь из-за того, что кровь капает ему на брюки. Великан держал крысу в огромной руке, а его рот переполняла слюна, стекавшая по подбородку. Крыса была такой теплой, такой теплой... Ощущение голода усиливалось и становилось невыносимым.
А она такая теплая...
Одним мощным движением челюстей он откусил маленькую головку животного, пару раз прожевал, чувствуя, как хрустят кости, и проглотил. Голыми руками он разорвал тушку пополам и принялся вгрызаться в сырое теплое мясо, отрывая зубами серую шкурку и заглатывая желеобразную кашицу внутренностей. Он даже немного пожевал хвост, перед тем как выбросить остатки. В желудке разлилась приятная теплота, хотя первые пару секунд Харви думал, что его вырвет. Тем не менее он стер кровь грызуна с подбородка и с серпом в руке принялся охотиться на второго зверька. А когда поймал, то решил на сей раз выбросить голову, и отсек ее серпом. Из миниатюрных артерий хлынула кровь, и Харви по-детски захихикал, наблюдая за тем, как обезглавленное животное судорожно бьется в его огромной руке.
Он коснулся лезвия серпа и улыбнулся.
Кроме того, у него на уме было еще кое-что. И когда какое-то время спустя Харви заснул, в его руках так и осталось смертоносное орудие.
Глава 6
Гарольд Пирс смахнул с рукава белого больничного комбинезона воображаемую пылинку и судорожно сглотнул. Он спускался в лифте и, уставившись в пол, прислушивался к его равномерному гудению. У другой стенки тесной кабинки стоял Уинстон Гривс. Он смотрел на Гарольда, не в силах оторвать глаз от бесформенного шрама, закрывавшего половину лица. Гривс глядел на ожог с такой же гипнотической завороженностью, с какой ребенок таращится на что-то необычное, и делал это почти бессознательно. Только когда Гарольд с глуповатой улыбкой поднял голову, Гривс вдруг обрел способность отвести глаза в сторону.
Гарольд знал, что и второй санитар разглядывает его. Для него это не внове, он и прежде множество раз ловил на себе посторонние взгляды, а иногда слышал и насмешки в свой адрес. Он мог понять их любопытство, вызванное, может быть, отвращением к его уродству, но тем не менее их откровенные взгляды всегда вызывали в нем чувство неловкости.
Что касается Гривса, ему стоило неимоверных усилий не выразить ужаса при виде лица Гарольда. Он убеждал себя в том, что со временем, конечно, привыкнет, но теперь никак не мог оторвать глаз от темно-красной бесформенной массы. Его взгляд как магнитом притягивал вид изувеченного лица, хотя за пятнадцать лет службы больничным санитаром навидался всяких ужасов. Жертвы дорожных происшествий (вспомнить хотя бы того, пролетевшего сквозь лобовое стекло парня, у которого отвалилась голова, когда Гривс с другим санитаром поднял его на носилки), дети с увечьями, обожженные, пострадавшие от несчастных случаев, особенно от уличных нападений. Припомнился и юноша, случайно попавший в уличную драку, заполучивший нож в живот, и то, как он пытался запихивать назад вываливавшиеся внутренности. Женщина, до смерти забитая мужем так, что в ее проломленном черепе виден был мозг. Ребенок с отрубленной рукой – результат баловства с работавшей сельскохозяйственной техникой. Старуха, запустившая порез на бедре до такой степени, что в нем завелись черви...
Список воспоминаний можно было бы продолжать до бесконечности.
Санитар Гривс имел примечательную внешность. В черных, жестких, как проволока, волосах серебрились седые пряди, смотревшиеся нелепо на фоне черной кожи негра. Это был маленький человечек с длинными руками, заканчивавшимися огромными кистями, несоразмерными с остальными частями тела. Гривс слыл усердным работником и хорошо справлялся со своими обязанностями. Видимо, по этой причине, думал он, именно ему поручили ознакомить Гарольда с клиникой. Всю первую неделю Гривс почти постоянно будет опекать Гарольда, помогая ему войти в курс дела.
Гарольд взглянул на чернокожего напарника и снова улыбнулся, помня о своем шраме, но даже не пытаясь его прикрыть. Гривс блеснул зубами в ответной улыбке, и Гарольд мысленно сравнил их с клавиатурой пианино. Зубы негра ослепляли. Казалось, кто-то забил ему рот кусочками фарфора. Его глаза слезились и были налиты кровью, но улыбка и печальный взгляд излучали тепло, на которое откликнулась душа Гарольда.
Только вчера он прибыл в фэйрвейлскую больницу. Фил Кут привез его сюда из психушки и помог перенести скудные пожитки Гарольда в его новый дом – небольшое строение, которое примыкало к ограде, окружавшей больничную территорию. Домик уютно располагался посреди буковой рощицы и зарослей бузины. До центрального больничного корпуса было не более четырехсот ярдов.
Больница в Фэйрвейле состояла из трех основных корпусов. Центральный блок насчитывал двенадцать палат и поднимался более чем на восемьдесят футов в высоту. На каждом этаже находились палаты А и Б, в совокупности способные вместить более шестидесяти пациентов. Детское отделение располагалось на первом этаже во флигеле, примыкавшем к больнице и соединявшемся с центральной частью длинным коридором. Так что его можно было считать тринадцатой палатой. Отдельно от главного здания размещался корпус трудотерапии, немногочисленный, но преданный делу медперсонал которого помогал пожилым, вымотанным болезнями пациентам восстановить силы и навыки, которыми они обладали до поступления в больницу. Среди больных были и такие, для кого даже такая простейшая процедура, как наливание в чашку чая, представлялась не более не менее, как двенадцатым подвигом Геракла. К корпусу трудотерапии примыкал небольшой гимнастический зал, в котором сердечники проделывали нетрудные физические упражнения, а пострадавшие от переломов рук и ног подвергались серьезной восстановительной нагрузке. В паре минут ходьбы от больницы, отделенные от главного здания стоянкой машин, располагались выстроенные из красного кирпича жилые помещения медперсонала.
Фэйрвейл находился приблизительно в миле от центра Игзэма и обслуживал население района площадью в тридцать квадратных миль. Так как в своем районе он являлся единственной больницей «Скорой помощи», пациентов всегда было более чем достаточно. Больница гордилась поддерживаемым в сверкающем состоянии медицинским оборудованием, в числе которого был опухолевый сканнер и другое современное медицинское оснащение. Безостановочная работа отделений рентгена, ЭЭГ, ЭКГ и патологии обеспечивала постоянный наплыв амбулаторных пациентов, превышавший даже число стационарных больных. В кабинете патологии, который посещали амбулаторные больные, делались анализы крови и мочи. Настоящая же работа патологоанатомов Фэйрвейла проходила в лабораториях полуподвального помещения основного здания. В каждой из этих четырех отдельных лабораторий стояло по три стальных анатомических стола, где вскрывали и исследовали человеческие трупы. Досконально изучались частицы тканей, родинки, опухоли, даже в случае необходимости подвергались тщательному исследованию кожные чешуйки. Здесь все под контролем. Каждый образец сопровождался детальными записями – от развернутого аутопсического отчета до описания мельчайшей частицы мягких тканей. Картотека с этой информацией занимала две большие комнаты в двадцать футов шириной и в два раза большей длины. Лаборатории освещались холодным белым светом, исходившим от нескольких рядов флюоресцентных ламп, в то время как широкий коридор, ведущий от лабораторий к лифтам, казался темным из-за тускло мерцавшего света, отражавшегося в плитках пола и стен.
Когда лифт остановился, Гарольд посмотрел вверх на световое табло и увидел, что ряд букв и цифр над дверью погас. В темноте светилась лишь одна буква "Б". Уинстон Гривс повел его за собой по коридору, ведущему к патологоанатомическим лабораториям, и Гарольд ощутил, как по коже его пробежал холодок, он вздрогнул.
– Здесь всегда холодно, – объяснил ему Гривс. – В лабораториях поддерживают температуру в пятьдесят пять градусов (12° С). Иначе нельзя: то, что в них исследуют, начинает попахивать. – Он улыбнулся. Его зубы, казалось, пожелтели в этом тусклом свете.
Гарольд понимающе кивнул и зашагал рядом, ощущая, как, приближаясь к двери одной из лабораторий, весь покрывается гусиной кожей. Входящих приветствовала вызывающая надпись:
ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН
– В данный момент это касается и вас, – с улыбкой заметил Гривс.
Попросив Гарольда подождать, он постучал в дверь. Мгновение спустя чей-то голос пригласил войти, что Гривс и сделал, прикрыв за собой дверь. Гарольд же почувствовал себя одиноко и простоял так довольно долго, воротя нос от запаха, исходившего из лаборатории, подумал: какой-то непривычный запах антисептика, – более едкий, отталкивающий. На самом деле это был формальдегид. Засунув руки в карманы униформы, Гарольд стал ходить взад-вперед около двери, оглядываясь по сторонам. Из лаборатории не доносилось ни звука. Если кто-то и работал там, делал он это удивительно бесшумно. Гарольду наскучило ожидание, он миновал одну дверь, потом другую и подошел к повороту коридора.
Прямо перед собой, в конце более короткого его ответвления на расстоянии двадцати футов, увидел грубую деревянную дверь. Гарольд подошел к ней и замер. Никаких запрещающих надписей не было видно. Расслышать ему тоже ничего не удалось, кроме...
Он шагнул поближе.
За дверью раздалось глухое урчание, тотчас сменившееся прерывистым звуком, напоминавшим шумное дыхание астматика.
Он взялся за ручку и повернул ее.
Дверь поддалась, и Гарольд вошел.
В него ударила почти осязаемая волна жара, заставив отпрянуть, и какое-то время Гарольд пытался адаптироваться к необычной атмосфере. Осмотревшись, он поразился, насколько велика была комната – квадрат со стороной не менее сорока футов и высоким потолком. Выкрашенные когда-то в белое стены почернели от грязи и копоти. Прямо перед ним на голом полу стоял огромный металлический котел. Торчавшая из него труба уходила в потолок. Вот оттуда и доносилось урчание!
Между тем внимание Гарольда привлек еще один звук: слева от него раздавалось громкое жужжание. Повернувшись, он увидел сооружение, напоминавшее генератор и изобилующее шкалами, проводами и выключателями. Гарольд вновь повернулся к котлу и примыкавшей к нему топке. Ее плотно прикрывала тяжелая дверца из проржавевшего металла. Потолок почернел и покоробился, в воздухе пахло горелым. Гарольд отчего-то вздрогнул, руки задрожали, и его слегка затрясло. Он попытался сделать глубокий вдох, но горло сдавил спазм.
В углу комнаты стояло с полдюжины тележек, заваленных постельным бельем. Гарольд шагнул поближе и закашлялся от ударившего в нос смрада. То были мятые простыни, выпачканные экскрементами, засохшей кровью и рвотной массой.
У него на лбу выступили капельки пота, и он, смахнув их дрожащей рукой, двинулся к топке. По мере приближения к котлу жара усиливалась. На выступе, рядом с закрытой дверцей, лежала пара грубых рукавиц, набор длинных щипцов и гаечный ключ. Тут же была навалена гора угольных брикетов, от обломков которых в горячий воздух поднималась черная пыль.
Гарольд отчетливо различил рев бушующего пламени, и тело его стала сотрясать еще более неудержимая дрожь.
В его воспаленном мозгу возник кошмарный образ матери. Охваченная огнем, с отпадавшей от лица и рук кожей, она что-то держала в своих пылающих руках. Это был маленький брат Гордон – огненный шар с торчащим из него черным обрубком руки...
Гарольд крепко зажмурил глаза, пытаясь отогнать страшное видение. Он сделал шаг назад, подальше от печи.
– Гарольд!
Он чуть было не закричал, услышав голос за спиной. Обернулся. Лицо его пылало, дыхание стало частым и прерывистым.
В дверном проеме стоял Уинстон Гривс.
– С вами все в порядке? – обеспокоенно спросил негр, видя, что напарник чем-то встревожен.
Гарольд кивнул и едва слышно произнес:
– Прошу прощения. Я тут бродил и зашел в эту комнату.
Гривс понимающе кивнул.
– Котельная, – пояснил он. – Бойлер отапливает часть больницы. А это, – он указал на генератор, – служит как запасной вариант. На случай перебоев в работе центральной системы электрообеспечения он автоматически включается в режим.
– А что там? – Гарольд кивнул в сторону тошнотворно пахнувших тюков с бельем.
– Они лежат здесь до тех пор, пока прачечная не заберет их в стирку. Которые уже не годятся, мы сжигаем.
Чернокожий повернулся и повел Гарольда прочь, прикрыв за собой дверь. Они пошли обратно по коридору к лифту.
– В любом случае я собирался показать вам котельную, – сказал Гривс. – За этим мы и спустились сюда. Сегодня днем нам придется выполнить там кое-какую работу.
Гарольд с трудом проглотил слюну, но ничего не сказал. Мягко, почти бессознательно он коснулся изуродованной щеки и подумал об ужасном, невыносимом жаре внутри топки, и вновь в его сознании возникли образы горящих в огне матери и брата. Гривс только что сказал ему, что им придется выполнить кое-какую работу... Какую же? Голова шла кругом.
Пока они ждали лифт, у Гарольда взмокла спина.
Без какой-либо видимой причины он ощутил, как его охватывает ужас.
* * *
До обеда Гривс проводил с Гарольдом экскурсию по больнице. Он рассказывал новичку о его обязанностях, показывал, где что находится, представлял его другим сотрудникам, и только у двух из них при виде Гарольда лица остались невозмутимыми. Гривс доброжелательно болтал на разные темы: о погоде, своей работе, футболе, политике... И Гарольд слушал его: По крайней мере, делал вид, что слушает. Мысли же его были далеко, его занимало послеобеденное время, когда они с Гривсом снова пойдут в котельную.
В час пятнадцати оба отправились в больничную столовую, чтобы пообедать. Гарольд взял пару сосисок и гарнир, но едва поковырял в тарелке вилкой. Гривс же, со ртом, набитым рыбой и жареным картофелем, продолжал беззаботно болтать, однако беспокойное состояние Гарольда постепенно передалось и ему. Потягивая чай из огромной кружки, он спросил:
– Что случилось, Гарольд?
Гарольд вздрогнул, огляделся по сторонам. Столовую заполняли медсестры, санитары, врачи. Все вокруг уже ели и разговаривали. Равномерный гул голосов напоминал жужжание генератора.
– Это связано с котельной? – осторожно поинтересовался Гривс, видя, как нервничает его подопечный.
– Я боюсь огня, – признался Гарольд.
Гривс поверх края кружки внимательно посмотрел на своего напарника по предстоящей работе.
– Извините, что спрашиваю... – Он старательно подбирал слова. – Ваше лицо... Это... ожог?
Гарольд кивнул.
– У меня он с четырнадцати лет, – пояснил Гарольд, но продолжать не стал. Остальное... к чему вспоминать и говорить об этом? Он попытался улыбнуться, тон его немного смягчился. – Надеюсь, со временем мой страх пройдет.
Гривс понимающе кивнул и сделал большой глоток чая. Они сидели, беседовали, и Гарольд наконец тоже заговорил. Утренние видения отступили. Он расслабился, успокаивая себя тем, что напряжение, видимо, вызвано первым рабочим днем, его первым в жизни рабочим днем. Гривс ненавязчиво расспрашивал о психиатрической лечебнице, и Гарольд отвечал на вопросы честно и без утайки. Ему не было стыдно оттого, что тридцать пять лет он провел в сумасшедшем доме. Стыд, с которым он жил все эти годы, имел отношение к другому, к тому, что только что вскользь затронул Гривс. На его счастье, чернокожий санитар не любопытствовал, каким образом четырнадцатилетний мальчик оказался в дурдоме, а Гарольд не имел ни малейшего желания добровольно об этом рассказывать.
Наконец Гривс закончил трапезу и отодвинул тарелку, одновременно заглядывая в кружку, не осталось ли чего. С удовлетворением погладил живот и улыбнулся напарнику, который ответил ему тем же. Гарольд поглядел по сторонам, и взгляд его упал на сидевшую неподалеку компанию медсестер. Каждой из этих юных созданий было не больше двадцати, все хорошенькие, пухленькие, как и положено быть девушкам этой профессии.
Зрелище захватило его. Самая молоденькая, шатенка, со спрятанными под белую шапочку волосами, почувствовала явный интерес мужчины и улыбнулась ему. Гарольд с улыбкой опустил глаза, потянувшись рукой к изувеченной стороне лица жестом, давно вошедшим в привычку. Покраснев, обернулся к улыбавшемуся Гривсу.
– Вы женаты? – поинтересовался Гарольд.
– Да, – ответил его коллега.
– А как зовут вашу жену?
– Линда. Мы женаты уже двадцать лет.
Гарольд кивнул. Интересно, каково это – быть женатым, когда о тебе кто-то заботится, нуждается в тебе? Наверное, это так здорово, когда тебя хотят и любят. Когда-то и он любил свою мать, но это было так давно, что представить себе подобное чувство теперь казалось уже невозможно. Правда, нередко Гарольд ощущал пустоту. Он нуждался в чьем-то внимании. Перспектива закончить земные дни наедине лишь с жуткими воспоминаниями пугала его, но и в равной мере страшила боязнь, что кто-то разделит их с ним. Пирс судорожно сглотнул.
Гривс легонько стукнул по столу.
– Ну, нам нужно идти. Думаю, пора браться за работу.
Гарольд кивнул и последовал за напарником, оставляя позади оживленный гомон столовой.
Вторую половину дня он усердно трудился на третьем этаже, подметая и натирая до блеска линолеум в холле между палатами ЗА и ЗБ. Гарольд ворчал на посетителей, которые оставляли грязные следы (шел дождь) на сверкающем полу, снова и снова драил и скреб.
В начале четвертого пришел Уинстон Гривс. Гарольд аккуратно сложил моющие средства, щетки и тряпки в шкафчик, указанный Гривсом, и последовал за своим напарником к лифту. Старший санитар нажал кнопку, и они стали спускаться вниз.
Гарольд чувствовал, что внутри у него снова все холодеет. Чем ниже они спускались, тем явственнее давало о себе знать необъяснимое дурное предчувствие.
Лифт, вздрогнув, остановился, двери открылись. Мужчины вышли и тут же попали в объятия холода. Двинулись в конец коридора, к одной из лабораторий, около которой примостилась каталка. На передвижном столе что-то лежало, покрытое пластиком. С одного края каталки свисали два передника. Гривс протянул один Гарольду и велел надеть. Гарольд повиновался, одновременно натягивая резиновые перчатки, тоже полученные от Гривса. Оба санитара, экипированные таким образом, направились к котельной, толкая впереди себя стол на колесиках.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?