Текст книги "Просто люби жизнь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prosto-lyubi-zhizn-243799.jpg)
Автор книги: Софи Кинселла
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Три
В перерыве мы слоняемся по двору со стаканами домашнего лимонада. Некоторое время я потягиваю свой напиток, а затем случайно ловлю взгляд Голландца.
Суперслучайно.
Типа, совсем не интересуюсь.
– Привет! – говорю я. – Как вам письменное упражнение?
Мы только что написали первые предложения книг и передали написанное Фариде. Мы собираемся обсудить их позже на этой неделе. Мое довольно драматично. Оно звучит так: Эмили смотрела на любовь всей своей жизни, и с ее груди капала кровь.
На самом деле я вполне довольна. Думаю, это довольно захватывающе. Почему с груди Эмили капает кровь? Любой читатель умер бы от желания узнать. (Впрочем, я и сама не уверена, что знаю ответ; надо поразмыслить, прежде чем мы перейдем к обсуждению.)
– Я завяз, – с сожалением говорит Голландец. – Не написал ни слова. Мой мозг… – Он ударяет себя кулаком по лбу. – Просто не в состоянии это сделать. Я никогда не был хорош в таких вещах. Дайте мне практическое задание. Или цифры. Я хорошо разбираюсь в цифрах. Но литература… – На его лице появляется страдальческое выражение.
– Ничего, – ободряюще говорю я. – Это придет.
– Хотя это интересно, – продолжает он, как будто решив быть позитивным. – Мне понравилось слушать, что пишут другие. Интересная публика. – Он разводит руки, словно желая охватить всех, кто бродит по двору. – Понимаете, это что-то другое. Иногда полезно выйти за пределы своей зоны комфорта. Попробовать что-нибудь новое.
– Этот дворик прекрасен, не правда ли? – слышу я за спиной голос Писца.
– О, он потрясающий, – отвечает Метафора так громко и решительно, как будто она – единственный человек, который может сказать, что потрясающе, а что нет, и никому другому лучше даже и не пытаться. – Древние потрескавшиеся камни, истертые тысячами шагов, – продолжает декламировать она. – Гулкий монастырь, полный истории. Вокруг – ароматы трав, смешивающиеся с каскадами цветочных запахов, в то время как ласточки мечутся по кобальтовому небу, кувыркаясь и проносясь, как бесконечные стрелы… – мгновение она колеблется, – ртути.
– Точно, – говорит Писец после вежливой паузы. – Как раз то, что я собиралась сказать.
Я хочу обернуться и поймать взгляд Писца, но тут к нам подходит Черный Пояс.
– Привет, – приветствует он Голландца. – Здесь жарко.
Он снял курту, и я стараюсь не пялиться. Но эти мышцы… Никогда не видела никого подобного в реальной жизни. Больше всего он похож на не очень зеленого Халка[15]15
Халк (настоящее имя – доктор Роберт Брюс Беннер) – супергерой комиксов издательства Marvel Comics.
[Закрыть].
– Странно, да? – обращается он к Голландцу. – Все это безымянное дерьмо. Ты что-нибудь написал?
– Нет.
– Я тоже.
– А ты? – Он поворачивается к Лирике, которая подходит к нам со стаканом лимонада.
– Немного. – Она пожимает плечами. – На самом деле это не мое. Я думала, будет интереснее.
Я вдруг замечаю, что она смотрит на Голландца поверх своего бокала. На самом деле она не может отвести от него глаз. О боже. Внезапно до меня доходит ужасная правда: у меня есть соперница. Рыжая соперница с загорелыми руками и ногами постройнее моих.
Я с тревогой смотрю на нее, и Лирика в моих глазах становится еще красивее. Пушистые волосы идеально обрамляют лицо. Она очаровательно прикусывает губу. Она, наверное, выглядит невероятно сексуально, когда занимается кикбоксингом. Конечно, она им занимается.
– Тебе это нравится? – внезапно почти агрессивно спрашивает она Голландца, и он вздрагивает от ее тона.
– Не знаю. Может быть.
– А мне – нет, – категорично заявляет Черный Пояс. – Думаю, мы ошиблись. Может, сорвемся? – обращается он к Голландцу. – Мы еще можем получить компенсацию.
Что?
Паника пронзает меня, но каким-то чудом я выдавливаю расслабленную улыбку. Самую расслабленную.
– Не уходите! – беззаботно говорю я, стараясь, чтобы мои слова были обращены ко всем, а не только к Голландцу. – Дайте себе еще один шанс. Приходите на следующее занятие, посмотрите, что будет дальше.
Фарида бьет в маленький гонг, который призывает нас вернуться в группу, и я вижу, что Голландец колеблется.
– Попробую еще одно занятие, – наконец говорит он остальным. – Пока не буду сваливать. У нас есть время до завтра, чтобы принять решение.
Черный Пояс закатывает глаза, но допивает лимонад и ставит стакан на ближайший столик.
– Как скажешь, – без энтузиазма отвечает Лирика. – Но мне кажется, это довольно дерьмово. Я думаю, нужно потребовать возврата денег. Мы могли бы прямо сейчас пойти в город и выпить. Немного повеселиться. А завтра утром – на самолет.
– Можешь не оставаться, – говорит Голландец, словно оправдываясь. – Но я хочу попробовать. Мне нравится слушать, даже если я не умею писать. Может быть, усвою несколько советов.
Он поворачивается и направляется к двери, ведущей в наш учебный зал. Лирика мгновение наблюдает за ним, щелкает языком как будто в отчаянии и вместе с Черным Поясом идет за ним следом.
Она идет так близко к нему.
Когда мы занимаем свои места, я украдкой бросаю на нее несколько взглядов, а она, совершенно точно, смотрит только на Голландца. Это так глупо. Так очевидно. Я имею в виду, это неуместно, если вам интересно мое мнение. Это литературный ретрит.
– А теперь пришло время для упражнения на импровизацию, о котором я упоминала ранее, – прерывает мои мысли голос Фариды. – Не бойтесь! Я знаю, что некоторые из вас застенчивы… – Она делает паузу, и по комнате разносится нервный смех. – Но сделайте все, что в ваших силах. Я хочу, чтобы вы импровизировали смятенного персонажа, думая о его антагонисте, его враге. Любой персонаж. Любая суматоха. Копайте глубже… Кирк! – Она улыбается, когда он вскакивает на ноги. – Давайте вы.
Кирк выходит на середину комнаты, выглядя в высшей степени уверенным, и переводит дыхание.
– С чего вообще начать? – настойчиво спрашивает он. – Вот я, изгнанный из Зоргона, хранящий тайну Третьей Скалы Фарры, но несправедливо высланный из Шестнадцати Планетарных Наций. И Эмрил, я ненавижу тебя, мерзкий монстр, ты всегда ненавидела меня, с тех пор как мы были детьми…
Пока Кирк продолжает свою тираду, я ловлю себя на том, что снова смотрю на Лирику. Она до сих пор таращится на Голландца, приоткрыв рот. Ее зациклило. Это вредно для здоровья! Плюс ее пижама-курта сексуально сползла с одного плеча. Только не говорите мне, что это произошло случайно.
– …Так что, Эмрил, императрица Севера, поверь мне. Начинается, – угрожающе заключает Кирк, и мы все аплодируем.
– Очень хорошо! – говорит Фарида. – Я действительно почувствовала ваш гнев, Кирк, вы молодец. Итак, кто следующий?
Ее лицо озаряется удивлением, когда Голландец поднимает руку.
– Голландец! – удивленно и радостно произносит она. – У вас есть персонаж, над которым вы хотите поработать?
– Да, – коротко отвечает Голландец. – Думаю, есть.
Мы все с любопытством наблюдаем, как он выходит в центр помещения и хмурит брови в глубокой задумчивости.
– Расскажите нам о своем вымышленном персонаже, – ободряюще говорит Фарида.
– Он взбешен, – говорит Голландец, и его голос разносится по всему помещению. – Кое-кто никак не оставит его в покое. И это становится… невыносимым.
– Хорошо! – говорит Фарида. – Что ж, Голландец, слово за вами.
Я заинтригована. Голландец переводит дыхание. И могу сказать, все остальные – тоже. Это довольно впечатляет – менее чем за день перейти от нуля к импровизации перед классом.
– С меня хватит, – говорит Голландец, сердито глядя на воображаемого человека на стене. – С тобой покончено.
Наступает затаившая дыхание тишина – затем он моргает.
– Вот и все, – добавляет он Фариде.
Это вся его импровизация?
Я слышу чей-то смешок и прикусываю губу, чтобы сдержать хихиканье, но Фарида даже не моргает.
– Может быть, уточните? – предлагает она. – Превратите это очень мощное и убедительное вступление в нечто большее, чем короткий монолог?
– Попробую, – говорит Голландец. Он смотрит с сомнением, но снова поворачивается к стене. – Просто остановись. Я больше не могу этого выносить. Ты… – Кажется, он бесплодно ищет слова, выражение его лица становится все более и более раздраженным… пока внезапно он не наносит боковой удар. – Ты просто… – Он сердито рубит воздух рукой, тяжело дыша. – Ты знаешь? Ты просто… – Он снова тщетно подыскивает слова, затем в отчаянии подпрыгивает в воздух с яростным криком и с силой наносит удар ногой.
Мы все потрясенно вздыхаем, а Новичок тихо испуганно вскрикивает.
Когда Голландец приземляется, Черный Пояс ободряюще кричит:
– Потрясающе! Отличная техника, чувак.
– Спасибо, – слегка задыхаясь, отвечает Голландец.
– Голландец! – Фарида вскакивает со своего места и кладет руку мужчине на плечо, прежде чем он успевает продемонстрировать новые приемы.
– Голландец, это было очень убедительно. Однако это писательская группа. Не группа боевых искусств.
– Точно. – Голландец, кажется, приходит в себя. – Прошу прощения. Я забылся.
– Пожалуйста, не волнуйтесь, – успокаивает его Фарида. – Вы нашли форму выражения, и это только начало. Очевидно, вы выразили очень сильные эмоции.
– Да, – после паузы признается Голландец. – Это было неприятно. Я это почувствовал. – Он ударяет себя в грудь. – Просто… не мог подобрать слов.
– Действительно. – Фарида кивает. – Это сложно – описать что-то в двух словах. Но, пожалуйста, больше никакого кикбоксинга, хотя я действительно аплодирую вашему яркому изображению антагонизма. Мы здесь для того, чтобы написать романтическое художественное произведение. – Она обращается к группе. – И чувство любви ближе к ненависти, чем любое другое…
– Романтическое произведение? – прерывает ее Черный Пояс, его лицо искажено ужасом. – Романтическое? Нам говорили «писательство». Нам ничего не говорили о романтике.
– Конечно, вам не обязательно писать романтическое произведение… – начинает Фарида, но Черный Пояс не обращает на нее никакого внимания.
– Я ухожу. Прошу прощения. – Он встает. – Это не мое. Блин.
– И не мое, – говорит Лирика, вставая и оглядываясь вокруг, как будто это все наша вина. – Это все очень странно, и я хочу вернуть деньги.
Она уходит? Да!!!
Ангелы в моей голове поют «Аллилуйя». Она уходит!
– Жаль, – говорю я самым сожалеющим тоном, на какой только способна.
– Ты идешь? – спрашивает Черный Пояс Голландца, и Лирика тоже выжидающе поворачивается к нему. Поющие ангелы в моей голове смолкают, горло сжимается от страха. Он не может уйти. Он не должен.
Не уходи, молча умоляю я его. Пожалуйста, не уходи.
Я чувствую, что весь ретрит будет разрушен, если он уйдет. Или даже вся моя жизнь. Что самое нелепое – я ведь едва успела с ним познакомиться. Но именно так я себя и чувствую.
– А я, пожалуй, останусь, – наконец говорит Голландец, и я выдыхаю, стараясь не выдать, какое облегчение испытываю.
Ужинаем мы за длинным деревянным столом в вымощенном плиткой садике. Здесь полно массивных керамических горшков с агапантусами[16]16
Агапа́нтус – род многолетних трав семейства Агапантовые. Название происходит от древнегреч. ἀγάπη – «любовь» и ἄνθος – «цветок».
[Закрыть], травами и колючими кактусами. На столе стоят огромные свечи и расписные глиняные тарелки, официанты наливают вино в невысокие приземистые бокалы. Очевидно, группа медитации ужинает в другом дворике. Наверное, чтобы мы не осквернили их медитацию.
Я сижу в самом конце стола, рядом с Метафорой и Писцом. Я попыталась сесть рядом с Голландцем, но его каким-то образом унесло на другой конец, что было ужасно досадно.
– Это место так вдохновляет, правда? – говорит Писец, чокаясь со мной бокалами. К вечеру мы все переоделись в льняные курты цвета индиго, и, должна сказать, она мне очень к лицу. – У меня мозг буквально гудит от идей для моей книги. А у вас как дела?
– Э-э… – Я делаю глоток вина, пытаясь выиграть время. По правде говоря, я даже не думала о своей книге. Я одержима Голландцем.
Он такой красивый. Самокритичный, но в то же время уверенный в себе. И руки у него откуда надо. Несколько минут назад выяснилось, что массивная деревянная перечница не работает. Книголюб хотел сообщить об этом официанту, но Голландец сказал: «Позвольте, я попробую». Теперь он разобрал всю конструкцию на части и пристально изучает механизм, игнорируя разговоры вокруг.
– За время перерыва я полностью переписала свою историю, – говорит Писец. – И это только первый день!
– Отлично! – Я аплодирую ей, внезапно чувствуя себя виноватой. Я совсем забросила Честера и Клару (я ее снова переименовала). Мне нужно сосредоточиться на своей задаче. Я здесь для того, чтобы написать книгу или найти мужчину?
Мужчину! – кричит мой мозг, прежде чем я успеваю его остановить, и я расплескиваю вино.
– Я во всем нахожу вдохновение, – величественно объявляет Метафора. – Посмотрите на эти тарелки. Посмотрите на небо. Взгляните на тени в саду.
Официант ставит перед каждым из нас по миске с фасолевой похлебкой, посыпанной зелеными травами, и Писец радостно произносит:
– Мм, вкуснятина.
– Мне нравится, как фасоль отдыхает в бульоне, – говорит Метафора, – Фасолинки выглядят такими довольными. Как будто они наконец нашли свой дом. La casa[17]17
La casa – дом (исп.).
[Закрыть]. Духовный покой.
Что? Фасоль обрела духовный покой? Я ловлю взгляд Писца и подавляю смешок.
– Я должна это записать, – добавляет Метафора. – Я могу это использовать. – Она бросает на нас подозрительный взгляд, как будто мы собираемся перехватить ее идею.
– Хорошая идея, – вежливо говорит Писец.
На другом конце стола идет разговор о любви и отношениях, в котором я предпочла бы участвовать, но сейчас я могу только слушать.
– Эта история, с которой мы познакомились сегодня, – говорит Книголюб, макая хлеб в соус из артишоков. – Если она не о том, чтобы попробовать снова…
– Но они не пытаются пробовать снова, – перебивает Будущий Автор. – Вот и всё. Finito[18]18
Finito – «Все сделано» (итал.).
[Закрыть].
– Я думаю, надо верить, что они помирятся, – застенчиво вмешивается Остин. – Разве любовь – это не прощение?
– Но всему есть предел. – Будущий Автор обращается к Голландцу. – А как насчет вас, Голландец? Вы умеете прощать? Верите во второй шанс?
Мое сердце подпрыгивает при звуке его имени, и я изо всех сил стараюсь расслышать его ответ сквозь бубнеж Метафоры, которая разглагольствует об итальянском пейзаже.
Голландец поднимает голову от перечницы и слегка пожимает плечами.
– Не знаю, как насчет прощения, но я стараюсь быть рациональным, – говорит он. – Я смотрю на доказательства. Вот слова, которые мне нравятся: «Когда факты меняются, я меняю свое мнение».
– Смотрите на доказательства! – Будущий Автор издает короткий смешок. – Как романтично!
– Таков уж я… – Голландец замолкает, и его лицо внезапно озаряется, как будто он заметил кого-то знакомого. – Привет, красавица.
У меня перехватывает горло. Красавица? Кто красавица? Кто приехал? Его жена? Подружка-итальянка? Официантка, с которой он каким-то образом уже завязал отношения сегодня днем, без моего ведома?
Затем я вижу огромную белую собаку, которая пробирается по саду между здоровенными керамическими горшками. Голландец приглашающе протягивает руку, и собака направляется прямо к нему, как будто знает, что из всех нас Голландец – именно тот парень, которого нужно выбрать.
Писец что-то говорит мне, но я не слышу. Меня захватывает вид Голландца. Он разговаривает с собакой, уговаривает ее, гладит, улыбается ей, не обращая внимания на остальных. Когда я это вижу, я понимаю: ему не просто нравятся собаки, он любит собак. Когда собака игриво протягивает к нему лапу, Голландец запрокидывает голову и смеется так естественно и заразительно, что я чувствую, как сердце начинает биться чаще.
Теперь Метафора пытается привлечь мое внимание, но я глуха ко всем, кроме Голландца. И когда я смотрю на него… его сильные мускулистые руки… мерцающие отблески свечей на лице… легкую улыбку… Я как будто плыву. Сердце разрывается от надежды и восторга.
Как будто читая мои мысли, Голландец поднимает голову и несколько секунд смотрит на меня. Он улыбается, как будто пытается что-то сказать, и я ловлю себя на том, что киваю и улыбаюсь в ответ, как будто понимаю, а сердце в груди бешено колотится.
Сейчас я чувствую себя лет на шестнадцать.
Нет. Моложе. Когда я впервые в жизни сокрушительно влюбилась? На тот самый возраст.
Тут подходит официант, чтобы забрать тарелку Голландца, мужчина отводит взгляд, и момент упущен. Я неохотно обращаю внимание на соседей и заставляю себя прислушаться к тому, что Метафора рассказывает о каком-то лауреате Букеровской премии[19]19
Букеровская премия – одна из самых престижных наград в мире английской литературы. До 2013 года присуждалась автору, проживающему в одной из стран Содружества наций, Ирландии или Зимбабве, за роман, написанный на английском языке.
[Закрыть]. Все это время меня одолевают мысли.
Что, если…? Я имею в виду, что, если…? Он привлекательный. Положительный. Чуткий. Мастер на все руки. И, боже мой, он любит собак.
Четыре
На следующий вечер мое сердце бешено колотится и подпрыгивает. Я готовлюсь к ужину, смотрю на себя в крошечное треснутое зеркало в моей комнате (здесь все такое старое и живописное), не в состоянии думать ни о чем, кроме одного: каковы мои шансы?
Я немного жалею, что не выгляжу чуть более по-итальянски. У всего итальянского персонала ретрита такие блестящие темные волосы и гладкая оливковая кожа, в то время как моя кожа на солнце покрывается веснушками. У меня – то, что называют «изящными чертами лица», что может показаться преимуществом, пока вы не увидите соблазнительную девятнадцатилетнюю девицу с коротко подстриженными волосами, курносым носом и округлыми плечами с ямочками…
Нет. Прекрати. Я нетерпеливо встряхиваю головой, чтобы прояснить мысли. Нелл сказала бы, что я веду себя как идиотка. Она бы не тратила на это время. При мысли о Нелл я автоматически вспоминаю о Гарольде – и прежде чем я могу остановить себя, открываю на своем компьютере папку «Гарольд».
Просмотр его фотографий немного успокаивает сердце. Гарольд. Любимый Гарольд. Просто глядя на его выразительную, умную морду, я улыбаюсь, но даже видео, на котором он пытается залезть в корзину для белья, не может решить мои проблемы. Закрыв папку, я продолжаю нервничать и испытывать неуверенность. Такой уж выдался день.
Утреннее занятие прошло как в тумане. В то время как все остальные участники обсуждали свои цели и старательно делали заметки о повседневных делах, я сосредоточилась на Голландце. Когда я вошла, он уже сидел между Писцом и Книголюбом (черт возьми), но я воспользовалась возможностью и села напротив него.
Наши глаза несколько раз встретились. Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Когда Фарида заговорила о противостоянии в художественной литературе, я послала ему шутливый жест, имитируя боевой прием, и он рассмеялся. Типа того.
Когда мы отправились на обед, я ощущала стопроцентную надежду. У меня был план: сесть рядом с ним, использовать все свои кокетливые уловки, а если они не подействуют, спросить напрямую: «Как ты относишься к отпускным романам?» (Если вопрос его потрясет, я смогу притвориться, что это сюжет моего следующего романа.)
Но он так и не появился. Он так и не появился!
Как можно не прийти на обед? Обед входит в ретрит. Это бесплатно. И вкусно. Я ничего не понимала.
Потом стало еще хуже: он не пришел на дневное занятие йогой. Фарида даже подошла ко мне и спросила: «Не знаете, где Голландец?»
(Примечание: она спросила меня. Это говорит о том, что люди заметили, что между нами есть связь. Хотя какая польза от связи, если его здесь нет?)
На этом этапе я сдалась. Я подумала: «Он ушел. Его это не интересует. Ни писательство, ни я». Затем я горько прокляла себя за то, что отвлеклась этим утром, потому что, в конце концов, этот курс совсем недешевый. Я решила переориентироваться, забыть о любви и заняться тем, ради чего приехала: писать. Не думать об отпускных романах. Писать.
Я села на кровать и некоторое время просматривала распечатку своей рукописи, размышляя, должен ли Честер слезть с повозки с сеном или, может быть, повозка с сеном должна загореться. Потом я подумала: а что, если Клара спряталась на телеге с сеном и теперь сгорит заживо? Но тогда это была бы такая короткая, грустная книга…
И тут произошло чудо. Из окна спальни, выходящего в один из закрытых двориков, донесся голос. Это Книголюб воскликнул: «О, Голландец! А мы думали, вы уехали».
Затем я услышала, как мужчина ответил: «Нет, я просто уходил после полудня. Как прошла йога?»
Затем последовал какой-то разговор, который я не расслышала как следует, и Книголюб сказал «Увидимся за ужином», Голландец ответил «Конечно», и мое сердце забилось, а рукопись соскользнула на пол.
И теперь надежда неудержимо танцует вокруг меня. Я закрываю ноутбук, в последний раз брызгаюсь духами, натягиваю курту цвета индиго и направляюсь по освещенным свечами коридорам и внутренним дворикам в мощеный сад, где подают ужин. Я уже вижу Голландца – и пустой стул рядом с ним. Я займу это место.
Ускорив шаг, я подхожу к нему как раз перед Остин и как клещ вцепляюсь в стул.
– Сяду-ка я здесь, – говорю я самым беспечным тоном, на какой только способна, и быстро сажусь, прежде чем кто-нибудь успевает что-нибудь сказать. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и поворачиваюсь к Голландцу.
– Привет, – улыбаюсь я.
– Привет! – Он улыбается в ответ, и все внутри меня сжимается от желания.
Его голос что-то делает со мной. Вызывает реакцию во всем теле. И дело не только в голосе – все его присутствие заводит меня. Его глаза выглядят так, как будто он уже знает, чего я хочу. Язык его тела очень выразителен. Улыбка неотразима. Когда Голландец тянется за салфеткой, его обнаженное предплечье касается моего, и я чувствую мурашки по всему телу. Нет, больше, чем мурашки. Страстное желание.
– Прошу прощения, – бормочу я, наклоняясь под предлогом налить воды – и впервые вдыхаю его запах. О боже. Да. Еще! Какая бы это ни была смесь гормонов, пота, мыла и одеколона… она действует.
Официант налил нам вина, и Голландец поднимает бокал, чтобы произнести тост за меня, а затем наконец-то разворачивается ко мне. Мужчина смотрит внимательно и сосредоточенно, как будто остальная часть стола исчезла и остались только мы вдвоем.
– Итак, – говорит он. – Нам нельзя вести светскую беседу.
– Нет.
– Я не могу спрашивать вас ни о чем личном.
– Нет.
– Чем больше мне говорят, что мне нельзя что-то делать, тем больше я хочу это сделать.
Его темные глаза буквально прикованы к моим, и у меня перехватывает дыхание, потому что я внезапно представляю, что еще он мог бы захотеть сделать. И что еще я могла бы захотеть сделать.
Неторопливо, не отрывая взгляда, Голландец потягивает вино.
– Я хотел бы узнать о тебе больше. – Он наклоняется вперед и понижает голос до шепота: – Давай нарушим правила.
– Нарушим правила? – потрясенно повторяю я. Я чувствую себя так, словно нахожусь в романе девятнадцатого века, и джентльмен спрашивает, может ли он писать мне запретные письма.
Голландец смеется, похоже, его забавляет моя реакция.
– Хорошо, ты не хочешь нарушать правила. А как насчет того, чтобы задать друг другу всего один личный вопрос?
Я киваю.
– Хорошая идея. Ты первый.
– Хорошо. Вот мой вопрос. – Он делает паузу, водя пальцем по краю бокала с вином, затем поднимает взгляд. – У тебя кто-нибудь есть?
Во мне что-то вспыхивает. Что-то радостное, сильное и острое одновременно. Он заинтересован.
– Нет, – говорю я, едва справляясь с голосом. – У меня… Нет.
– Отлично. – Он с прищуром смотрит на меня. – Это… я рад это слышать. А теперь ты задай мне вопрос.
– Хорошо. – Мои губы растягиваются в улыбке, потому что сейчас мы играем в игру. – Дай подумать. У тебя кто-нибудь есть?
– Ох, нет. – В его ответе есть ударение, на которое я обратила бы внимание в нормальной беседе, но у меня нет больше возможности задавать ему вопросы.
– Итак, теперь мы знаем всё, – говорю я, и Голландец смеется.
– На данный момент всё. Может, будем задавать друг другу по одному вопросу каждый вечер? Это будет наш десерт.
– Звучит неплохо.
Нас прерывают, когда подходит официант, который принес тарелки с пастой, и я пользуюсь возможностью снова украдкой взглянуть на Голландца, на его волевую челюсть, темные ресницы и крошечные милые «гусиные лапки» вокруг глаз, которых я раньше не замечала. Я понимаю, что понятия не имею, сколько ему лет. Я могла бы спросить его завтра вечером. Это может быть мой вопрос.
Но какая мне разница, сколько ему лет? Нет, нет! Никакой!
Я внезапно чувствую радостное возбуждение. Я чувствую себя свободной! Меня не волнуют факты, детали или то, что может содержаться в его профайле на Match.com[20]20
Math.com – сайт службы знакомств, работающей более чем в пятидесяти странах на двенадцати языках.
[Закрыть]. Он здесь, и я здесь, и это все, что имеет значение.
– Подожди, у меня есть еще вопрос, – говорю я, когда Голландец заканчивает передавать оливковое масло. – Я думаю, это разрешено… Где ты был сегодня днем? – Я бросаю на него насмешливо-укоризненный взгляд. – Ты пропустил йогу!
– Ох. Так и есть. – Он с довольным видом берет вилку макарон. – Честно говоря, я не фанат йоги. Мне больше по душе…
– Стоп! – Я поднимаю руку. – Не говори! Слишком много личной информации!
– Блин! – восклицает мужчина, впервые выглядя по-настоящему расстроенным. – Как нам вообще разговаривать?
– Мы не должны разговаривать, – замечаю я. – Мы должны писать.
– А, – он кивает. – Touché[21]21
Touché – «задела» (франц.).
[Закрыть].
– Или, в твоем случае, надрать кому-нибудь задницу, – добавляю я, и Голландец смеется.
– И снова touché.
Я набиваю рот орекьетте, это местная паста. Он подается с зеленью и розмарином и имеет превосходный вкус. Но если вчера вечером я просто радовалась хорошей еде, то сегодня не могу перестать наслаждаться этой восхитительной, дразнящей беседой. Или не-беседой.
Мужчина некоторое время молча жует пасту, а затем говорит:
– На самом деле я взял напрокат машину и поехал немного исследовать побережье. Там есть несколько бухточек… Милые деревушки… Было весело. – Он проглатывает кусок, поворачивается ко мне и беззаботно добавляет: – Я думал поехать и завтра. Поедешь со мной?
На следующий день мы едем вдоль побережья, и у меня кружится голова. Как может жизнь так потрясающе все расставить по местам? Как так вышло, что меня везут под палящим солнцем великолепными итальянскими пейзажами, играет радио, а рядом сидит самый совершенный в мире парень?
Я пытаюсь проявить разумный интерес к окружающей прекрасной, суровой природе, но мое внимание постоянно возвращается к Голландцу. Потому что он нравится мне все больше и больше.
Он уверенно ведет машину. Не боится заблудиться. Пять минут назад он спросил у старика дорогу на ужасной смеси английского и скверного итальянского. Но его улыбка была такой очаровательной, что старик в конце концов вызвал из дома говорящую по-английски женщину, которая нарисовала нам карту. И вот мы здесь, на крошечной автостоянке на вершине утеса, откуда не видно ничего, кроме оливковых рощ, скал и бесконечного синего Средиземного моря.
– Как называется это место? – спрашиваю я, чтобы хоть что-то спросить. (Мне все равно, как оно называется.)
– Понятия не имею, – весело отвечает Голландец. – Но женщина поняла, что я имел в виду. Я был здесь вчера. Здесь здорово.
– Я собиралась выучить итальянский, прежде чем ехать, – с сожалением говорю я. – Но на все не хватает времени… Ты говоришь на других языках?
– Я стараюсь, – говорит мужчина. – Но они не запоминаются.
Он говорит так непримиримо, что я не могу сдержать улыбки. Многие люди в этот момент начали бы нести какую-нибудь чушь, но только не он.
Я иду за ним следом по каменистой тропинке к небольшой скалистой бухте с галечным пляжем и самой чистой аквамариновой водой, которую я когда-либо видела. Здесь нет ни шезлонгов, ни пляжного бара; это не такое место. Посетители пляжа – в основном сидящие на полотенцах пожилые итальянки в шарфах, защищающих волосы, и компании орущих подростков.
По обе стороны бухты – скалистые утесы, и на каждом – подростки, которые лазают, загорают, курят и пьют пиво. Пока я осматриваюсь, девушка в красном бикини прыгает в море со скалистого выступа и летит, визжа и размахивая руками. Мгновение спустя за ней следует мальчишка-подросток, который прыгает, болтая в воздухе ногами, и входит в воду с громким всплеском.
Они коротко борются в воде, затем он с торжествующим воплем поднимает над водой ее бикини, а девушка истерически смеется. Аудитория подростков на скалах разражается радостными возгласами, и Голландец бросает на меня настороженный взгляд.
– Вчера все было не так дико, – говорит он. – Мы можем поискать место потише.
– Нет, мне нравится, – улыбаюсь я. – Такое ощущение… ну, ты понимаешь. Ощущение реальности. Вау, – добавляю я, наблюдая, как другая девушка прыгает с каменного уступа. – Это высоко.
– Это здорово.
– Ты прыгал?
– Конечно. – Он смеется над выражением моего лица. – Я имею в виду, это безопасно. Там глубоко. Хочешь попробовать?
– Э-э… конечно! – говорю я, прежде чем успеваю подумать, хорошая ли это идея. – Почему бы и нет?
Мы находим свободное место на галечном пляже, и я снимаю свободное платье, втягивая при этом живот. Хотя я стараюсь не смотреть в его сторону, я чувствую, как Голландец разглядывает меня в купальнике. Он черный, с глубоким вырезом, и я знаю, что это сексуальный фасон, потому что Рассел говорил, что он «радует глаз»…
Нет. Я резко обрываю собственные мысли. Я не вспоминаю о Расселе. С чего бы мне сейчас вспоминать несносного бывшего парня?
Я складываю платье, скромно отводя взгляд от раздевающегося Голландца, но также умудряюсь украдкой поглядывать на него. У него темно-синие плавки, и он явно посещает тренажерный зал. Мускулистые бедра и волосатая грудь. Мне нравится волосатая грудь.
Я чувствую струйку пота на лбу и вытираю ее. Здесь еще жарче, чем на утесе, и плеск волн невероятно манит.
– Жарко, – говорю я, и Голландец кивает.
– Окунемся. Хочешь?.. – Он указывает на прыгунов, и у меня начинает крутить желудок. Я была бы вполне счастлива просто поплавать. Но я этого не признáю, поэтому говорю:
– Конечно!
И мужчина улыбается.
– Круто. Идем.
Он ведет меня по извилистой тропинке, петляющей по склону утеса. Мы карабкаемся по скалам, мимо пещер, пару раз останавливаемся, чтобы пропустить пробегающие мимо нас шумные группы подростков. Когда мы наконец выбираемся на скалистый выступ и смотрим на белую воду внизу, я одновременно испытываю восторг и ужас.
– Готова? – Голландец жестом указывает на край, и я нервно хихикаю. Позади нас стоит парень лет двадцати, не скрывающий своего нетерпения, и я отступаю в сторону. Мы смотрим, как он берет хороший разбег, затем прыгает со скалы и падает в плещущую внизу голубизну.
– Лететь далеко, – говорю я, стараясь, чтобы голос был непринужденным, а не свидетельствовал о моем ужасе.
– Поэтому и забавно, – с жаром говорит Голландец.
– Точно! – Я несколько раз киваю, а затем небрежно добавляю: – Я имею в виду, что есть грань между «забавным» и «ужасным».
Мужчина смеется.
– Ага. – Тут выражение его лица внезапно становится озабоченным. – Погоди. Мы перешли эту черту ради тебя? Прости. Это я тебя сюда затащил. Я не знаю, где твои пределы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?