![](/books_files/covers/thumbs_240/takoe-raznoe-buduschee-astronavty-magellanovo-oblako-rukopis-naydennaya-v-vanne-vozvraschenie-so-zvezd-futurologicheskiy-kongress-sbornik-165337.jpg)
Автор книги: Станислав Лем
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 20 (всего у книги 81 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
Раздались постепенно затихавшие шаги. Потом наступила тишина. Она тянулась долго. Я не выдержал, окликнул Арсеньева. Он вернулся.
– Что случилось?
Я не ответил. Просто он долго не возвращался, и меня обуял страх.
В неподвижном круге света – узкий каменный коридор, видимый до самого поворота. Вверху большие плоские тени, как засохшие нетопыри. Я перевел дыхание, встал и принялся ходить взад и вперед. На каком-то повороте Арсеньев окликнул меня:
– Садитесь, утомляться не нужно. И потом, вы расходуете больше кислорода.
– А я и хочу расходовать больше! – ответил я. Его спокойствие раздражало меня. Я с трудом овладел собой и сел.
Арсеньев методично оправлял скафандр, разглаживал складки, подтягивал и отпускал ремни. Потом он выложил из карманов все, что там было: таблетки витаминного концентрата, записную книжку, спички, электрометр и револьвер, маленький, как игрушка. Он всегда носил его с собой – кто-то принес ему в подарок перед отлетом: «Для охоты на венерианских диких зверей». Еще раз обшарив карманы, он взвесил на ладони немного сахара.
– У вас тоже есть?
– Нет, я свой уже съел.
– Жаль.
Меня удивило, что он жалеет о горсточке сахара. С языка едва не сорвались язвительные слова, но я промолчал. Арсеньев вынул заряд из револьвера. Я понял, о чем он думает.
– Бесполезно, – сказал я. – Обычный капсюль не воспламенит фульгурита. Его ничто не воспламеняет, кроме специальных капсюлей.
Арсеньев зажег фонарь: он горел слабо.
– Мой тоже, – сказал он. – Погасите фонарь.
Я повиновался. Темнота стояла стеной, и я, казалось, совершенно слился с ней. В глазах мелькали зеленые пятна – яркие, дрожащие пятна. Тихонько тикали часы. Время шло: девять часов, десять, одиннадцать…
Арсеньев заговорил так неожиданно, что я вздрогнул.
– Кто у вас на Земле?
На секунду я задумался – так это было сейчас далеко.
– Отец.
– Больше никого?
– Никого.
– У меня жена… – И вероятно, из опасения, как бы я не подумал, что он говорит это, рассчитывая вызвать жалость, продолжал: – Я сейчас делал в уме один расчет и вспомнил о ней. Когда мы познакомились, то долго не могли говорить ни о чем, кроме математики. Я готовился тогда к диплому, все мои мысли были сосредоточены на одном – на теории пульсирующих звезд, и я рассказывал ей об этом.
Он умолк на минуту, словно сам удивляясь, что так много говорит.
– Однажды в саду обсерватории мы сидели и читали Фламмариона, «О многочисленности обитаемых миров». Вы, вероятно, не знаете этой книги, она очень старая. Был июнь, вечер, спускались сумерки… Мы читали вместе, вместе переворачивали страницы, становилось все темнее, бумага делалась серой, а мы все читали. Так бывает только в юности… Когда слова окончательно расплылись, мы подняли головы – над нами было небо, полное звезд, темнота и миры, которые вставали со страниц… – Он остановился.
– Петр?
Мне показалось, что он продолжает говорить, но так тихо, что до меня долетает только непонятный шепот.
– Что вы говорите, Петр?
Он сказал тихим, чуть певучим голосом:
– Если бы я мог еще раз коснуться ее щеки…
– Перестаньте! – с ненавистью крикнул я. – Перестаньте!
Он умолк.
В течение последующих часов в голове не было никаких мыслей, образов или воспоминаний. Я не ощущал ни тревоги, ни отчаяния, только непрестанно растущее внутреннее напряжение, словно мне пришлось тащить на себе какую-то тяжесть, грозившую раздавить меня. Представьте себе человека, придавливающего своим телом мешок, наполненный какими-то чудовищными тварями: он судорожно держит его, а мешок все вырывается и вырывается. Так и я напряг последние силы, чтобы держать себя в руках, ибо зная, что если мне это не удастся, то произойдет что-то страшное – я уже не смогу владеть собой. Я же больше всего боялся не смерти, а того обезумевшего существа, в которое могу тогда превратиться. То, что говорил Арсеньев, действовало на меня, как удары ножа. Какую-то долю секунды я боролся с собой, потом покорился. Мне вдруг почудился – ибо это нельзя было назвать воспоминанием – непередаваемый запах вспаханной земли, словно я стоял среди обнаженных, ждущих весны полей, на холме, вдыхая ошеломляющий, опьяняющий аромат, в котором таится ожидание жизни и самая жизнь. Это был кризис. Меня охватило невозмутимое железное спокойствие. И тогда пришло решение. Я наклонился, нащупал спину Арсеньева, его могучие мускулы под холодной тканью комбинезона. Как вор, я залез ему в карман. В первое мгновение он не мешал мне, но когда сквозь ткань мне удалось нащупать рукоять револьвера, он понял. Мы вдруг схватились в полной тишине. Слышалось только наше затрудненное дыхание. Он был сильнее и придавил меня к стене, потом включил фонарь у меня на груди. Желтый свет клином вбился между нами.
– Дайте, – прохрипел я. – Дайте… только один заряд…
Он не отвечал и все сильнее прижимал меня к стене.
– Дайте револьвер, – задыхаясь, говорил я. – Не будьте глупым!
Я уже не вырывался.
– Канченджонга, – шепнул он мне на ухо.
– Дайте револьвер. Все кончено…
– А тогда…
– Тогда была надежда. Дайте, Петр!
– И теперь есть.
– Неправда!
Он вдруг отпустил меня и сделал шаг назад.
– Вы хотите оставить меня здесь одного? – медленно произнес он, огромный, с гигантской тенью над головой.
Что-то стиснуло мне горло с такой силой, что я едва мог перевести дыхание. С минуту я трясся, словно бился в судорогах. Потом хлынули слезы. Я опустился на колени. Он сел рядом со мной. Большая тяжелая рука обняла меня за плечи.
– Ну, ну… – говорил он. – Ну, ну…
– Слушайте, – сказал я спокойнее, – они не знают, что мы пропали. Впрочем, они все равно нас не найдут. Надежды нет. Зачем ждать? Если бы у нас была взрывчатка…
– Взрывчатка есть, – ответил он и коснулся баллона на моем кислородном аппарате.
– Кислород?!
– Да, жидкий кислород.
Я вскочил и снова опустился.
– Нет, это ни к чему, я уже думал об этом. Кислород сам по себе не взрывается: его нужно смешать с горючим материалом.
– Правильно.
– А у нас ничего такого нет.
– Есть.
– Что?
Он достал из кармана два маленьких плоских кусочка: это был прессованный сахар. Я начал понимать.
– Петр!
– Вы знаете, как делаются оксиликвиты: жидкий кислород смешивается с порошком угля или сажи. При воспламенении кислород соединяется с углем и дает взрыв. Сахар – это углеводород, в нем есть углерод и водород, он горюч, а этот как раз мелкий и сыпучий.
– Потому-то вы меня и спрашивали раньше?
– Да.
– И ничего не сказали?
Он сильной рукой привлек меня к себе.
– Послушайте. Я рассчитал, какую ударную силу может развить заряд, который у нас есть. Мы не знаем, на каком протяжении рухнула кровля. Если в самом узком месте, то у нас есть надежда. Меньше всего у нас горючего – сахара; кислорода много, так как мы взяли двойной запас, и если нам удастся выбраться, то хватит его и на обратный путь. Но есть еще одна трудность. Чтобы такой заряд взорвался, его нужно поджечь электрическим запалом.
Я понимающе кивнул головой.
– У нас есть батареи.
– У нас есть батареи, и потому я берег свет, но у нас нет кабеля. Вот все, что есть. – Он показал трехметровый кусок провода. – Я вынул его из электрометра. Из скафандров вынуть нельзя, потому что нельзя снять шлемы, так что…
Он запнулся на секунду.
– Кто-то должен подорвать заряд вручную, на месте.
– И потому вы об этом не говорили?
– Да.
Вдруг у меня блеснула мысль.
– Петр, вы не спали?
– Нет.
– Всю ночь?
– Да. Я искал другой способ.
– И нашли?
– Нет. Мы не можем снять шлемы, – повторил он. – Мы тотчас же отравимся.
– А если бы фитилем, – начал я. – Вытрясти порох из патрона.
– Взрыв или совсем не произойдет, или будет слабый. Впрочем, порох необходим, его нужно подсыпать на концы проводов. Это вызовет детонацию. Но запал должен быть электрическим.
– Погодите… а если выстрелить в заряд из револьвера?
– Я думал и об этом. Нужно пять выстрелов, да еще одновременных. Так получается по расчетам. Иначе мы не только не откроем себе пути, но вызовем еще более сильный обвал.
– Так, – произнес я. – Вы правы. Один из нас должен пойти туда. Бросим жребий?
– Не хочу полагаться на случай. В этом есть что-то унизительное.
– Значит?..
Он молчал.
– Может быть, все-таки есть другой выход?
– Есть. Во-первых, как физик, я хорошо знаю, в каких условиях взрывная волна действует сильнее всего, а во-вторых, как руководитель экспедиции…
– Понимаю, можете не договаривать. Я не согласен…
– Я уверен, что это мне удастся. Не хочу приказывать…
– И не имеете права!
– Не имею права?
– Нет, и вдвойне… после того, что я хотел сделать. Пойду я.
Арсеньев достал из кармана коробку спичек и подал мне.
– Чет – пойдете вы, – сказал он. – Нечет – я.
Я начал выкладывать спички на камень. Это было похоже на игру; я клал одну белую палочку за другой, а губы двигались, считая: восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать… Последней была семнадцатая.
– Пусто, – сказал Арсеньев.
Я потряс коробочку. Еще одна спичка, притаившаяся под крышкой, скатилась по камню и упала на землю.
Арсеньев отвернулся и отскочившим лезвием топорика начал дробить сахар и ссыпать его в пакетики, сделанные из листков записной книжки. Потом в полном молчании мы вытащили ножом патроны из револьвера, высыпали порох из гильз и вдвоем пошли по коридору к месту обвала. Арсеньев обозначил пять щелей между камнями; я расширял их острием топорика, а Арсеньев в это время наливал кислород в пакетики. Бледно-голубая, почти бесцветная жидкость шипела и вскипала, стекая тонкой струйкой. Пакетики, только что мягкие, затвердели, как камень: не будь рукавиц, их нельзя было бы взять в руки, но и сквозь ткань ладони обжигало страшным холодом.
Готовые заряды мы втиснули глубоко в шпуры. Арсеньев соединил их проводами и вывел концы в сторону. Когда шпуры были заложены осколками камня и забиты глиной, он сказал мне, прислонясь к скале:
– Станьте вот так. Тогда вы будете защищены от лобовой волны. Соедините провода и ложитесь ничком. Вот и все.
Секунду он стоял неподвижно возле меня, потом вдруг схватил меня за плечи, прижал к себе изо всех сил и быстро, словно отталкивая, отпустил. Когда его шаги стихли за поворотом, я взял батарею.
Один полюс был уже присоединен. Я прижался к скале, стараясь слиться с ней.
– Внимание! – крикнул я. – Готово!
Маленькая искорка проскочила под проводом. Раскаленный молот ударил мне в грудь. Оторвавшись от земли, я полетел в грохочущую огненную тучу.
Команда корабляРазбудил меня яркий свет. Прямо надо мной горела лампа с зеркальным отражателем. Я лежал на чем-то прохладном и мягком. Мне хотелось заслонить глаза рукой, но ее что-то держало.
– Спокойно, – сказал чей-то голос.
Я повернул голову. Тарланд в белом халате наклонился над тележкой, где стояли стеклянные цилиндры и аппараты. Трубки переливались светлыми бликами. Моя левая рука лежала на резиновой подушке, из вены торчала игла, а к ней шел резиновый шланг. По стеклянной трубке, соединявшей его с аппаратом, текла светло-красная жидкость. Я чувствовал, как в жилы проникает щекочущая, теплая струя.
– Что это? – удивился я. – Переливание крови?
Мне становилось теплее. Все вокруг было удивительно спокойным и каким-то нереальным. Тарланд отодвинул аппарат, быстро вытащил иглу и зажал ранку кусочком марли.
– Кто это поет? – спросил я, услышав высокую нежную мелодию.
Мне было хорошо. Мысли плыли медленно, вставали какие-то смутные картины: путешествие по мертвым, освещенным ущельям, потрескавшиеся кристаллические стены, темные коридоры, галереи… Где все это было? На леднике? В Гималаях? Во сне? Вдруг в памяти всплыли последние минуты перед потерей сознания: пещера, черные, слабо освещенные глыбы, глухая тишина и два провода, над которыми я наклонился, чтобы…
Я закрыл глаза. Когда я снова открыл их, взгляд упал на экран телевизора, находившийся на противоположной стене. На черном фоне виднелись мелкие искры.
– Звезды?
Пение оказалось шумом двигателей. Мы летели. В каюту вошли два человека: Райнер и Арсеньев.
– Как вы себя чувствуете? – спросил астроном.
– Хорошо.
Не знаю, почему мне в голову пришел вопрос, который я тотчас же задал:
– Почему тот город светился? Разве это был люцит?
Стоявшие у койки переглянулись.
– Нет, это бариево-натриевый сплав, не имеющий ничего общего с люцитом. Он светится потому, что был облучен в момент взрыва, – сказал Райнер, очень довольный, что может ответить так обстоятельно.
– Взрыв? Ах, верно… этот кратер… – заговорил я. – Послушайте…
Тарланд прервал меня:
– Вам нельзя разговаривать. Время у нас есть, позже все узнаете. Он попросил обоих ученых уйти из каюты. Я слышал, как в дверях он говорил что-то о сотрясении мозга и о том, что мне нельзя волноваться.
– Но что было дальше? – слабо протестовал я, когда он вернулся. – Открылся ли проход?
Тарланд нащупал мой пульс.
– Профессор Арсеньев вынес вас из темноты на свет, а я – я создал вас заново. – Он улыбнулся.
Я хотел спросить еще о чем-то, но все спуталось, перемешалось, уплыло куда-то далеко. Я увидел голубое небо… пели птицы… Я уснул.
Прошло много времени, пока из сдержанных бесед, все время прерываемых наблюдавшим за мной Тарландом, я узнал, как Арсеньев вынес меня из-под земли, когда открылся проход, как он старался зажать разрывы на моем скафандре, как ему показалось, что я в агонии, как потом приехал вызванный ракетами автомобиль и увез нас на «Космократор».
Бесчувственного, отравленного ядовитой атмосферой, проникшей в разрывы скафандра, с переломами ребер положил меня биолог на операционный стол. Прошло тридцать часов, прежде чем я впервые открыл глаза. Но потом я начал быстро поправляться, почти все время спал и только когда приходило время поесть, просыпался и с волчьим аппетитом набрасывался на еду. Скоро я уже начал вставать, и Тарланд лечил мне легкие искусственным горным воздухом и кварцевой лампой. Но мне все еще не разрешали расспрашивать товарищей о мертвом городе и обитателях Венеры. Биолог объяснял это тем, что у меня было сотрясение мозга и что мне нельзя волноваться. Напрасно я твердил ему, что неудовлетворенное любопытство – самое сильное волнение, – в ответ на это он советовал мне сидеть в Централи перед большими экранами, так как считал, что в период выздоровления нет ничего более успокоительного, чем зрелище звездного неба. После случая со мной «Космократор» еще с неделю кружил над планетой, потом, удалившись от нее по расширяющейся спирали, повернул к Земле.
Понятно, что созерцание звезд вовсе не успокаивало меня и уж наверняка не могло утолить мою жажду узнать все, что знали товарищи. Я долго мучил Тарланда и наконец так измучил его, что он разрешил рассказать мне обо всем.
Ученые работали в кабине «Маракса». Некоторое время я ходил по коридору. В этот день двигатели с утра были выключены, и ракета летела, притягиваемая Солнцем. Стояла глубокая, словно исторгнутая из вечности, тишина. Когда я вошел в кабину, ученые стояли у центрального пульта «Маракса». Верхний свет был погашен. Люди вырисовывались темными силуэтами на фоне зеленоватых экранов. Монотонно шумели электродвигатели. Из недр «Маракса» вываливались клубы металлической проволоки; проволока бежала по желобчатым плитам к электромагнитам и снова наматывалась на катушки, подвешенные к штативам. Чандрасекар перевел рычаги. Конец проволоки еще некоторое время извивался на скользкой поверхности пульта, как металлический червяк, потом задрожал и исчез в наматывающем механизме. Шум токов умолк. Все экраны покрылись сероватой тенью, и рой неподвижных зеленоватых иероглифов на них постепенно таял. Вспыхнула трубчатая лампа на потолке.
Арсеньев прошелся по кабине, тыльной стороной ладони потер себе лоб, остановился и взглянул мне в глаза.
– Хотите узнать?
Я кивнул.
– Не так легко восстановить по уцелевшим остаткам историю чуждых нам существ. Тем более если это история гибели.
Последний отсвет, тлевший на экранах, исчез. Они стояли теперь серыми, мертвыми кругами.
– Отрывки из хроник, имеющиеся в нашем распоряжении, охватывают период в сто восемьдесят лет. Первый отрывок, который нам удалось разобрать, касается плана захвата Земли. Сначала я думал, что овладение Землей является для них следованием религиозному мифу и что изображение двойного перечеркнутого прямой линией круга, которое мы встретили в развалинах, – всего лишь символ. Но хроники дают совершенно иную картину. Планета была населена холодными расчетливыми существами. Полтораста лет назад, приступая к осуществлению своего плана, они прежде всего обсудили, могут ли им для чего-нибудь пригодиться люди. Увидев, что использовать нас не удастся, они решили уничтожить все население Земли. Средство, которое они хотели применить для этого, не должно было разрушить ни наших городов, ни дорог, ни заводов, чтобы потом их можно было использовать. Они хотели бросить на Землю радиоактивную тучу, а потом, когда напряжение ионизации снизится, Белый Шар должен был выслать тысячи кораблей, которые опустятся на поверхность вымершей Земли. Они хотели уничтожить жизнь, сохранив все, что не было жизнью; они все добросовестно рассчитали, приняли во внимание все факторы, но забыли включить в расчеты одно обстоятельство: себя самих. Когда большие излучатели и Белый Шар были уже почти готовы, на последнем этапе реализации плана у них началась междоусобная война. Им удалось осуществить поставленную цель… на своей собственной планете!
Все вокруг Арсеньева расплывалось и исчезало в сумраке. Я старался разглядеть его лицо, но видел только белое пятно на темном неясном фоне. С невозмутимым спокойствием он продолжал:
– Какое значение имели для них машины, неясно. Быть может, машины были у них чем-то вроде высшей государственной власти. Во всяком случае, они разработали подробный план захвата Земли. Они готовили также планы войны.
– За что они воевали?
Арсеньев приподнял пучок проволоки со стола, словно взвешивая его на ладони.
– Это неясно. Быть может, за право колонизовать Землю. Это было общество с высокой цивилизацией, раса превосходных конструкторов и строителей, воодушевленная далеко идущими замыслами уничтожения и владычества. Такое общество должно было рано или поздно обратиться против себя самого, но прежде чем окончиться катаклизмом, война длилась десятки лет. Некоторые этапы ее, очевидно, недоступны нашему пониманию, даже если бы не было больших пробелов в хрониках подземного архива. Укрывшись под поверхностью планеты, они наносили друг другу удары зарядами концентрированной энергии, засыпали тучами ядовитой пыли, вызывали искусственные тектонические сдвиги и обвалы грунта. Они затратили в войне такое количество энергии, которое могло бы превратить всю планету в цветущий сад.
Среди обитателей планеты выделилась группа существ с высокоразвитым интеллектом. Их задачей было создавать и обслуживать мыслящие машины. Эти существа некоторое время оставались как бы нейтральными, так как служили обеим воюющим сторонам одновременно – снабжали их планами уничтожения.
– Но это абсурд!
– Однако так и было. По мере того как война затягивалась, уровень цивилизации падал. Процесс шел неравномерно: в нем наблюдались периоды подъема, вызываемые, по-видимому, временным затишьем, после которого начинались еще более страшные битвы. В зависимости от их результатов большие энергетические центры неоднократно меняли своих хозяев, и были периоды, когда они не функционировали, так как временные победители не обладали техническими знаниями и не умели привести их в действие. Вероятно, в эти периоды группа «нейтральных» существ попыталась спасти творения цивилизации, документы и хроники в тайниках, построенных среди гор, в необитаемых пустынях. На развалины такого тайника мы и натолкнулись во время экспедиции к Белому Шару. Потом одна из воюющих сторон начала одерживать верх. Она была уже так уверена в победе, что выслала на Землю корабль, полет которого закончился катастрофой. Тут хроники обрываются. О дальнейшем ходе событий мы можем только догадываться. Быть может, катаклизм наступил во время борьбы за овладение всей энергетической системой. Быть может, вызвавшие катастрофу существа плохо разбирались в действии аппаратов. А может быть, именно те, кому грозило поражение, применили последнее средство – заряд дейтронов, предназначенный для уничтожения Земли…
– Когда это произошло?
– В апреле 1915 года один молодой бельгийский ученый опубликовал статью, в которой сравнил средние годовые температуры Венеры на протяжении четырнадцати лет. Все они колебались около сорока градусов, и только в последний год наблюдений температура поднялась до двухсот девяноста по Цельсию. Это повышение держалось около месяца. Но это были годы великой войны, и никого не интересовали тогда астрономические фантазии. Решили, что это ошибка начинающего исследователя, и дело предали забвению…
Зазвонил телефон. Осватич вызывал астронома в Централь, так как с ним хотела говорить Земля. Арсеньев вышел.
– И все погибли? – обратился я к физику, который, склонившись над пультом, все еще рассматривал в большое увеличительное стекло чертежи на фотоснимках. – Неужели все? Разве это возможно? Почему не уцелел никто, даже в самых глубоких подземельях, там, где эта черная плазма… А может быть, где-нибудь в отдаленной части планеты они еще живут?
– У нас, собственно говоря, нет никаких оснований считать, что никто из этих существ не остался в живых, – ответил китаец, – а если мы так думаем, то только потому, что увиденное здесь убедило нас в их гениальности. Это звучит издевательски, но это так.
Я промолчал.
– Уничтожить себя, стремясь уничтожить другой мир, – это большая и страшная катастрофа…
Китаец смотрел на меня из-под прищуренных век. Через минуту в кабину вошел Арсеньев. Он был взволнован.
– Вы помните, – сказал он, – то место в «отчете», которое так удивило нас, где говорится о поисках чего-то или кого-то, кроме обитателей Земли? Мы думали, что пассажиры межпланетного корабля не обращают внимания на людей, так как ищут каких-то других, «настоящих» творцов цивилизации… Теперь все выяснилось! На Земле еще раз проверили перевод «отчета», использовав материалы, переданные нами, и вот результат: они вовсе не искали «творцов цивилизации», они вообще не искали живых существ… они высматривали, нет ли у нас таких устройств, которые могли бы поймать губительный заряд и отбросить его обратно к ним!
– Да, это возможно, – сказал Лао Цзу вставая. – Полный текст передали?
– Пока нет, Дюбуа обещал передать его через полчаса. Пойдем со мной, Лао, и вы тоже, коллега Чандрасекар, мы должны передать дальнейшие вычисления.
Математик, работавший до сих пор возле «Маракса» за изолирующей стенкой, появился между двумя распределительными панелями, приоткрытыми, как двери. Я все еще не двигался с места. Ученые разговаривали, их голоса доносились до меня, словно издалека.
– Так вот как все это кончилось, – сказал я. – Они хотели уничтожить нас… Но это как-то непонятно. У меня не укладывается в голове: неужели они действительно были воплощением зла?
После этих слов наступило молчание. Чандрасекар, работавший у пульта, опустил руку с инструментом.
– Не думаю, – сказал он.
– А как вы считаете?
Чандрасекар отбросил оголенные концы кабеля на крышку «Маракса».
– Что мы знаем о жителях планеты? Ничего. Мы не знаем, как они выглядели, и даже не можем представить себе этого, не знаем, как они жили, а из тысячи вещей, которые могли бы охарактеризовать их жизнь, знаем только одну: план, по которому нас собирались истребить.
Он помолчал несколько секунд.
– Мы знаем, что материя слепа и что над ней нет никакого провидения, которое указывало бы ей путь. Порядок в бесконечные просторы Космоса вносит человек, ибо он творит ценности. Существа, посвятившие свою жизнь уничтожению, являются причиной собственной гибели, будь они даже самыми могущественными. Какое мы можем составить мнение? Воображение отказывается, разум отступает перед размерами страданий и количеством смертей, которые заключены в словах «уничтожение планеты». Должны ли мы осудить ее обитателей? Разве обитателями Венеры были чудовища? Я этого не думаю. Разве на Земле не велись чудовищные войны между обществами, состоявшими из гончаров, крестьян, служащих, плотников, рыбаков, маляров? Разве миллионы и миллионы, погибшие в этих войнах, были хуже нас? Или они больше, чем мы, заслужили смерть? Профессор Арсеньев считает, что жителей Венеры посылали на войну машины. Думаю, это не совсем так, но предположим, что так и было. А разве людей на смерть посылала не машина – обезумевшая, хаотически действующая машина общественного устройства, капитализма? Разве мы можем знать, сколько Бетховенов, Моцартов, Ньютонов погибло под ее слепыми ударами, не успев совершить свои бессмертные деяния? Разве на Земле не было таких, кто делал то, что вам, пилот, показалось совершенным безумием, не было торговцев смертью, которые служили обеим воюющим сторонам, продавая им оружие?
Аналогию можно найти не только в этом. И здесь нет ничего случайного, ибо должны существовать общие законы, которым подчиняется история разумных существ. Разумных… как горько звучит это слово в такую минуту! Но между нами есть разница – такая же большая, как разница между жизнью и смертью.
Энергия, которая должна была обрушиться на Землю, встала над всеми городами этой планеты в виде атомных солнц – солнц, заблиставших не навеки, чтобы творить и улучшать жизнь, а лишь на мгновение, чтобы уничтожить ее. При температуре в миллион градусов кипели и растворялись их великолепные здания, пылали машины, взрывались подземные трубы, по которым текла черная плазма. Так возникли картины, которые нам довелось увидеть через много десятков лет после катастрофы: развалины, пепелища, пустыни, леса сконденсированных кристаллов, реки ферментирующей плазмы в диких ущельях и этот Белый Шар, последний свидетель катастрофы, механизм которого, разладившийся, но все еще действующий, продолжает работать, бессмысленно и хаотически освобождая накопляемую энергию, и будет работать, пока в подземных резервуарах еще пульсируют запасы черной плазмы… Это может тянуться сотни лет… если на этой планете не появится человек!
– Страшное наследство! – прошептал я.
– Да, – ответил Арсеньев, – но мы имеем право принять его. Когда люди начали понимать, что они товарищи по судьбе, что одна и та же звезда несет их в пространстве, что они являются экипажем корабля, как вот мы, например, и что жизни их соединены, как наши, ибо направлены в одну и ту же сторону, – они остановились перед пропастью. Империализм, видя неизбежную гибель, которую несла ему история, пытался увлечь за собой все человечество. Борясь с ним, мы боролись за нечто большее, чем просто за нашу жизнь. Формы материи приобретают красоту и смысл лишь тогда, когда отражаются в глазах, которые смотрят на них. Только жизнь придает смысл миру. Поэтому у нас хватит смелости, чтобы вернуться на эту планету. Мы навсегда запечатлеем в памяти ее трагедию – трагедию жизни, которая восстала против жизни и поэтому была уничтожена.
Арсеньев подошел к телевизору.
– Друзья мои, Венера – только этап. Наша экспедиция – это лишь первый шаг по пути, конца которого никто из нас не может даже представить себе. Я верю, что мы перешагнем границы Солнечной системы и пойдем дальше, что мы вступим на тысячи небесных тел, обращающихся вокруг иных солнц… и что настанет час – быть может, через миллион, быть может, через миллиард лет, – когда человек побывает на всей Галактике и огни ночного неба станут для него такими же близкими, как огни окон далеких домов. И хотя мы не можем ясно представить себе это время, я знаю, что любовь доживет до него, ибо она есть подтверждение красоты мира в глазах другого человека.
Арсеньев говорил это, стоя у экрана. Во мраке плыли рои звезд. Мне показалось, что их слабый отблеск падает на его лицо. Долгое время мы молчали, словно вслушиваясь в зовы далеких, разделенных безднами миров.
Зазвонил телефон. Лао Цзу взял трубку, потом положил ее и взглянул на Арсеньева:
– Нас вызывает Земля.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?