Читать книгу "Бразилия. Страна будущего"

Стефан Цвейг
Бразилия. Страна будущего

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Переводчик Дарья Андреева

Поэтика изгнания: Бразилия Стефана Цвейга
Е. Н. Васина

Даже в бездне ужаса, из которой мы выбираемся ощупью, впотьмах, с растерянной и измученной душой, я снова и снова поднимаю глаза к тем звездам, которые светили над моим детством, и утешаюсь унаследованной от предков верой, что этот кошмар когда-нибудь окажется лишь сбоем в вечном движении Вперед и Вперед[1]1
  Цвейг С. Вчерашний мир. Воспоминания европейца. Перевод с нем. Г. Кагана // Вчерашний мир. Предисл. Д. Затонского; Вступ. статья К. Федина. М.: Радуга, 1991. С. 45. – Здесь и далее в предисловии примеч. его автора Е. Н. Васиной.


[Закрыть].

Стефан Цвейг

История отношений Стефана Цвейга с Бразилией парадоксальна и полна контрастов: страна, которая приютила его в изгнании, стала местом трагического финала. Впервые оказавшись здесь в 1936 году, он словно заново открыл мир – радость жизни, буквально разлитая в воздухе, человеческое радушие и сердечность, великолепная тропическая природа, от которой трудно отвести взгляд. Цвейг мог бы повторить за Америго Веспуччи: если земной рай существует, он где-то здесь. Но именно здесь, в Петрополисе, 22 февраля 1942 года, в разгар карнавала, этого праздника торжества и обновления жизни, писатель тщательно спланирует и совершит самоубийство, навсегда связав свой трагический уход с так горячо любимой им Бразилией – как будто свет обретенного им рая не смог разогнать тьму европейской катастрофы.

Бразильская история Цвейга началась за четыре года до первого визита – с письма владельца издательства «Гуанабара» Абрама Когана 11 июня 1932 года. К этому времени книги Цвейга уже пользуются огромным успехом в Бразилии и молниеносно расходятся в «пиратских» изданиях небольших местных типографий. Узнав об этом, писатель в том же 1932-м передает авторские права «Гуанабаре». Коган становится не только его издателем, но и проводником: помогает выстраивать связи, открывает двери, знакомит со страной, которая будет для Цвейга новым убежищем.

Когда в 1936 году по приглашению Министерства иностранных дел Бразилии Цвейг впервые ступил на бразильскую землю, витрины книжных магазинов уже предлагали около тридцати его произведений, а на лекции приходили тысячи людей. Контраст с Европой был разительным. Там его книги дважды сжигали нацисты в рамках «акции против негерманского духа», в 1933 году в Берлине, а затем в Австрии в 1938-м, после аншлюса – присоединения родины Цвейга к Третьему рейху Гитлера.

Девять дней в Рио превратились в марафон переполненных залов: Бразильская академия литературы, Национальный институт музыки, Министерство иностранных дел – слушатели стояли у стен. Это был триумф. И давно забытое чувство радости от ощущения своей нужности читателям. После Рио была поездка в Сан-Паулу; затем – в Буэнос-Айрес, где писатель представлял Австрию на Международном конгрессе ПЕН-клуба. Цвейг искал не только новое убежище, но и смысл; Бразилия отвечала ему признанием и вниманием – в шуме залов он снова слышал собственный голос. Поэтому его история здесь – не просто глава биографии, а универсальная драма о том, как надежда и отчаяние идут рядом, пока не решится, кто окажется сильнее.

В четверг, 27 августа 1936 года, перед огромной аудиторией, собравшейся в Национальном институте музыки в Рио-де-Жанейро, Стефан Цвейг прочитал одну из самых важных лекций, раскрывавших суть его мировоззрения. В этом выступлении – под недвусмысленным названием «Духовное единство мира» – писатель, в частности, говорил: «У каждого из нас есть бесконечное множество миссий, которые мы должны выполнять в тишине. Мы должны воздерживаться от любых слов, способных усугубить недоверие между людьми и народами; и, напротив, мы обязаны использовать любой случай, чтобы по достоинству оценить достижения других рас, народов или наций. <…> Собственным примером мы, старшие, должны показать, что свободное восхищение чужими ценностями не ослабляет внутреннюю силу души, а, напротив, укрепляет ее; и только те, кто умеет обновлять свой идеализм и свой энтузиазм, обретают духовное омоложение»[2]2
  Мой перевод – Е. В.


[Закрыть]. «Свободное восхищение чужими ценностями» станет для Цвейга определяющим в его видении и восприятии Бразилии.

После короткого визита в Рио-де-Жанейро в конце августа – начале сентября 1936 года Стефан Цвейг создал серию из девяти миниатюр. Написанные уже по возвращении в Англию (писатель жил там с 1935 года), они сначала вышли в октябре—ноябре 1936-го в немецкоязычной газете Pester Lloyd, издававшейся в Венгрии. Год спустя венский издатель объединил эти тексты, сопроводив их названием «Небольшое путешествие в Бразилию», с несколькими другими работами писателя в сборник «Встречи с людьми, книгами и городами».

Узнав об эссе о Бразилии, Абрам Коган запросил разрешение перевести и напечатать его в своем издательстве, но Цвейг ответил вежливым отказом: Бразилия так захватила его, что он хотел вернуться, увидеть страну ближе и превратить заметки в полноценный очерк. В июне 1937 года он писал Когану: «Уважаемый господин Коган, если это будет возможно, я приеду в Бразилию в следующем году на длительный срок, чтобы получить более точное представление о вашей прекрасной стране, и я намерен написать о своем путешествии»[3]3
  Мой перевод – Е. В.


[Закрыть]. Однако возвращение в Бразилию не было таким скорым, как планировалось. Во введении к книге «Бразилия. Страна будущего» Цвейг признается: «В 1938-м пала Австрия, и все снова медлили, дожидаясь более спокойных времен. Потом, в 1939-м, пришла очередь Чехословакии, затем разразилась война в Польше, а дальше – общеевропейская самоубийственная война всех против всех. Мое желание хоть ненадолго вырваться из рушащейся действительности в ту, где жизнь течет мирно и созидательно, становилось всё сильнее; и вот наконец я снова приехал в эту страну, подготовившись лучше и тщательнее,– в надежде, что теперь смогу набросать какой-никакой ее портрет»[4]4
  Здесь и далее, если не указано иное, цит. по наст. изд.


[Закрыть].

Цвейг возвращается в Бразилию в августе 1940 года и остается здесь почти на шесть месяцев, путешествуя по всей стране и собирая материал для новой книги. Но Бразилия, встретившая писателя с таким восторгом и радушием четырьмя годами ранее, за это время значительно изменилась. После неудачной попытки переворота 1938 года начинается эпоха «Нового государства» Жетулиу Варгаса: оппозиционные партии запрещены, цензура ужесточена, выстроен централизованный репрессивный аппарат, а политические симпатии власти явно склоняются к режимам Гитлера и Муссолини. Поэтому второй приезд писателя встречен уже не единодушным восторгом. Пресса упрекает Цвейга в нежелании открыто осуждать и нацистскую Германию, и правую диктатуру Варгаса. Он осторожен: став после аншлюса апатридом, то есть человеком без гражданства, писатель надеется на постоянную бразильскую визу – право на передышку и работу. И всё же на фоне европейского кошмара Бразилия времен «Нового государства» видится ему островом доброжелательности и терпимости. Бразильский журналист и один из лучших биографов Цвейга Алберту Динес, автор книги «Смерть в раю. Трагедия Стефана Цвейга», сформулирует жестко и точно: в своей «Бразилии» Цвейг «создавал рай в аду „Нового государства“»[5]5
  Мой перевод – Е. В.


[Закрыть]. Контраст, который многое объясняет – и в этом тексте, и в судьбе писателя.

Цвейг завершает «Бразилию» в январе 1941 года – уже в Нью-Йорке. И в самый разгар Второй мировой войны она выходит на шести языках: в августе-сентябре 1941-го были опубликованы бразильское и американское издания, а в конце того же года – немецкое, шведское и португальское. В начале 1942 года вышли французское и испанское издания. Так родилась книга, которая, пожалуй, сделала для формирования образа Бразилии в мире больше, чем многие фундаментальные исследования и исторические труды. Конечно же, это субъективное повествование о той стране, в которой австрийский писатель увидел альтернативу Европе, погруженной в страшную человеконенавистническую бойню. Но до сих пор, спустя более чем восемьдесят лет после публикации книги, голос Цвейга – ясный, увлекающий – продолжает задавать тон разговорам о Бразилии у тех, кто приезжает сюда из Старого Света, и, признаюсь, звучит в той же тональности, что и мои личные впечатления об этой стране.

«И вот раздается шорох шасси: ты наконец на земле – на самой прекрасной земле мира». Писатель начинает свое бразильское путешествие с Рио-де-Жанейро – и лучшего начала не придумать. И Цвейг – не первый и не последний, кого этот город сразу же ошеломляет и влюбляет в себя: «И вот мы прибыли в Рио – одно из самых мощных впечатлений, выпавших на мою долю. Я был очарован и вместе с тем потрясен». Цвейг снова и снова будет возвращаться к мысли о невозможности описать увиденное: «Слова тут бессильны, фотографии тоже – так многолик, необозрим и неисчерпаем здешний ландшафт». И еще: «Тот, кто хоть однажды видел Рио, не станет со мной спорить: краше города нет на Земле, и нет города непостижимее и необъятнее. Познать его в полной мере невозможно». Остается лишь признать: «Этот город чарует всегда. Чем дольше его знаешь, тем больше любишь».

Божественно красивый пейзаж Рио как метафора первозданной – райской – гармонии мира становится лейтмотивом книги, ее камертоном: она задает интонацию всему, что автор увидит в стране, – союзу моря и гор, города и тропиков, щедрой красоте тропической природы. И не случайно, что «гармония» – это одно из ключевых слов в описании Бразилии. Цвейг видит продолжение гармонии райской природы и в самой жизни, когда «ничто не сочетается – и всё же находится в какой-то непостижимой гармонии», и «в несравненном искусстве [бразильцев] гармонично разрешать любые противоречия».

Конечно же, Цвейг смотрит на Бразилию глазами европейца в изгнании, человека, которого в первую очередь привлекает новое, непохожее на всё то, что он знал раньше и в чем горько разочаровался. Бразилия у него – это «совершенно новый тип цивилизации», лаборатория синтеза, где, как в огромном тигле, происходит не разделение, а смешение различных рас и культур. Писатель не раз возвращается к размышлениям о том, что «якобы пагубный принцип смешения, этот кошмар, „прегрешение против крови“, которым одержимы наши расовые теоретики, здесь вполне осознанно положен в основу национальной культуры». Для того, чьи книги сжигали и кого лишили дома, «смешение» – не метафора, а этика будущего, в котором различие становится ресурсом, источником общей энергии и нового единения. Поэтому Цвейг особенно ценит то, что в Бразилии три человеческие расы, «отличающиеся даже цветом кожи, живут в полном согласии и, несмотря на различное происхождение, состязаются лишь в стремлении все различия преодолеть, чтобы как можно скорее и бесповоротнее стать бразильцами – новой, единой нацией».

Бразилия в книге Цвейга звучит подобно симфоническому оркестру, в котором голоса различных инструментов складываются в музыку совместной жизни. Спустя три десятилетия, в 1974 году, один из ведущих создателей латиноамериканского «магического реализма» Алехо Карпентьер в повести «Концерт барокко» предложит похожую метафору: барочный концерт как идеал и модель человеческого единения, создающего новую гармонию через сотворчество и синтез культурных традиций различных народов.

Позволю себе добавить: процесс смешения рас и этносов в Бразилии продолжается и по сей день. Недаром страну называют одной из самых генетически разнообразных: на уже сложившееся португальско-афро-индейское основание слой за слоем ложатся волны японской и итальянской (самые многочисленные «исходы» из Японии и Италии были именно в Бразилию), арабской и еврейской, а в последнее время китайской и корейской иммиграции. Имена, языки, акценты и кухни переплетаются, и из этого переплетения вырастает новая общность, представители которой называют себя бразильцами. Примечательно и другое: предметом гордости здесь становится не «чистота происхождения», а именно сплав – привычка жить вместе, признавать разные корни и превращать их в ресурс для будущего. В этом, пожалуй, и заключается самая убедительная версия «страны будущего». Эта страна, как казалось Цвейгу, может быть идеальной моделью сосуществования различных рас и свободного смешения потомков португальских, африканских, немецких, итальянских, сирийских и японских иммигрантов, поскольку «превращение в бразильца – это не просто адаптация к климату, природе, духовным и пространственным условиям страны, а прежде всего трансфузия крови. Большая часть населения Бразилии – за исключением позднейших переселенцев – представляет собой продукт смешения, существующий во всех мыслимых и немыслимых разновидностях». И конечно же, Цвейг не забывает упомянуть, какую большую роль в историческом развитии Бразилии сыграли евреи, как некрещеные, так и те, кто, спасаясь от инквизиции, был вынужден принять крещение. Именно они стали родоначальниками самых старинных семейств северо-восточных бразильских штатов Баия и Пернамбуку и первыми организаторами местной торговли.

Другая особенность Бразилии, которая вызывает понятное восхищение Цвейга (как, впрочем, и наше тоже), – это отсутствие войн (единственный международный конфликт, когда Парагвай напал на Бразилию, закончился в 1870 году). Цвейг, убежденный и радикальный пацифист, счастлив, что нашел в Бразилии страну, глубоко приверженную делу мира. Ему представляется особенно ценным, что «это страна, которая ненавидит войну и, более того, почти ее не знает. Уже более столетия, за исключением конфликта с Парагваем, спровоцированного без повода и причины рехнувшимся диктатором, Бразилия преодолевает все разногласия с соседями путем мирных договоренностей и обращения в международные суды». Самодостаточность и совпадение языковой и территориальной границ сводят на нет соблазн экспансии: нечего захватывать, нечего делить, поэтому внешняя политика лишена имперских замашек. В этом спокойствии заключена своя этика: стремление к согласию и солидарности как настрой по умолчанию, даже в непредсказуемые времена. Есть и историческая удача, о которой Цвейг говорит почти с улыбкой: беды метрополии не раз оборачивались удачей для колонии. Пока Португалия переживала собственные кризисы, Бразилия сумела получить независимость без затяжной войны – в отличие от Северной Америки и многих соседей по континенту, заплативших за самостоятельность кровью.

Неизменная бразильская сердечность поражает Цвейга (и она действительно существует и изумляет иностранцев, когда они ступают на бразильскую землю и слышат, как на паспортном контроле к ним обращаются «дорогой» или «дорогая»). Цвейг признается, что, «приехав в Бразилию, не устаешь поражаться и восхищаться, как добродушно, без тени фанатизма, сосуществуют на этом огромном пространстве люди. Нет-нет да вздохнешь с облегчением, что из удушающей атмосферы расовой и классовой ненависти посчастливилось сбежать в этот край, где царит спокойствие и человечность».

В природной доброжелательности и сердечности бразильцев писатель видит одну из структурирующих особенностей национального характера (о чем пишут и с чем соглашаются многие бразильские антропологи). Цвейг повторяет старую формулу первопоселенцев – «é a mais gentil gente», «люди они самые добрые», – будто пытаясь в эпоху Холокоста заставить себя и нас поверить в то, что изначально по своей природе человек добр и вовсе не кровожадное чудовище, которое изобретает новые и новые способы уничтожения себе подобных. Но вместе с тем характерная для всего повествования увлеченность, а точнее влюбленность Цвейга в Бразилию, иногда толкает его к явной идеализации. Например, вопреки здравому смыслу, он уверяет, что бразильцы совершают преступления лишь в минуту помрачения, не ведая, что творят, а заключенных во время посещения тюрьмы Сан-Паулу видит «тихими людьми со спокойным, мягким взглядом». Или, скажем, он описывает нищенские районы, в которых помои выливают куда придется, и умиляется тому, что, по его мнению, «негры в фавелах ощущают себя в тысячи раз счастливее нашего пролетариата, живущего на съемных квартирах».

Говоря о разных областях и штатах Бразилии, от севера до юга, Цвейг поражается огромными масштабами этой страны, которая по размеру равна всему Старому Свету и в которой столько неиспользуемой, необитаемой, неосвоенной земли. Однако писатель уверен, что пространство – это не только материальная субстанция, но и сила, энергия, которые много определяют в характере народа. Очень интересны его рассуждения о том, что пространство «расширяет поле зрения, обогащает душу, дает человеку, который в нем живет и им окружен, смелость и уверенность двигаться вперед; там, где есть пространство,– есть не только время, но и будущее. И все, кто живет в этой стране, ощущают парение будущего над собой – мощное и окрыляющее». Читая размышления Цвейга о необъятных пространствах Бразилии, трудно удержаться от напрашивающихся параллелей с рассуждениями Николая Бердяева о «географии русской души» – метафоре, которой русский философ объясняет «соответствие между необъятностью, безгранностью, бесконечностью русской земли и русской души, между географией физической и географией душевной. В душе русского народа есть такая же необъятность, безгранность, устремленность в бесконечность, как и в русской равнине»[6]6
  Бердяев Н. Русская идея. СПб.: Азбука-классика, 2008. С. 30.


[Закрыть]. Безусловно, огромное пространство – это не только географический, но и внутренний, духовный факт формирования национальной идентичности, который, по убеждению Цвейга, как раз и открывает будущему Бразилии возможности, представляя собой «огромный резерв не только для самой страны, но и для всего человечества».

Конечно, во взгляде Цвейга на Бразилию было много и полемических моментов, вызвавших жесткую критику самих бразильцев. Биограф Цвейга Алберту Динес с горечью отмечает, что книга была очень негативно воспринята рецензентами внутри страны, которые посчитали, что, восхваляя Бразилию, писатель одновременно восхваляет и бразильскую диктаторскую власть и вообще что он якобы написал эту «пропагандистскую брошюру», чтобы гарантировать себе и своей жене вид на жительство. Цвейга также обвиняли в том, что он представил совершенно европоцентрическую версию истории Бразилии и, абсолютно проигнорировав культуру коренных и африканских народов, отвел европейцам роль истинных цивилизаторов. Шквал критики обрушился на голову писателя и за то, что он представил (действительно, абсолютно политически некорректно) коренное индейское население как «голых каннибалов», которых «очеловечили» иезуитские миссионеры, избавив их от язычества и приведя к крещению. О чудовищных гаффах Цвейга написаны статьи и защищены диссертации, но это не отменяет того, что его книга читается, переиздается и ей посвящаются круглые столы и научные конференции. Алберту Динес в предисловии к переизданию в 2006 году писал: «Это самый известный из всех текстов, когда-либо написанных о Бразилии. С 1500 по 1941 год и даже сейчас, 65 лет спустя, ни одно произведение не переводилось, не переиздавалось и не цитировалось так часто, как эта ода Стефана Цвейга стране, которая приютила его во время Второй мировой войны. И где он покончил с собой вместе с женой Лоттой восемь месяцев спустя. Ни одно название не было столь же прославленным, как это: „Бразилия. Страна будущего“. Оно стало именем нарицательным, заголовком, ярлыком и предсказанием. Страна-обещание, страна-сказка, нация завтрашнего дня – это выражение можно понимать во всех смыслах»[7]7
  Мой перевод – Е. В.


[Закрыть].

На борту лайнера «Уругвай» Цвейг со своей второй женой Шарлоттой (все ее звали Лоттой) Альтман прибыли в Рио-де-Жанейро в третий и последний раз 27 августа 1941 года. Писателя встретили достаточно прохладно, причем по нескольким причинам: сыграли роль и разгромная критика книги «Бразилия. Страна будущего», и тот факт, что правительство Варгаса всё больше и больше симпатизировало Гитлеру и Муссолини. Абрам Коган помог Цвейгу снять небольшой домик в горах недалеко от Рио, в Петрополисе, который с 1843 года вплоть до крушения монархии в 1889-м был летней резиденцией последнего бразильского императора Педру II. Дворец в Петрополисе создавался в середине XIX века преимущественно европейскими мастерами и инженерами, поэтому неудивительно, что архитектура этой летней резиденции бразильского монарха во многом напоминает венский дворец Шёнбрунн (ведь в жилах Педру II текла и кровь Габсбургов). Новое пристанище Цвейга будет часто напоминать ему родную Австрию не только горным пейзажем. Так, 17 сентября 1941 года писатель сообщал первой жене Фридерике: «Сегодня мы переехали, и мы счастливы. Это крошечный домик, но с просторной крытой террасой и прекрасным видом, сейчас, зимой, здесь немного прохладно, а место такое же чудесно пустынное, как Ишль в октябре и ноябре. Наконец-то у нас есть место, где можно отдохнуть несколько месяцев, а чемоданы будут убраны так, что их долго не будет видно»[8]8
  Мой перевод – Е. В.


[Закрыть].

Однако в небольшом съемном домике в Петрополисе Цвейги прожили крайне мало: с сентября 1941 года до конца карнавала 1942 года. Вернувшись домой после карнавала в Рио, Цвейг покончил с собой, приняв смертельную дозу снотворного, и тут же за ним последовала жена. Двойное самоубийство супругов 23 февраля 1942 года потрясло Бразилию, имя Стефана Цвейга вернулось на первые страницы газет того времени, которые писали о нем как о трагическом персонаже, жертве эпохи и поколения, лишенного надежды. А в день самоубийства тираж книги «Бразилия. Страна будущего» достиг ста тысяч экземпляров.

Последние дни жизни Цвейга были посвящены упорядочиванию документов, рукописей и написанию прощальных писем. За несколько часов до самоубийства Цвейг пишет письмо своей первой жене Фридерике:

Дорогая Фридерика! Когда ты получишь это письмо, мне уже будет лучше. Ты видела меня в Оссининге и знаешь, что после периода спокойствия моя депрессия стала более острой. Я так страдал, что не мог больше сосредоточиться. И потом, эта уверенность, что война продлится годы, прежде чем мы сможем вернуться к себе домой, эта уверенность действовала на меня совершенно удручающе…

У тебя есть дети и, следовательно, долг перед ними. У тебя широкие интересы и еще много сил. Я уверен, что ты увидишь лучшие времена и что ты поймешь, почему я, с моей ипохондрией, не мог дольше ждать, и одобришь меня.

Горячие приветы твоим детям, и не жалей меня… Стефан.

Шлю тебе самые добрые пожелания. Будь мужественной. Ты знаешь, что я спокоен и счастлив[9]9
  Перевод Григория Аросева.


[Закрыть].

А 23 февраля 1942 года рядом с телом было найдено еще одно предсмертное письмо Цвейга:

Прежде чем я по доброй воле и в ясном сознании попрощаюсь с жизнью, от меня требуется исполнить последнее обязательство: искренне поблагодарить Бразилию, чудесную страну, которая гостеприимно дала приют мне и моему труду. С каждым днем я любил эту страну всё больше, и нигде еще я бы не захотел отстраивать свою жизнь заново – после того, как мир моего собственного языка для меня разрушился, а моя духовная родина, Европа, сама себя уничтожила.

Но я, дожив до шестидесяти лет, нуждался бы в особых силах, чтобы еще раз всё начать с нуля. А они у меня после долгих лет безродных скитаний иссякли. Поэтому, мне кажется, лучше своевременно и с прямой спиной завершить жизнь, в которой интеллектуальная работа всегда была чистейшей радостью, а личная свобода – величайшим благом на Земле.

Шлю вам привет, мои друзья! Пусть вам еще доведется увидеть рассвет после длинной ночи! А я, слишком нетерпеливый, ухожу перед ним.

Стефан Цвейг, Петрополис, 22 февраля 1942г.[10]10
  Перевод Григория Аросева.


[Закрыть]

Алберту Динес рассказывает, что Жетулиу Варгас не поддержал просьбу раввинов о захоронении тел супругов на еврейском кладбище в Рио-де-Жанейро, несмотря на то что Лотта и Стефан были евреями. Он распорядился организовать прощальную церемонию и захоронение на католическом кладбище в Петрополисе. Прощание с четой Цвейг объединило множество почитателей таланта писателя и представителей разных конфессий: сначала состоялось выступление с речью от имени Академии литературы Петрополиса; потом раввин прочитал отрывок из «Иеремии» – драматической хроники самого Цвейга; кантор Флейшман спел на иврите традиционные псалмы, а затем произнес погребальную молитву Кадиш. На похоронах присутствовало около пяти тысяч человек. Супругов похоронили в Петрополисе, рядом с императорским склепом Педру II и его семьи. Судьба словно замкнула круг: Цвейг, рожденный в империи Габсбургов, завершил путь в земле далекой Бразилии, упокоившись вблизи усыпальницы бразильского императора, в жилах которого текла кровь Габсбургов.

Елена Васина,

профессор Университета Сан-Паулу