Текст книги "Принц в Бомбее"

Первин подумала:

– Не ходи. Напугаешь кого-нибудь своим видом.

Мужская и дамская ванные комнаты находились на пересечении двух коридоров, где располагались номера; завернувшись из соображений приличия в большую шаль, Первин отправилась туда, прихватив пару чистых полотенец. На пути ей то и дело попадались тела – множество слуг крепко спали на ковриках под дверями номеров своих хозяев. У некоторых имелись одеяла, у других нет.

Первин прекрасно знала, что богатые люди путешествуют в сопровождении слуг, но что эти слуги в буквальном смысле валяются по ночам в гостиничных коридорах, увидела впервые. Порадовалась, что Мустафа не поехал с ними, – ей было бы мучительно сознавать, что их величавый домоправитель поставлен в подобное положение, тем более что он привык спать в удобном гамаке, причем длиннее обычного – под его рост.

Дамская комната оказалась безупречно чистой, с мягким электрическим освещением; Первин воспользовалась ею по назначению, потом выпила воды, намочила полотенца и отправилась обратно – приводить брата в порядок.

– Спасибо, – сказал Растом, когда Первин осторожно смыла ему кровь с лица. – Да, Гюльназ лучше вообще ничего не рассказывать. Она сейчас такая нервная.

Первин обдумала его слова – с Гюльназ она встречалась каждый день и ничего такого не заметила.

– Ты хочешь сказать, что она ждет ребенка?

Растом тихо ахнул, будто сестра его шокировала. Чуть помедлив, ответил:

– Столько лет ничего не получалось – и вот мечта наша близка к осуществлению.

Первин окатила волна счастья – прекрасная новость и прекрасное доказательство силы ее интуиции.

– Я знала, что это случится! На каком она месяце?

– Примерно на пятом. Малыш родится в апреле.

– Мне просто не терпится стать теткой. – Первин улыбнулась брату в темноте, понимая, что он только что открыл ей еще одну весомую причину того, почему Гюльназ и Камелии лучше переночевать дома, в колонии.

Растом на цыпочках ушел к себе в комнату, Первин снова легла, но сон не шел. Ее брат, удачливый во всех делах, скоро еще и станет отцом, Гюльназ – матерью, а она – тетей.

1922 год положит начало новому поколению их семьи. Кроме того, судя по этому ночному разговору, у них с Растомом складываются новые отношения: в них больше теплоты и взаимной терпимости, несмотря на политические разногласия.

Тем не менее к радости по поводу скорого рождения долгожданного младенца примешивалась грусть. Беспорядки в городе возвещают непростое будущее. Какие опасности и невзгоды ждут нового отпрыска семейства Мистри?

9
Противостояние

В седьмом часу Первин проснулась от назойливого карканья. Сообразила, что все-таки провалилась в сон после разговора с Растомом. Вороны не унимались, она вылезла из великолепной кровати и подошла к высоким окнам, чтобы их отогнать.

Черные крылатые толстухи полетели навестить ворон на ближайшем балконе, а Первин невольно стала гадать, одна это семья или нет. Из романов она знала, что появление ворон может также возвещать об убийстве, а это совсем ни к чему. Известно также, что питаются эти птицы решительно всем, от рыбок и мышей до объедков. Грызуны и вороны сыграли прискорбную роль в распространении бубонной чумы, которая обрушилась на Бомбей в конце 1890-х годов.

Именно из-за этой заразы те, кому это было по средствам, уехали из центра и обосновались в местах повыше. В результате начался бум строительства новых районов, таких как Кафф-Парад, Кемпс-Корнер, Кумбала и Малабарский холм.

В 1915 году фирма «Мистри и сыновья» получила подряд на строительство жилых домов к северу от города – там решили основать колонию для состоятельных парсов. Осознав все выгоды этого места, брат Первин убедил отца совместно вложить деньги в участок земли, где впоследствии и был построен семейный дуплекс.

Растом жил в правой части дуплекса, там имелось четыре спальни. Родители Первин – в левой, с той же площадью и планировкой, только на месте одной из спален устроили библиотеку. Здесь дополнительных жилых комнат не требовалось – детей уже не прибавится.

Глядя в окно на Аравийское море, Первин думала про те четыре года, что прошли с момента, когда ей присудили раздельное жительство с мужем, Сайрусом Содаваллой, за которого она так неосмотрительно вышла замуж вопреки желанию родителей в возрасте восемнадцати лет. Прожив в этом катастрофическом браке полгода, Первин сбежала от мужа и могла лишь благодарить судьбу за то, что родители пустили ее назад к себе в дом и позволили использовать девичью фамилию.

Парсийский брачный суд отказался расторгнуть брак – в результате Первин оказалась в том же чистилище, что и кружащие в небе вороны. Она могла жить нормальной жизнью в качестве дочери своих родителей, могла стать тетушкой детям Растома и Гюльназ, но никогда ей теперь не выйти замуж, не построить собственной семьи.

Муж Первин, с которым она больше не общалась, страдал неизлечимым заболеванием, и вот уже несколько лет родители выхаживали его в Калькутте. Первин знала, что и сами Содавалла, и все в их кругу считают ее бессердечной женщиной, бросившей супруга в беде. Тем более что замуж за него она вышла по собственной воле. Почти никто не знал об издевательствах и изменах, которых столько было за их краткий брак.

Двойной скандал – ее замужество по любви, а потом уход от мужа – сильно сотряс семейство Мистри. Поэтому теперь Первин приходилось проявлять особую осмотрительность при общении с мужчинами. И если сесть в одно такси с пожилым человеком вроде мистера Вадьи еще было можно – в силу его возраста и дружеских отношений с ее родными, – то из-за разговоров с англичанином в отеле могли поползти неуместные сплетни.

Зачем ей рисковать? Ей очень нравилось поприще поверенного. Прорабатывая контракт на аренду недвижимости или решение делового спора, она способствовала строительству Бомбея. Ее чувство долга перед родным городом было почти так же сильно, как и чувство долга перед семьей.

Глядя вниз на променад рядом с гаванью, Первин заметила нескольких человек, вышедших на раннюю прогулку. В этом районе, безусловно, было безопасно – и когда еще у нее появится возможность погулять вдоль берега Аравийского моря?

Первин быстренько оделась, умылась, оставила на столе записку о том, что вышла погулять, но вернется к завтраку в половине девятого.

Сама спустилась вниз на лифте, радуясь такой самостоятельности.

За стойкой портье стоял тот же англо-индиец, который раньше ее регистрировал; он прочистил горло:

– Мадам, могу я спросить, куда вы направляетесь?

Ее задела его назойливость.

– На прогулку.

– Одна? – спросил он с нажимом.

Она дала выход раздражению, ответив не менее резко:

– А постояльцам-мужчинам вы тоже задаете этот вопрос?

Портье расправил плечи и бросил на нее презрительный взгляд:

– Мы предупреждаем всех гостей, что наши дурваны охраняют только территорию рядом с отелем. При нынешнем положении дел в городе мы рекомендуем всем оставаться в их поле зрения.

Эти слова напомнили ей о том, что произошло накануне: незнакомые мужчины сперва рассматривали ее, потом бросились в нападение. Первин слегка запрокинула голову, чтобы смотреть портье прямо в глаза, и сказала:

– Я просто пройдусь по променаду, посмотрю на море.

– На участке, где стоят скамейки, вы в безопасности.

Сильны ли были беспорядки прошедшей ночью? Первин взглянула на стопку газет на стойке. Выбор был велик, не только «Таймс оф Индия» и «Интернэшенел геральд».

– Газеты бесплатные?

– Да. Коридорный принесет их в номер вашего отца в течение получаса.

– Скажите… а могу я одну взять прямо сейчас?

Портье приподнял брови, будто сама мысль о том, что женщина может читать газеты, показалась ему неподобающей. Но тут, видимо, вспомнил девиз отеля – «Гость ваш Бог» – и кивнул:

– Разумеется, мадам.

Первин взяла свежую «Таймс оф Индия» и «Интернэшенел геральд» и пошла к морю.

Вчера, когда она приехала, вокруг царила суета, она не успела оглядеться, зато теперь гавань раскинулась перед нею во всю ширь, поблескивая в свете раннего утра. Самые разные суда уходили в море, в основном за уловом. Ворота Индии – монумент, возведенный к приезду принца, – все еще были украшены лентами и гирляндами; некоторые, впрочем, оторвались и хлопали на ветру.

Первин прошла немного к югу и устроилась на скамейке с видом на гавань. Если вытянуть шею, видно «Ринаун». Громада крейсера выглядела зловеще. Первин стала гадать, простоит ли он здесь все четыре месяца пребывания принца в Индии или уйдет, чтобы доставить принца в Калькутту. Мустафа наверняка уже в курсе.

Первой Первин раскрыла «Интернэшенел геральд», увидела, что там опубликованы новости двухдневной давности. Отложила газету на потом, просмотрела первую страницу «Таймс». Передовицы всегда помещали в центре, немного ниже шапки. На сей раз это был красочный рассказ о торжественной встрече принца: были перечислены имена всех князей, приехавших засвидетельствовать свое почтение, описаны безупречный военный мундир и все медали его королевского высочества, приведена приветственная речь мэра Сэссуна и обращение короля, которое Эдуард зачитал вслух. Упоминаний о беспорядках, равно как и о гибели людей, в статье не оказалось.

Первин подумала: наверняка репортер-американец, ездивший по городу с Растомом, поведает все в куда более драматическом ключе. Уж он-то видел гнев обычных индийцев. Тем не менее, понимая, насколько важно рассказать правду, Первин сознавала, что в подробных описаниях беспорядков борцы за свободу могут предстать обычными хулиганами.

Радоваться и гневаться, творить добро или зло способен каждый. Вопрос в другом: готова ли она на жестокость? Первин знала: если Френи действительно убили, она бы очень хотела, чтобы сотворивший это зло утратил право ходить по земле Индии.

Первин дочитала статью, сложила газету. Услышала звук шагов, стремительно обернулась. В первый момент ей предстала лишь вспышка цвета: на одном из подошедших был пламенно-алый наряд, на другом – лазурно-голубой. Два индийца, явно очень состоятельных, неспешно шествовали по променаду. Когда они приблизились, от самоцветных брошей, приколотых к накрахмаленным тюрбанам, полетели разноцветные сполохи. Первин внезапно почувствовала тошноту, хотя в желудке и было пусто. Что будет, если они заметят ее?

Двое незнакомцев – явно представители знати – продолжали прогуливаться, один указывал на «Ринаун», другой мрачно покачивал головой. Им, видимо, не очень-то хотелось ехать в Бомбей, но с приказами правительства не поспоришь. У них не было ни малейшего желания беспокоить молодую женщину, сидевшую в одиночестве; она же чувствовала, что разум ее играет с нею в странные игры – на нее накатила та же волна паники, что и перед магазином Готорна.

– А вы ранняя пташка.

Первин повернулась, узнав голос Колина Сандрингема – в нем слышалась легкая хрипотца. Видимо, провел на ногах всю ночь – о том же говорили черный фрак и атласный цилиндр.

– Не так уж и рано. А для вас скорее очень поздно, – поддразнила его Первин.

– Могу я к вам присоединиться?

Первин понимала, что их беседу могут истолковать превратно. Но ведь сейчас они не внутри отеля, а ей очень хочется услышать о том, что произошло в Доме правительства. Она не слишком уверенно произнесла:

– Вы не могли бы сесть на скамейку справа от меня? Так мы тоже сможем поговорить.

– Ну прямо два шпиона, передающие друг другу сведения. – Колин сел на ту самую скамейку, поудобнее пристроив правую ногу.

– Ну вы же специально меня нашли. Так что рассказывайте, что было на приеме. – Первин свернула газету, которую читала, и улыбнулась Колину.

– Действо было масштабное, – начал он, в подтверждение своих слов раскинув руки. – По подсчетам – три тысячи человек. Мне уже через час только и хотелось, что сбежать, но уйти удалось только в половине седьмого – гостей были толпы, а официальных автомобилей всего ничего.

– Долго же вам пришлось ждать. Принц, полагаю, очень устал, сразу-то после морского путешествия.

– Его королевское высочество отбыли еще до полуночи. У него на сегодняшнее утро намечена игра в поло. А вы же знаете, мне всегда неприятно слышать, будто я из-за ноги не способен делать то, что способны делать другие. – Первин кивнула, немало удивившись такой откровенности. – Сегодняшнее утро – один из немногих случаев, когда я только рад, что могу улизнуть под благовидным предлогом. Только поло мне и не хватало.

– Ну не надо. Я же видела, что вы часами сидите в седле, – саркастически заметила Первин.

– Ну, а нынче утром я очень устал. – Колин зевнул во весь рот. – Да и потом, какой мне интерес играть в игры? Я видел, как лошади погибают и на передовой, и на поле для поло. Ни тому, ни другому нет оправдания.

– Вы очень трепетно относитесь к животным. – Первин решила сменить тему. – А вы не видели на приеме мою подругу мисс Элис Хобсон-Джонс?

– Видел. – У Колина на лице появилась озорная улыбка. – Я сразу ее узнал, потому что из женщин она была в зале самой высокой. Она очень гордится тем, что теперь преподает математику. Сказала мне, что в Британии ей никогда бы не позволили учить студентов-мужчин.

– И мужчин, и женщин. В колледже Вудберн с момента основания введено совместное обучение, – уточнила Первин.

Колин кивнул и продолжил:

– Она поинтересовалась, где мы с вами познакомились, и я успел почти до половины рассказать ей историю приключений в Сатапуре, но тут объявилась ее маменька, леди Хобсон-Джонс, и перехватила нить разговора. По ее мнению, преподавание очень утомляет ее дочь.

Первин фыркнула:

– Леди Хобсон-Джонс хочет, чтобы Элис тратила все время на ужины и чаепития в Бомбейском клубе и Доме правительства. Там куда проще встретить подходящего холостяка, чем в миссионерском колледже.

– А, вот оно что! – Колин лукаво покачал головой. – Милая матушка просто засыпала меня расспросами: начала с того, какое у меня служебное звание, а под конец пыталась выведать, почему именно меня выбрали сопровождать принца в поездке.

– Оценивала, подходите ли вы ей в зятья. – Первин не могла не признать, что в глазах леди Хобсон-Джонс Колин – самая что ни на есть подходящая партия для Элис. Но знала она и то, что Элис не соблазнит ни один мужчина, даже самой выдающейся внешности и ума.

– Надо же. Неужто? Она пригласила меня на чай, но я отговорился недостатком времени. Мисс Хобсон-Джонс, похоже, не слушала. А стоило ее матушке отойти, она отлетела от меня со скоростью электрона.

– Элис опечалена, как и я. Она очень хорошо знала погибшую студентку – помните, я ее упоминала вчера, мисс Френи Каттингмастер.

Колин закусил губу:

– Жаль, что вы меня об этом не предупредили. Я принес бы свои соболезнования и не сыпал бы шутками про Оксфорд.

– Ничего страшного. Элис вряд ли бы захотела с вами об этом говорить, особенно в присутствии матери. Леди Хобсон-Джонс только и ищет подходящий предлог, чтобы положить конец ее преподавательской деятельности. – Произнеся эти слова, Первин оглянулась через плечо. У нее возникло ощущение, что на них смотрят. Но на променаде по-прежнему было почти пусто.

– Эту смерть довольно подробно обсуждали на приеме.

Первин резко повернулась обратно к Колину:

– Кто именно?

– Один местный – явно крупный полицейский чиновник – беседовал с человеком из свиты принца. Сказал, что самое неприятное, что пока случилось по ходу беспорядков, это гибель студентки. Похвастался, что первым прибыл на место происшествия. Да, учтите, что я просто слушал через плечо, а сам не участвовал в разговоре.

– А этот чиновник был в шляпе-котелке? – уточнила Первин.

– Мы все сдали шляпы в гардероб на входе в Дом правительства, хотя махараджи и набобы, понятное дело, остались в тюрбанах. А что? Вы знаете этого человека?

– Понятия не имею, кто он такой. Полагаю, что в церемонии встречи принца участвовали сотни сотрудников имперской и бомбейской городской полиции. Так он считает, что речь идет об убийстве?

Колин немного помолчал:

– Нет, однако я бы сказал, что само упоминание гибели этой девушки в контексте беспорядков наводит на мысль, что у него есть такие подозрения.

Легче легкого приписать гибель Френи рассерженным националистам. Но Френи находилась на территории учебного заведения, не на улице. Приняли ли это во внимание?

– Что с вами, Первин?

– Ничего. – Первин разжала зубы, попыталась придать лицу спокойствие. – Расскажите, пожалуйста, какие у вас планы на сегодня.

– Примерно до полудня я свободен. Отдохну, потом попытаюсь что-то сделать с форменными брюками.

Первин подавила смешок, прижав ладонь к губам:

– А что не так с вашими брюками?

– Сегодня вечером бал. – Колин мрачно добавил: – Сотрудники Индийской гражданской службы обязаны явиться в военной форме, но брюки мои давно уже не в лучшем виде. Мерку снимали еще до.

Она поняла: он имеет в виду – до ампутации.

– В городе много магазинов мужской одежды. Не знаю, открыт ли сегодня магазин Готорна – там работает отец Френи. Можно позвонить… – Тут она осеклась, сообразив, что на него, англичанина, могут напасть точно так же, как напали и на нее. – Хотя, пожалуй, туда далековато. Но в отеле наверняка есть приходящий портной.

– Второй план мне нравится больше, я страшно устал. – В доказательство он широко зевнул. Сладив с собой, пробормотал: – Противно тратить время и деньги на возню с одеждой, чтобы пойти на прием, куда мне совсем не хочется. Но у члена свиты нет никакого выбора.

– Совершенно верно. Для турне с принцем вам действительно понадобится приличный гардероб. – Вот и она тоже прихватила в «Тадж» парадные сари, например зеленое в голубой горошек из канчипурамского шелка, в котором была сейчас, – ведь ей предстояло вращаться в высоких кругах. – Да и вообще, наверняка коллеги по Колхапурскому агентству завидуют вашей дружбе с принцем.

– Никакая это не дружба. Он меня даже не узнал, пока кто-то не напомнил, что он сам потребовал включить меня в свою свиту. – Колин плотно сжал губы. – А потом откровенно раздосадовался, узнав, что я сегодня не буду играть в поло.

– Вы же сказали, что не хотели играть, – напомнила Первин.

– Разумеется, не хотел. Но мне кажется, ему нужно, чтобы все рядом с ним были полностью совершенны. Несовершенства вызывают у него гадливость. – Он посмотрел на море, где двое рыбаков работали веслами в небольшой лодке. Выглядели они очень уютно.

– Откуда вам известно, что именно думает принц?

– У его младшего брата, принца Джона, тоже какой-то физический недостаток. В Англии об этом упоминают редко, но распространился слух, что принц Эдуард как-то сказал: лучше бы ему умереть. Было это два года назад, – добавил Колин. – Похоже, наш кронпринц с тех пор делает вид, что у него просто нет никакого младшего брата.

Первин тоже постоянно делала вид, что никакого Сайруса нет на свете. Но заговаривать об этом с Колином она не станет – кроме спора, ничем это не кончится.

– Как бы то ни было, многие бритты только и жаждут, что поговорить с принцем. Помните ту дамочку, которая пялилась на нас из парикмахерской?

Первин поморщилась:

– Я как ее увидела, сразу поняла, что нам лучше разойтись поодиночке, чтобы не подпортить свою репутацию.

– Вы и представить себе не можете, какую прическу соорудили на голове у мисс Гортензии Бингем. Волосы короткие, завитые и стоят торчком. Как будто она только что с электрического стула. – Колин продемонстрировал, скрючив пальцы.

Первин, не выдержав, рассмеялась:

– Такая прическа называется завивка-перманент.

– Этого мисс Бингем не объяснила. Зато сказала, что она работает помощницей в секретариате и что у них в конторе как раз открылась вакансия для человека с моим званием.

– А вы ей не сказали, что предпочитаете жить в глуши и не хотите перебираться в Бомбей?

– Не сказал. Как по мне, Бомбей совсем не плох, Первин. Я собираюсь за эту неделю осмотреть весь город – в рамках программы для принца.

Первин стала гадать, попросила ли мисс Бингем Колина ей позвонить. Подчеркнуто посмотрела на часы:

– Уже девятый час. Меня родные ждут к завтраку.

– Надеюсь, я вас не задержал.

Конечно, задержал, но ей и сейчас не хотелось уходить. Кто знает, сколько месяцев или лет до их следующей встречи? Вроде бы это не должно иметь для нее никакого значения – в конце концов, она же так старается не общаться с ним на людях. А он будто не понимает, что такие вот беседы могут испортить ему карьеру, да и ей тоже.

Первин встала со скамейки:

– Я сама виновата, что не следила за временем. Желаю вам успеха в сегодняшних делах.

Колин вручил ей забытые газеты:

– Я знаю, что приемы вы недолюбливаете, но не согласитесь ли прийти на лекцию в Азиатское общество в пятницу вечером?

Она ответила на автомате:

– Простите, боюсь, не получится.

Он бросил на нее сокрушенный взгляд:

– Можете не извиняться. Я больше не буду мучить вас приглашениями.

– Простите меня, – повторила Первин, но он уже встал и зашагал прочь.

Первин вздохнула, и вздох ее был по тяжести сравним с сетью, которую рыбаки как раз вытаскивали на берег. Она знала: нужно объяснить Колину, что, если кто-то увидит, как она сидит в лекционном зале и болтает с ним, она скомпрометирует себя не меньше, чем прогулявшись по улице с непокрытой головой. Это-то она вполне могла ему втолковать. Не решалась выразить в словах другое: чем больше она на него смотрит, тем сильнее ее душевное смятение. А сейчас совсем не время для подобных чувств.

Вернувшись в отель, Первин направилась прямиком в ресторан, где застала отца и брата за разговором с метрдотелем.

Джамшеджи сложил руки на груди и сердито посмотрел на Первин:

– Не лучшие ощущения – проснуться и обнаружить, что твоя дочь исчезла.

Первин почувствовала досаду:

– Я оставила на столе записку, что пойду погулять. И к завтраку не опоздала.

– Записку я видел. – Джамшеджи посмотрел на нее с укором. – Вышел наружу. Не увидел на променаде ни одной индианки, лишь одну даму со спины, но это точно была не ты. Она сидела на скамейке с англичанином.

Первин едва удержалась, чтобы не уточнить, что они сидели на разных скамейках, но тогда пришлось бы признать, что она действительно беседовала с Колином. Не проглотит она эту наживку.

– У меня всего полчаса, – вмешался Растом. – Давайте поедим.

– Обязательно попроси яичницу, – посоветовал сыну Джамшеджи. – Тебе сегодня понадобятся силы.

Первин посмотрела на брата – на щеке у него осталась тонкая полоска запекшейся крови. Он бесстрастно глянул на нее в ответ. Интересно, подумала Первин, завел ли отец об этом разговор. Скорее всего да.

В отсутствие оживления, которое всегда привносили Камелия и Гюльназ, за завтраком они сидели угрюмые, как вороны.

Первин не хотела больше никаких препирательств, поэтому заказала обычную яичницу, отдельно ломтики поджаренного бекона и тосты. «Тадж» очень гордился тем, что хлеб в английском стиле там каждое утро печет спозаранку повар-француз – Первин захотелось этот хлеб попробовать. Завтрак, как она с удовлетворением отметила, был приготовлен отлично. Она сказала:

– Столько народу в ресторане, просто удивительно, что все подают так быстро.

– Да, они пунктуальны как швейцарские часы, – подтвердил Растом, с довольным видом поглощая бекон.

– А твой братец вчера вечером подрался, – сообщил Джамшеджи, отправляя в рот яйцо бенедикт. – Когда он ехал сюда, на машину напали. Арман вставляет новое лобовое стекло. Так что нам, видимо, сегодня придется пользоваться такси.

Выходит, Растом во всем сознался. Первин посмотрела на него, подняв брови, с удивлением и восхищением.

– Ты уж меня прости, папа, – заговорил Растом, бросив на сестру предупреждающий взгляд. Она молчала.

Закончив завтракать, они двинулись к лифту.

– Очередь очень длинная. Поднимемся по лестнице? – предложил Джамшеджи.

Растом скривился, из чего Первин сделала вывод, что усталость и синяки все-таки дают о себе знать.

В «Тадже» была винтовая безопорная лестница – она плавными витками поднималась на высоту четырех этажей, но не имела при этом надежного основания. Широкая, элегантная, она будто бы висела в воздухе. Сразу за Первин пристроилась дама-марварийка средних лет, встряв между нею и родней – отец с братом почтительно пропустили незнакомку вперед. Первин оглянулась – наряд дамы поразил ее своей роскошью: сари расшито золотой нитью, на руках множество браслетов с рубинами и бриллиантами.

Тут Первин отвлекли сердитые мужские голоса.

– Только не говорите, что я не могу туда поехать!

Первин расслышала американский акцент и резко обернулась. На площадке третьего этажа стояли грудь в грудь двое мужчин. Один довольно рослый, в мягкой фетровой шляпе, другой пониже, коренастый.

– Это Джей-Пи Зингер! – выпалил Растом.

– Который? – уточнила Первин.

Элегантная дама проследила за ее взглядом и тоже остановилась.

– Высокий в шляпе. Видишь, у него за ленточку на шляпе засунут карандаш, он у него и вчера ночью там лежал! – Растом явно разволновался, слова у него вылетали с пулеметной скоростью: – Ничего себе, он препирается с мистером Давентри. Пресс-атташе губернатора!

– С таким лучше не препираться, – сухо вставил Джамшеджи. – Это тот мистер Зингер, с которым ты провел вчерашний вечер?

– Да, папа, – ответил Растом. – Ш-ш-ш, давай послушаем!

Все слова разобрать не удавалось, но до Первин долетел бас Давентри:

– …не входите в число аккредитованных журналистов.

– Ага, не вхожу! Не пустите меня – я как раз про это и напишу! – выкрикнул мистер Зингер.

– Ты, погань черномазая! – оскалился Давентри. Англичанин пытался своим крепким телом оттеснить американца к краю лестницы. Первин ахнула – Зингер не сознавал, что того и гляди сорвется.

Давентри схватил Зингера за лацканы пиджака, шляпа слетела у того с головы – под ней обнаружились гладко зачесанные темные волосы. Американец выронил блокнот и запустил руку в карман.

Растом приложил ладонь рупором ко рту:

– Джей, не связывайся с ним!

Первин тоже повысила голос:

– Осторожнее! Упадете!

– Нет-нет, господа! Только не в нашем отеле! – прокричал тучный человек, который взбегал по ступеням в сопровождении двух официантов. Но пока они добрались до площадки, мистер Зингер вырвался и умчался прочь по коридору.

– Он на нашем этаже! – В мозгу у Первин так и роились разные возможности. Он попытается сбежать через черный ход или запрется у себя в номере?

– Хорошо, что они разбежались, а то пришлось бы нам выступать свидетелями по делу об убийстве, – заметил Джамшеджи, когда Мистри все втроем двинулись дальше по лестнице, миновав место скандала. Начальник охраны расспрашивал Давентри, который все шипел что-то про «нахальных американцев».

Сердце у Первин неслось вскачь. Несколько секунд назад ей казалось, что они сейчас увидят, как человек падает сквозь перила вниз с третьего этажа. Да, лестница покрыта ковром, но площадка расположена даже выше, чем галерея в Вудберне.

Первин скептически разглядывала мистера Давентри. Неразумно со стороны человека, отвечающего за взаимоотношения с прессой, чинить препятствия журналисту.

И это еще не все.

Англичанин назвал мистера Зингера «черномазым», хотя тот американец.