Текст книги "Успеть сказать до тридцати"

Маленький смертник

 
Ну какие быть могут песни, какие танцы,
ну какие «люблю», «хочу» и «до смерти нужен»,
Если ты говоришь, что станешь с врагом брататься,
пить с ними шнапс, меся сапогами лужи,
как не я, а они тебе верными станут Schatzen,
тут не только мне становится резко хуже.
 
 
А ведь мимо тебя не раз пролетали пули
и в попытке пленить, враги за тобой бежали.
Обрыдлевшие офицеры тебя обманули.
Если честно, то мне немножечко даже жаль их.
Но, послушай, правда не в закопчённом дуле.
Но, послушай, правда находится не в кинжале.
 
 
Что ты мне скажешь, когда меня встретит Ца́хал?
Если мне суждено, то разве ж кто остановит?
Это здесь я смеюсь, тебе насыпая сахар,
это здесь я себя называю к тебе любовью.
Батальон Каракаль или Бригада На́халь[12]12
  Ца́хал, Карака́ль и На́халь – спецподразделения Израильской Армии.


[Закрыть] –
там я буду готова назваться совсем любою.
 
 
Даже если мне не дадут из России выезд
из-за вечного попадания в группу риска,
после слов твоих меня что-то ест. И выест,
прогрызет дыру и сбежит корабельной крысой
с корабля, который в море еще не вылез.
Но морские узлы завяжутся очень быстро.
 
 
Всяко будет быстрей завязать их, чем отношений
узелки на руках, что на женские не похожи.
Все хотят, чтобы пахли они ужином и женьшенем,
а мои почему-то пахнут горелой кожей.
Маленький смертник висит у меня на шее,
гладит моих скребущих на сердце кошек.
 
 
Воздух пахнет изрешеченной спецодеждой,
концентрационными лагерями.
Но, послушай, правда находится где-то между
по земле расплаканными морями.
Потерять себя легче, чем потерять надежду,
я тебя уверяю.
 
 
Я стараюсь тебя целовать как возможно нежно.
Маленький смертник это не одобряет.
 

Царевна-жаба

 
Так обрывается что-то главнее главного.
С обрыва пальцы падающих соскальзывают,
Ты смеешься с закрытым ртом над моими планами.
Средь чёрна дня пропадает тетрадь с рассказами.
Средь белой ночи ты пропадёшь, и я с тобой
к чёрту заеду в гости на водку походя.
Не вернуть приворотными зельями, чудо-яствами
человека, которого тянет в объятья похоти.
После этого остаются руки и сердце грязными.
Говори мне, что я старовер, шизофаз и чокнулась.
Я могла бы с тобой каждый день как последний праздновать.
Вот сижу и святую воду глушу не чокаясь.
 
 
Жерновами колёс моё к тебе перемолото.
Чёрный цвет из палитры ярких цветов составится.
Мы ещё вчера были оба пьяны и молоды.
Асимметрия искажает нас до юнца и старицы.
Изо сна в сон я стихийные вижу бедствия,
наших мёртвых детей с глазами стеклянней кукольных.
Мы встречаемся в подворотенках, не приветствуя.
Если мой мир – раскраска, ты берешь чёрный, угольный
и рисуешь на развороте квадрат Малевича.
Но и полная тьма когда-нибудь прекращается.
 
 
Если жабам и удается найти царевича,
то они, увы, в царевен не превращаются.
 
 
В этом случае я верю не сказочнику, а Дарвину,
золотому лучу, кассандровому предчувствию.
Я буду только такой день считать подаренным,
когда забывать побуквенно научусь тебя.
 
 
Я останусь простолюдинкой простоволосою.
Без кола, без двора, без золотого терема.
 
 
Уплывай в самый ил со своей земноводной особью.
 
 
Если спросят, где я,
шли к чёрту.
Не будь растерянным.
 

Оммм

 
Как все стало вставать с колен на свои места –
стали вазами все осколки разбитых ваз!
Я хотела до этого места все пролистать,
ветер перелистал –
и мне стало не нужно вас!
 
 
Вас, гуляющих заполночь прямо ко мне домой!
Вас, кричащих мне песни пьяные без вина!
Вас, так ждущих,
чтоб я сказала – «любимый мой»
и в ответ получила
«ты для меня одна!»
 
 
Счастье где-то не в людях.
В углах:
только вытри пыль!
Если б можно было с разумом сделать так
и мятущимся сердцем, видящем сказкой быль!
Вместо сердца –
завешанный пыльным тряпьем чердак!
 
 
На свои места всё стало вставать с колен.
на индийское «ом» заменился мой вечный «он».
Дожидаясь попутки в солнечный город N,
я отключаю сердце и телефон.
 
 
Обещаю уехать как можно скорей от вас,
оставляя вам память белой, как простыня.
 
 
Я-ребенок и Я-старуха танцуют вальс,
и рождается Я-настоящая
в их тенях.
 

«верь в меня! пожалуйста!..»

 
верь в меня!
пожалуйста!
сейчас! валится из рук любое дело.
то, что можно сделать и за час,
я бы и за сутки не успела.
видь во мне
грядущую меня –
с волевой осанкой, сильным взглядом.
не проходит у меня ни дня,
чтоб не назвала его треклятым.
вырасти из собственной глуши
помоги мне!.. сердцу очень душно.
у тебя на семь планет души
хватит,
если это будет нужно!
 
 
на колени не позволь упасть!
я себя теряю с каждым новым
днём,
а вслед за мной идет напасть
и грозится выкрасть даже Слово.
Слово может чем угодно стать.
я его тобою обращаю.
дай мне обрести такую стать,
чтобы Землю мы с тобой вращали!
 
 
остается четверть или треть
от меня,
когда-то бывшей целым.
не переставай в меня смотреть
без солнцезащитного прицела.
будь, прошу, до эпилога лет
тем,
чья Вера,
наплевав на Силы
Тьмы и Притяжения к Земле,
вверх меня из бездны
выносила.
 

«Не ряди меня в шелка золотые…»

 
Не ряди меня в шелка золотые.
Я носила бы, да злато тускнеет.
Не пиши мне письмо на латыни.
Я пойму, да на русском яснее.
Не даруй мне дом о тысячу окон,
о десяток светлиц, да из камня.
Я жила бы в нем, может, и с Богом,
да в таком дому – под тысячу камер.
Не вози меня в заморские страны,
Я довольна здесь и морем Балтийским.
Мне шлагбаумы – подъемные краны,
Как подушку буду облако тискать.
Не целуй меня в алые губы,
разведутся то руки, то сплетни.
Я бы рада была быть и трупом,
чтобы ты поцеловал хоть в последний.
Не вези мне несусветных подарков,
многоградусного алкоголя.
Я нырну в петербуржскую арку,
где стояли мы вдвоем – и довольна.
 
 
Обряди меня в седеющий вереск,
я носить его буду, как знамя,
напиши мне о том, что ты веришь,
что случится обязательно с нами,
подари мне дом о тысячу буков,
о десяток заглавных, сто строчных,
я забьюсь там тихохонько в угол
и хорошенького нам напророчу.
Отвези меня на Серое море,
Черно-белое, сизо-седое.
Утоплюсь в нем со счастья, не с горя –
кроме глаз твоих, моря мне – пустое.
Поцелуй меня в бумажное сердце,
У меня ведь нет ни кожи ни рожи!
Пусть твой честный на меня не рассердится,
Потому что честней быть не может!
 
 
Привези мне улыбку большую.
Как у солнышка ли, как у дебила.
А о чем тебя еще попрошу я,
лучше правда не знать, мой любимый…
 

Выход за эти скобки

 
А с тобой мне бывает так, как в тринадцать лет,
(или чуть постарше, статьям не противореча),
Вот мы едем в автобусе, и счастлив даже билет,
(наверно, особенно счастлив этот билет),
а я почему-то нет,
буквы сыпятся штукатуркой со звоном монет,
хватает и жанра, и жара к тебе – но не речи.
 
 
Ты – не медный грош, ты хорош собою вполне,
мне по нраву твоя вседозволенность и свобода,
скорей «почему бы и да», чем «почему бы и нет»,
(но с женского это переводится ближе к «нет»),
щербатый шербет.
Мое сердце в подсобке запирается на обед,
на замок, от которого мне не известно кода.
 
 
Слишком честной меня воспитывали с младых
ногтей, которые я крою, как матом, лаком,
Если сдерживать мат, в голове родится латынь,
(если сдерживать крики, тоже будет латынь
и – остынь, остынь,
в этом городе сплетни разводятся, как мосты
и очень хочется плакать).
 
 
Я заметить его не пытаюсь в твоих чертах,
(хоть многие так и сделали бы, однако)
не то чтобы мы с тобой не чета,
(ни супружеская, ни дружеская чета –
простота не свята)
я честна и чистосердечна, а на черта?
Как ни крути, каждый – неодинаков.
 
 
Никогда не просила меня ни за что прощать,
но теперь прошу простить мне мои заскоки
и ещё – никогда ничего мне не обещать,
(особенно – ничего мне не обещать),
слова мои камень и губы мои праща,
 
 
Может быть, я жестока, но кто сейчас не жестокий?
Я хочу, чтобы с ним, как с тобой, – о любых вещах.
И о том, что люблю, а не умничать и вещать.
Я ищу выход.
Выход за эти скобки.
 

Городские мидии

 
Упрекать в высокомерии интроверта –
все равно что ножиком тыкать в мидий.
Ну, проткнут. Ну, жемчуг в руках повертят.
Мёртвые мидии вряд ли на вас в обиде.
Я не замечен в том, что пишу вам первым,
что бужу по ночам звонком и гуляю в гости.
Доктор противопоказал меня вашим нервам.
Стоит обнять со всей силы, и хрустнут кости.
 
 
Мы с тобой оказались соседями в океане.
Перламутром переливаются обе дверцы.
Ты, оказалось, мидия, как и я; не
перочинный ножик, которым мне вскроют сердце.
Мы с тобой соседи по городским массивам.
Мне известен твой адрес, мой адрес тебе известен.
Если мы идем рядом, мы кажемся всем красивым
дуэтом, в котором отсутствует слово «вместе».
 
 
Я боюсь показаться навязчивым и настырным,
быть не вовремя и некстати и третьим лишним.
Не пиши никогда. И думай, что я остыну.
Я же только и верю, что ты сам подойдешь поближе.
Дно не пускает солнечный свет на кожу,
опалив побережья высунутую руку.
 
 
Мидии спят на камне одном и том же,
на расстоянии вечности друг от друга.
 

Солнышко

 
Я росла между слов и слов, бывших слишком взрослыми
для меня, что, возможно, хотела играть в песочнице,
но всегда ходила конём и тяжелой поступью.
Я хожу и сейчас так, чего мне совсем не хочется.
Я не была ребенком, когда во мне его убивали на
площадях, ослеплённых солнечными ударами.
Я ощущала себя подобно домам-развалинам.
Что ни мысль, что ни взгляд, что ни вздох –
бесполезно-старые.
 
 
Здесь бы любой подошла размазанная истерика.
Не дружила со сверстницами и не влюблялась
в мальчиков.
Мой корабль шел до берега не от берега,
а из моря. Он был бумажным, а стал трехмачтовым.
Оставайся здесь, называй меня своей маленькой,
когда сама из себя я тресну по швам и вырасту.
Вместо букетов нарисуй мне цветочек аленький,
из кармана его, скомканно-мятый, выпростав.
 
 
Ни в зарубежном вояже, ни в суете предсвадебной
не давай мою руку в лапища одиночества.
Дай тебе Бог никогда, никогда не звать меня
ни по полному имени, ни по чужому отчеству.
Мой корабль трехмачтовый станет бумажным
суденышком,
что проплывет, не намокнув, сквозь море летнее.
 
 
Обещай мне и через полвека меня звать солнышком,
и я буду светиться взглядом, как пятилетняя.
 

«Друг мой, ты начинаешь уже стареть…»

 
Друг мой, ты начинаешь уже стареть.
Ты от жизни взял ни много ни мало – треть.
Лучше/хуже уже не будет ни встарь, ни впредь.
 
 
Ты продолжаешь, а не начинаешь путь.
Вроде знаешь, где тормоза, и куда свернуть,
но всё еще прячешь змею за змеей на грудь.
 
 
Начинается старость вовсе не с седины;
с первой ссадины от задетой в тебе струны,
с чувства вины за дни, что отведены.
 
 
Старость – золото, не носимое на руках,
дальний свет, ведущий в ночь наугад,
несуществующий пьедестал в ногах.
 
 
Это – любить, умалчивая о том,
это – ценить превыше планеты дом,
это – заказывать сок, а не ром со льдом,
 
 
это – просить о помощи лишь когда
тебя обступает чернеющая вода
и от нее не денешься никуда.
 
 
Друг мой, мы все тут стары после двадцати,
лишь когда мы уверены точно, куда идти.
Не свернешь горы, не сворачивая с пути.
 
 
Так сверни и останься сам себе господин.
И иди вперед, один или не один,
В сердцевину самого детства, фруктовый лёд,
 
 
первый вздох, взор, взмах и, конечно, взлёт.
Ты пойдешь назад, если только пойдешь вперёд.
и тогда каждый шаг обратно тебя вернёт.
Навсегда вернёт.
 

Серый кардинал

 
Любят тех, кто любит только
самого себя, и точка.
Кто – единственная долька.
Единичка, одиночка.
 
 
Я герой второго плана.
Или третьего. Не помню.
Смысла нет быть самым главным
в фильме, что никто не понял.
 
 
Главгерой умрёт в начале,
дальше зомби зомби зомби.
В кинозале замолчали.
Поцелуй воздушный в лобик.
 
 
Героиня лепетала
о мудачестве и блядстве.
Парус белый. Парус алый.
Научили бы влюбляться.
 
 
А другая героиня
о душе́ запела в ду́ше.
Я не слышал это имя.
Я бы шум воды послушал.
 
 
Я хочу быть самым серым
закулисным кардиналом.
Дирижировать по нервам,
не расплачиваясь налом.
 
 
По старинке быть в сторонке.
Вне хай-вея и вай-фая.
В барабанной перепонке
тишину воссоздавая.
 
 
Мне осталось ждать немножко.
Зал, не дожидаясь титров,
стелет красную дорожку
для того, кто самым хитрым
 
 
оказался в этом фильме,
не показываясь в кадре,
не играя с простофилей
в несвятого невпопадре.
 
 
Задний ряд, как по команде,
перестанет целоваться.
Я завязываю бантик
на букетике оваций.
 
 
Я здесь буду править балом.
Не готовь для слёз манжеты.
Самым серым кардиналом
выпускаются сюжеты
 
 
о любом из предыдущих.
О любом из настоящих.
Все, что ты зовешь грядущим,
в мой давно сыграло ящик.
 
 
Получите. Распишитесь.
Семиструнно, синестранно.
Никуда вы не спешите:
Вы прикованы к экрану!
 

Смысл, который я ищу

 
Наш северо-неверный регион
охвачен тьмой перегоревших пробок.
Не явится на помощь легион
спецназовцев внутрь черепных коробок,
они – как спичечные коробки,
промокшие в болотистом кармане,
того, кто нас с тобой опять обманет
и не подаст ни хлеба, ни руки.
 
 
Захлестывает чёрная волна по самые глаза
тысячелетье.
Давай, прошу, поговорим о лете.
Сезоне года. Не реке без дна.
 
 
Не выпускай из рук моей руки,
что протяну к тебе скорей, чем ноги,
что обивают мшалые пороги грозящей наводнением
реки.
Не вычитай! Вычитывай… меня.
Я – это всё, что у меня осталось.
 
 
Хватило бы там, вдалеке огня,
что обращает в топливо усталость!
 
 
Наш соцреалистический сюжет неумолимо движется
к развязке,
я больше не придумываю сказки и больше не могу
молчать уже.
 
 
А, нет, еще немножечко могу.
 
 
Мне очень страшно за бесчеловечность.
Пусть жизнью обратится слово вечность,
проклюнувшись в растаявшем снегу.
 
 
Держи меня, как держат автомат,
и я не осекусь,
как постоянно
на полуслове было полупьяно.
 
 
Держи меня как можно выше над
волною цвета траура и угля,
чтоб камень, что на сердце, лег в пращу.
 
 
И мне не важно, кто ты – враг ли, друг ли,
 
 
когда ты – смысл, который я ищу.
 

Последнее штормовое предупреждение

 
Что мне толку в «ну, погоди, постой» – вырастает перед
лицом стена,
пробивает стену твой взгляд пустой цвета пыли, смерти
и бодуна.
Если мне не быть никогда с тобой, не делить корку
хлеба, не пить вина,
не брести извилистою тропой через лес в поля золотого
льна,
не входить в экстаз, не входить в запой за всю жизнь,
что мне и тебе дана,
задрожавший в руке твоей нож тупой даже с радостью
примет моя спина.
 
 
У тебя ни ножа, ни цветка в руках, папироса в одной
и бутыль в другой,
поднимайся дымом до потолка, растекайся солодовой
рекой,
что ни речь мне вздумается толкать, ты нет-нет
и вспомнишь о той, такой,
чья душа цвета чёрного молока – пригубив,
отправишься на покой.
Я ушла бы прочь, весела, легка,
да уйду, вестимо, недалеко.
 
 
Балагур покинет свой балаган, в барабан земли
застучит клюкой…
 
 
Урони мне голову к чёрту с плеч, резким жестом алую
нить рубя.
Я тебя пытаюсь предостеречь, половицей под каблуком
скрипя,
от нее, чья сладкоголоса речь, сердце чье в десятках
других ребят,
от рассказов, издательство коим – печь, научить разли –
чать тебя йод и яд,
если даже больше не будет встреч и в твоем алфавите
не будет «я».
 
 
Я хочу тебя от всего сберечь, пусть придется и от самой
себя.
 
 
Как дым будет клубиться и реки – течь,
так и я обещаю любить тебя.
 

«когда ты спрашиваешь, как дела…»

 
когда ты спрашиваешь, как дела,
я говорю – все так же, друг мой, так же
(какой я разговорчивой была
мне вспоминать об этом стыдно даже!)
и вот бы оборвать на «хорошо» –
я всем с людьми делилась то и дело,
вытряхивая душу как мешок
и пыль на окружающих летела
с кем виделась. с кем горькую в ночи
хлестала за беседой о высоком
раздаривала от себя ключи
дивясь своим вещам, летящим с окон
 
 
где то купила, это продала
за тайной тайна становилась явной
когда ты спрашиваешь про дела
я правдой не рассыплюсь даже спьяну
зачем с кем почему кому куда
в допросе этом никакого толка!
тебя послушать – это я всегда
готова с удовольствием и долго,
я с радостью прочту тебе стишок
обговорю от новостей до матча
пусть для тебя все будет хорошо
ты знаешь мир, который не обманчив?
 
 
высокомерной назовешь: вот дверь
с меня довольно этого раздора
 
 
мой быт обыкновенен, скучен, сер
 
 
и, право же, не стоит разговора
 

Лестница в

 
А были помоложе мы, никем не подытожены,
и в штабеля не сложены, пронзали небо лбом,
и чувствовали разное, нисколечки не властное
над нами, столь прекрасными, как вся твоя любовь.
И как любили – боже мой, такие ясноглазые,
и не имели прошлого, и каждый был любой.
 
 
А небо было пористым, и ветер дул напористо,
и был он весь аористом чужого языка,
как зубы нас расшатывал; мы челюстями сжатыми,
как пионервожатые, держались за закат,
и пили куболитрами, и были, в общем, хитрыми,
закат свалился титрами и убран был под кат.
 
 
А стали мы тяжелыми, попадали, как желуди,
в зелено-красно-желтую прихожую земли,
валились, будто в ноженьки, да умерли немноженько,
и все слова для боженьки рассыпали в пыли.
Мы жили, как преступники, а сдохли, как заложники,
теперь вы нас пристукните, раз мы вас не смогли.
 
 
Идет лесник, качается, похмелье не кончается,
и впору б нам отчаяться, да только все никак.
Он видит нас;
раз – крестится,
два – крестится,
три – крестится,
 
 
как будто бы прелестница пред ним стоит, нага.
 
 
Мы образуем лестницу, до неба расчудесницу.
а он двенадцать месяцев стоит у ней в ногах.
 

No comment

 
И, вроде, мир потеплел к июлю.
Я, вроде, снова не одиночка.
Поёт «Поэт» и шумит «Арт-Улей»,
писатель на кон поставил точку.
Трон умещается в старом стуле.
Любовь живёт в шерстяных щеночках,
и, может, в том, что тебя надули.
И, может, в синих моих чулочках.
Я продаю самовары в Туле,
в Ultima Thule. Я тот, челночный.
 
 
Мне двадцать лет, Петербургу триста.
Жертвы становятся палачами.
Никто с листа не играет Листа.
Стихи в печах ничто не печалит.
О твой чужой итальянский vista
мой русский взгляд разбивался в чайных.
Моя вина, как вино, игриста.
Я виновата ещё в начале.
Я получаю диплом лингвиста,
не овладев языком молчанья.
 
 
Можешь сказать, что виновен Путин
в том, что тебя у меня нет в доме.
Семь выходных, недостаток буден,
часы не бьют по лежачим в коме.
Моя – на пульсе. Твоя – на пульте.
Поэтому вместе им неспокойно.
Уподобляйся и дальше Будде.
Не выходи из янтарных комнат.
 
 
Прости за то, что тебя забуду.
Прости за то, что тебя запомнят,
как адресата, чужие люди,
 
 
чтобы раскланяться в «No comment».
 

«Ты появишься в инвизе…»

 
Ты появишься в инвизе.
Безупречен, Бога с два.
Я влюблюсь в тебя до жизни.
Смерти нету, смерть мертва.
 
 
Голос слаб. И не возьму я
ни одну из древних нот.
Я спою тебе восьмую.
Жизнь по правилу «why not».
 
 
Вот мой ключ и вот твой панцирь.
Мостик света через тьму.
Я тебя не трону пальцем.
Пальцу это ни к чему.
 
 
Зарыдает синтезатор.
Видишь, в клавишах – вода?
Я тебя забуду завтра.
Завтра значит никогда.
 
 
Электричка, полустанок,
накормить стихами стол.
Я тебя любить не стану.
Я придумаю глагол.
 
 
Раз, два, три, четыре. Вечер –
ахиллесовой пятой.
Я тебя увековечу.
Точка станет запятой.
 

«Я мечтал о далеких морях и горах…»

 
Я мечтал о далеких морях и горах
я не знал их в лицо, я их видел во сне,
и всю жизнь надо мною главенствовал страх,
что они никогда не достанутся мне.
Я родился и рос под холмом у реки,
я их возненавидел за малость их душ,
я стоял, ото лба не отнявший руки,
и ногами топтал лица маленьких луж.
 
 
Мне шептали и холм, и река: «не глупи,
пропадешь в том краю не пробыв там и дня!»
Я ушел, чтоб сердца и высот, и глубин
покорить, как они покорили меня!
Извивалась дорога, как дым из трубы!
С каждым шагом в груди становилось теплей!
Небо пело и было таким голубым,
что казалось, что я не живу на земле!
 
 
На глазах выраставшие море с горой
воплощали мою золотую мечту!
Я упал подле них и вскричал: я – герой!
Я сейчас вас огромною книгой прочту!
Я почувствовал, как разрасталась душа,
как по выси и глади раздался мой смех!
И, отринув смятение, я побежал
каменистой тропою, ведущей наверх!
 
 
И почти у вершины я чуял спиной,
что как будто бы зря меня ноги несут.
То смеялся не я, а гора – надо мной
сотрясалась и море смешила внизу!
И гора уронила меня из руки
в пасть открытого моря с зубами из скал!
Я мечтал оказаться у тихой реки,
я не смерти в краю неизвестном искал!
 
 
Я вернулся домой, совершая побег
от себя самого, что мечтал не о том!
Я признал, что я самый простой человек,
и что все что мне нужно, поместится в дом!
Пригубив из реки,
прислонившись к холму,
понял: именно к ним я стремился во сне.
 
 
Я не к сердцу прислушивался, а к уму,
и услышал, как сердце
ответило мне.
 

72 страницы

 
Он ее не любил,
но как-то построил, по правилам, дом, посадил дерево
и у них все-таки было дитя
Этот дом он выстроил из песка, спустя
рукава
и несколько лет, пока она верила
Это дерево было посажено корнями вверх
кроной в землю
а само оно было из пластилина, щелочи, водки, и еще
не пойми чего
(не надо учить биологию, чтобы знать, как выглядит
дерево)
Она мечтала о лучах солнца
но была больна лучевой
болезнью
все то время, пока она верила
Это дитя, что у них получилось, пахло старушечьей
шалью
псиной, прокуренной коммуналкой, истерикой
и все это еще с глиной и слякотью перемешали
любовью там и не пахло,
хотя она, наверное, в это верила
 
 
Потом все было хорошо
Они на свадьбы к друг другу бегали, счастья большого
желали
Он сошелся с какой-то мутной, как пиво,
его щетина при поцелуе напоминала укус крапивы
но та девушка любила крапиву,
а он любил пиво,
так друг с другом они жили и оживали
 
 
А она вытащила себя из ямы
и огромные чувства, другому предназначавшиеся
выплеснула этому в сердце прямо!
Она не знала,
что встретила бездонную чашу
Он брал ее смерть из рук, зачеркивал и писал
«ЖИЗНЬ»
всем своим веселым безденежьем
всем тем, чем умел (а умел он все, кроме лжи)
 
 
и она училась жить, ну а куда ты денешься.
 
 
Однажды их взгляды встретились
в рамках питейного помещения
он, как прежде, не увидел в ней ничего особенного,
а она КАК УВИДЕЛА недодом, недодерево и недоребенка
КАААААК УВИДЕЛА этот возможный свой семимильный
шажок назад
и ее передёрнуло
от отвращения
 
 
и она отвела глаза
 
 
в ту сторону, где располагалось её жильё
построенное тем, кто любил её
из окон высовывались цветы, развевалось бельё
и лилась детского голоса светлая музыка
 
 
Просто хозяин дома разбил ей клумбу,
после того, как ей разбивали сердца и лица
которые она теперь
подобрала с пола
 
 
и отправила наконец-то в мусорку
 
 
и смеялась долго и счастливо
семьдесят две страницы