Текст книги "За секунду до выстрела"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zasekundu-dovystrela-201076.jpg)
Автор книги: Светлана Бестужева-Лада
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Прикинь: ничего такого особенного в моих действиях не было. Каждый охранник в Белом Доме готов пожертвовать своей жизнью ради спасения президента, это наша работа, нас так готовят. Я отрабатывал каждое движение сотни раз при проработке самых различных ситуаций. Личная охрана президента должна работать четко, строго в соответствии с предписаниями, никакие импровизации тут неуместны. И обязательное условие: держаться непосредственно перед злоумышленником, заслонять собой охраняемый объект. Понимаю, что в нормальной обстановке об этом трудно спокойно рассуждать, но в экстремальной ситуации не до рассуждений, действуешь совершенно автоматически. Так готовят всех сотрудников нашей секретной службы…
Почему секретной? Да ничего особенно секретного в ней нет, кроме названия. Просто так сложилось. За несколько дней до своей гибели тогдашний президент Авраам Линкольн создал секретную службу по борьбе с фальшивомонетчиками. Было это ещё в 1865 году. Но только полвека спустя, в 1901 году, когда ухлопали президента Маккинли, конгресс специальным решением возложил охрану президентов именно на эту службу. Не потому, что там сотрудники были лучше всех, а потому, что располагалась она в здании Казначейства, в двух шагах от Белого Дома. Удобно же, когда агенты всегда под рукой. Так и повелось…
Закон есть закон, хоть для охранника, хоть для президента. Отказаться от охраны, пренебречь собственной безопасностью он не может, права не имеет. Стал человек хозяином Белого Дома – автоматически попадает под нашу опеку, что бы он там про себя ни думал. У Джимми Картера, к примеру, врагов, считай, не было, так все равно за ним охрана по пятам ходила. Ох он и злился иногда! А мы ему в ответ: «Господин президент, нас направил сюда американский конгресс». И все, разговор окончен.
Кстати, не только президента это касается. Когда в 1968 году смертельно ранили Роберта Кеннеди, Линдон Джонсон вызвал к себе руководителя секретной службы и потребовал, чтобы со следующего же утра все кандидаты на пост президента страны получили надежную личную охрану.
Сделали. Я, кстати, пришел на эту службу в 1964 году, тогда сотрудников было от силы триста человек. Сейчас – более двух тысяч. И ничего не много: по инструкции возле каждого кандидата в президенты должно постоянно находиться двадцать семь секретных агентов. Про президентов вообще молчу: из последних шести стреляли в трех, тут никакие меры безопасности лишними не покажутся. В Америке вообще стрелять любят…
Я? Нет, я как раз не люблю, но я и в охрану-то попал, считай, случайно. Закончил университет, должен был заниматься экономикой, но тут подвернулась возможность заняться вот такой активной деятельностью.
Одной физической подготовки и желания защищать кого-то мало: нам же доверяют жизнь и смерть самого могущественного человека. Кадровики все мое прошлое переворошили, бывших соседей опрашивали, школьных преподавателей, даже моих подружек – всех до единой, причем я кое-кого и сам-то не помнил. А как же иначе? Некоторых ребят, кстати, кадровики отшили только потому, что те когда-то по молодости и глупости схлопотали привод в полицию за драку или легкое опьянение.
Охранник – это же не бревно бесчувственное, которое тупо ходит следом за объектом. У нас переживаний и стрессов, наверное, побольше, чем у большинства «нормальных» людей. Ответственность-то какая! Помню, когда мы узнали о том, что Индира Ганди погибла от рук одного из своих телохранителей, нас всех чуть ли не неделю лихорадило: представить себе не могли, что наш коллега, пусть и в другой стране, смог пойти на такое… Нет, у нас этого не может быть потому, что этого не может быть никогда. Даже не обсуждается…
Я, между прочим, очень рано поседел. Тоже от постоянных стрессов. Со стороны кажется, что ближе охранника к президенту никто не подходит, что охранник вроде бы причастен к каким-то там «секретам небожителей». Да я половины не слышу, о чем он там говорит! У меня только одна мысль: как бы чего не случилось, позор будет на всю страну, не перенесу я этого позора. Вот тебе и сопричастность.
Нет, конечно, я не один за безопасность президента отвечаю. Около него постоянно от двенадцати до двухсот агентов находится, в зависимости от обстоятельств и ситуации. А в зарубежных поездках – так вообще несколько сотен. Даже если президент отправляется в поездку по стране, обычные меры безопасности как минимум удваиваются.
Правильно, такое можно только у нас увидеть. Потому что «президентский синдром» чисто американская штука. Чуть что – сразу хватаются за пистолет, причем любой псих свои личные проблемы связывает не с кем-нибудь, а только с самим президентом. Ничего я не преувеличиваю, такие умники к Белому Дому ежедневно приходят, причем даже не скрываются. Наши статистики насчитали около сорока тысяч «озабоченных», все их данные, адрес там, телефоны у нас есть. Но среди них по-настоящему опасны человек двести. Тоже немало. Эти действительно в любой момент могут попытаться убить президента…
Да-да, знаю, что ни Освальд, который в Кеннеди стрелял, ни Хинкли этот, который на Ронни покушался, ни в каких списках не значились. Просмотрели… Но теперь, если этот самый Хинкли из психиатрической лечебницы выйдет, за ним четверо агентов будут ходить повсюду. Даже, извиняюсь, в сортир. Только где гарантия, что завтра не объявится ещё какой-нибудь придурок «на новенького»? Нет такой гарантии! Вот и приходится подозревать всех и каждого. Работа такая…
Почему ужасно? Ничего не ужасно, нужно только привыкнуть и не расслабляться. Даже если человека проверяли-перепроверяли, разрешили ему находиться совсем рядом с президентом, мы все равно должны быть начеку. Проверяют одни люди, охраняют – другие.
Правильно, охрана – это целая наука. Идет президент – рядом с ним обязательно находится как минимум пять агентов. Двое впереди, двое сзади, один – на расстоянии в два метра. Главная задача следить за ближайшими рядами людей, в основном за их глазами и руками. Если какой-то человек в нескольких метрах от президента держит руки в карманах, то все мы получаем по радио соответствующий сигнал. С этого момента человек находится вообще под особым наблюдением, которое снимается только тогда, когда подозреваемый вынимает руки из карманов.
Да ладно, подозреваемый! Они все для нас – подозреваемые, достаточно нервного движения или бегающих глаз, чтобы мы все насторожились. В помещениях, кстати, то же самое, только там народу, как правило, меньше, и вероятность попадания случайного субъекта минимальна. Все равно руки агента всегда должны быть свободны – мало ли что. Мы не имеем права даже передать супруге президента букет цветов. Зонтик президенту подать не можем, для этого существуют специальные люди. Случайности нам не нужны.
Вот зарубежные поездки – это сплошная головная боль. Своих мы знаем в лицо, а там – масса агентов их местной секретной службы, сплошь и рядом без каких-либо опознавательных знаков. Если бы кто-то из них в чрезвычайной ситуации вытащил револьвер, то мы бы такого субъекта в считанные секунды прикончили на месте, а уже потом стали бы разбираться. Но это – крайности, такого в нашей, точнее, в моей практике не было.
Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Нет, с вами таких проблем нет, вас сразу узнать можно. Почему? А черт его знает, можно – и все тут. Есть что-то такое… неуловимое.
Нет, мы не отгоняем от президента ни журналистов, ни демонстрантов – это не наше дело, лишь бы дистанцию сохраняли. Это – политика, а мы в политику не вмешиваемся. Как это у вас говорят: «Ругань к воротнику не пристает»? Ах, «Брань на вороте не виснет». Но это уже нюансы, смысл-то сохраняется, нет?
Почему мы все одинаково одеты, да ещё носим темные очки? Нет, это не «синдром Джеймса Бонда», ничего подобного. Объясняю: нам выгодно, чтобы злоумышленники знали о нашем присутствии, видели в толпе секретных агентов. Тогда они начинают нервничать и совершать ошибки, что и требовалось доказать. А за очками не видно, куда мы на самом деле смотрим. Такой психологический приемчик. Между прочим, если краской в лицо брызнут или ещё какой-нибудь гадостью, то очки лишними не окажутся.
Да что я распинаюсь, ты сам такие очки даже в помещении не снимаешь. Я же говорю: рыбак рыбака…
Мы служим не президенту, а государству в лице президента. Никсону как-то удалось обмануть бдительность охраны и уехать в гости к другу без охраны. Когда президент вернулся, один из наших ждал его с заготовленной бумагой, в которой говорилось, что Никсон впредь отказывается от охраны. Оставалось только подписать. Так ни подписи президента под этим документом не появилось, ни последствий у этого инцидента не было. Проявили, так сказать, взаимное уважение.
И остальных высокопоставленных лиц мы только охраняем, а не оказываем им какие-то дополнительные услуги. Джонсону очень хотелось, чтобы охрана выгуливала его собаку. Не вышло. Киссинджер все время пытался заставить кого-то из нас носить за ним «дипломат». Тоже не вышло, мы просто каждый раз напоминали, как бы невзначай: «Господин доктор, простите, вы забыли свой кейс в машине». Нам хватает забот и без того, чтобы выступать у кого-то в роли носильщика.
Самое сложное, конечно, это сопровождение официального кортежа президента по городу. Машины не должны двигаться со скоростью больше, чем пятнадцать километров в час, чтобы агенты, бегущие по сторонам лимузинов, успели в случае чего сесть в одну из машин или прийти на выручку президенту. Все время ведется пристальное наблюдение за крышами домов, окнами, дверьми. Как только президент садится в машину, кортеж немедленно начинает двигаться, опоздавших не ждут, какой бы высокий пост они ни занимали. Бывали случаи, когда мы бросали даже… супругу президента. При этом маршрут кортежа известен только тому агенту, который сидит в головной машине, он сам его выбирает из трех имеющихся вариантов в зависимости от ситуации.
Кеннеди? Нет, в Далласе все делалось по правилам, секретная служба никаких ошибок не допустила. Просто ситуация не поддавалась полному контролю. К тому же сам президент наотрез отказался выполнять рекомендации охраны: не надел пуленепробиваемого жилета, не позволил агентам ехать с ним в одной машине… Ошибка секретной службы если и была, то только в том, что она не проявила достаточной твердости. Это не оправдание, просто констатация факта. Хотя… больше возникновения таких ситуаций мы старались не допускать.
Да-да-да! Хинкли нас перехитрил! Так мы все после этого четыре дня находились на грани нервного срыва. Не знаю, что бы лично я делал, если бы покушение на Рейгана удалось. Наверное, подал в отставку и до конца жизни мучился бы угрызениями совести. Застрелиться? Мне? Это ещё зачем? Моя смерть президента бы не воскресила, а отставка, между прочим, тоже штука серьезная. Мы же гордимся своей работой, по-настоящему гордимся. И вдруг оказаться не у дел и никем? Страшнее наказания и придумать-то невозможно…
Да, гордимся. Когда президент находится в Белом Доме, он может нажать специальную кнопку тревоги под рабочим столом в Овальном кабинете, и мы окажемся рядом с ним ровно через две секунды. Мы любим повторять, что «слышим биение сердца президента». Мы охраняем личные апартаменты президента, в официальных кортежах находимся в нескольких мгновениях досягаемости. И никогда не приближаемся к нему просто так, без веской причины или его вызова. Хотя…
Хотя был один забавный случай. То есть это сейчас он кажется забавным, тогда было не до смеха. Мы сопровождали Никсона в Румынию. Последний пункт в тринадцатидневной поездке по европейским странам. Все, естественно, вымотались – и президент, и охрана. В Бухаресте где-то уже после полуночи Никсон решил позвонить своему советнику в Вашингтон. Разговор получился настолько долгим, что телефонист в Белом доме забеспокоился и решил проверить связь. Оказалось, что линия президента… молчит. Телефонист тут же связался с секретной службой, которую в тот день возглавлял как раз я. «Трубка президентского аппарата снята, но никто не говорит». Представляешь, что я в тот момент ощутил?
Да и не только я, мы все… Убит? Сердечный приступ? Какие-то серьезные проблемы? Я вошел к нему в комнату и увидел, что президент… спит с трубкой возле уха. Я хотел, не тревожа его, положить трубку на аппарат, но сон у Никсона оказался чутким: он так и подскочил, решив, что на него напали злоумышленники. Слава Богу, обошлось. Никсон даже поблагодарил меня за заботу.
Вообще-то ситуация, конечно, та еще! Прикинь: глубокой ночью, в коммунистической стране, в постели, к шее тянется незнакомая рука… Хотя все наши президенты отдают себе отчет, что их жизнь постоянно буквально висит на ниточке. И, как правило, действительно испытывают к нам чувство благодарности. Бывают, правда, исключения. Джонсон, например, относился к охране как к прислуге. Но с теми, кто сумел себя достойно поставить, он все-таки вел себя достаточно корректно.
Тут, я скажу, палка о двух концах. Мы ведь тоже люди, со своими недостатками, слабостями… Один раз я видел, как у президента сдали нервы. Это было во время «Уотергейта», помнишь, был такой скандал при Никсоне? Так вот, президент сказал речь по телевидению из Овального кабинета, вышел и… разрыдался в коридоре у меня на глазах. Мне хотелось подойти и успокоить его, но это не входило в мои обязанности.
Единственное, что я мог сделать, – это на несколько секунд отвернуться, не смотреть… Инцидент так и остался между нами, сейчас я о нем впервые вспомнил вслух. Но Никсон вообще был человеком очень эмоциональным. После какой-то встречи на высшем уровне он со мной разговаривал два часа. Представляешь себе, мы два часа сидели с ним на балконе и говорили… о футболе. Нормально, да?
Но иногда бывают такие проколы… Опять же только тебе рассказываю. Пока у меня сын был маленьким, я всегда держал дома револьвер отдельно от патронов. Приходил домой, разряжал, а патроны прятал. И в одно прекрасное утро в спешке забыл вставить магазин на место. Так и охранял президента весь день практически безоружным. Если бы кто-нибудь узнал… Обошлось.
Вообще-то часто бывает так, что удается скрыть, казалось бы, невозможное. Я могу вспомнить несколько попыток покушения на жизнь президентов, пресеченных, так сказать, на корню. Одного покушавшегося, например, выдала его собственная сестра, без её сообщения неизвестно, как дело бы обернулось. Вообще-то гарантия стопроцентной безопасности – абсолютный вздор. Никто и никогда такой гарантии не даст, если он настоящий профессионал. Мечта любого охранника – поместить президента под бронированный колпак. Но это невозможно, к сожалению. Вижу, что и вам это не удается».
Полковник подумал, что не удается не только это. О тех условиях, в которых работают американские коллеги, тоже можно только мечтать. А теперь ещё новая напасть – неизвестный террорист, которому приспичило убивать Рейгана именно в Москве, и о котором практически ничего неизвестно, если не считать каких-то полученных кружным путем сведений. Информации, так сказать, к размышлению… Где же, наконец, эта чертова информация?!
«Чертова информация» содержала несколько скудных страничек, полученных даже не непосредственно из Америки, а кружным путем, из одной страны «третьего мира». Предполагаемый объект намерен совершить покушение на президента США во время его визита в СССР. Профессия – журналист. Особые приметы: рост превышает метр девяносто, телосложение спортивное, возраст средний. Негусто, но хоть рост нестандартный, например, азиатских корреспондентов, можно отсеивать, не глядя. Да и среди французов, испанцев и итальянцев такой субъект – редкость.
Значит, американец или северный европеец. «Славянское», с позволения сказать, происхождение ничего не дает: эмигрантов из Восточной Европы во всем мире хоть пруд пруди, в иных странах их уже чуть ли не больше, чем местного населения, а для американцев до сих пор нет никакой принципиальной разницы между литовцем и кубанским казаком, так что эти сведения можно оставить просто «для комплекта».
Не исключено – бывший спортсмен, хотя высокий рост ещё ни о чем не говорит, знал по себе. Но если сам о себе точно знаешь, что в баскетбол отродясь не играл, то о других точно ничего известно быть не может. Значит, нужно ехать в соответствующий департамент и на всякий случай смотреть нужные бумаги. И не только туда нужно ехать, и не только там эти бумаги смотреть…
Восемь лет назад было легче. Тогда Москва готовилась к Олимпиаде, и в столицу стянули столько милиционеров и сотрудников госбезопасности, что даже карманные кражи прекратились, не говоря уже о чем-то более серьезном. В то время он был майором, отвечал только за свой участок работы и за своих подчиненных, при этом не спал сутками и дома практически не появлялся. И все-таки тогда было легче. Ладно, отставить ностальгию, полковник. Задание получено и его нужно выполнить во что бы то ни стало.
Он снял телефонную трубку и негромко сказал:
– Это «сотый». Машину к подъезду…
Глава третья
Это утро началось, что не характерно, с рассвета. То есть часиков эдак с двенадцати дня. Понимаю, в это время большинство трудящихся уже вовсю создают материальные и иные ценности, а некоторые даже приступают к их реализации. Но я – сова – и раньше десяти часов с постели меня можно поднять только боевой тревогой. И то – вряд ли. Правда, пока никто такого эксперимента не проводил, поэтому гипотеза так и осталась лишь гипотезой.
Мог бы, конечно, провести мой, с позволения сказать, жених, которого по-модному ещё называют «бой-френдом». Типичный, кстати, жаворонок. Но Севочка – так звали моего «френда» – любил себя трепетно и страстно и предпочитал лично варить себе кофе и жарить дежурную яичницу, пока его подруга досматривала сладкие сны. Да и Севочку с данного момента можно было уже считать прошлым, а не объективной реальностью, данной мне в очень конкретных ощущениях. Ночью я сожгла мосты, перешла Рубикон, сделала героическую попытку исправить свою жизнь к лучшему, ну и так далее. Проще говоря, сбежала от своего ненаглядного, выбрав свободу и независимость. И чувство сожаления об утрате меня не постигло, хотя с точки зрения окружающих мне ещё выскажут – в этом я не сомневалась! – поступок мой был не столько эксцентричным, сколько идиотским. Но я придерживалась на этот счет диаметрально противоположной точки зрения: за двадцать два года моей жизни это был один из немногих умных шагов.
Впрочем, первое время все было прекрасно и изумительно. Пока мы с Севочкой жили в квартире его родителей, которые занимались ответственной работой за пределами нашей Родины, все ещё могло как-то сложиться. Мы свободно перемещались в двухкомнатных сталинских апартаментах, Севочка отлично ориентировался в запасах одежды и провизии, имевшихся в доме, а от меня требовалось только следить за чистотой жилища и личной гигиеной предполагаемого спутника жизни. Ну, и борщ там какой-нибудь сварганить или салатик постругать – ерунда, говорить не о чем!
К тому же мы оба были студентами и основное время проводили на всяческих тусовках, прочно усаживаясь дома только в недолгие периоды сессий. О каких-то там детях и речи не было! Родительские рефлексы у нас обоих отсутствовали по определению, а на еду вкусы, наоборот, были общими, да и сигареты мы курили одной и той же марки и примерно в одинаковых количествах. Так что имела место где-то даже идиллия, почти готовая плавно перетечь в супружескую. Хотя я в отличие от подавляющего большинства моих сестер по счастью принадлежать к слабому полу, о белой фате и марше Мендельсона не грезила. Почему – не знаю, но не грезила, и все тут. Возможно, у меня просто атрофировано абстрактное воображение.
Но дело не в моем воображении, а в том, что со временем в наших с Севочкой отношениях начались сложности. Сначала неопределенные, потом очень даже конкретные. Первая проблема состояла в том, что я, заглянув однажды утром в глубины своего подсознания, поняла, что любимого своего ни капельки не люблю и замуж за него не пойду ни при какой погоде. И что это вообще глупо, если данный конкретный мужчина – первый в твоей молодой жизни.
Но все вокруг так закатывали глаза, так ахали: «Ах, Всеволод, ах Белоконь, ах, будущая краса и гордость советской журналистики!», что мое юное любопытство пересилило все остальные чувства, в том числе и чувство самосохранения. Кроме того, поскольку в отличие от других глаз я отнюдь не закатывала и вообще не ахала, то на общем фоне неожиданно для себя вышла в финал и стала считаться как бы его невестой.
Замечу, кстати, что ни о каких нежных чувствах ко мне он и не заикался, а мое мнение считалось как бы необязательным. В общем, «жила-была девочка, сама виновата».
При ближайшем рассмотрении выяснилось, что будущая краса и гордость интересуется лишь тремя вещами: собой, любимым, квартетом «Битлз» и газетой «Советский спорт», в которой намеревался работать после окончания института, но не простым обозревателем, а, сами понимаете, заграничным. Ну, и что мне было делать, если патлатых английских парней я на дух не переношу, а от спортивных комментариев у меня случается крапивница? Какое-то время я терпела, справедливо считая, что идеала на свете нет и в обозримом будущем не предвидится, но потом мое терпение кончилось, и я решила Севочку от себя освободить. Уступить место другой девушке, которая по достоинству оценит выпавшее на её долю счастье. «Я и сама ей дверь отворю, крепкого чаю ей заварю…» Приходи, сказка!
И тут я выяснила, что мои планы у ненаглядного оптимизма не вызывают.
То есть он категорически отказывался воплощать их в жизнь, его вполне устраивало сложившееся положение дел. Робкие намеки на несходство характеров и привычек Севочка пропускал мимо ушей, мои участившиеся приступы плохого настроения не замечал, что называется, в упор, а от серьезных разговоров уворачивался так же виртуозно, как от своих соперников на баскетбольной площадке, когда те пытались отобрать у него мячик. А время, между прочим, шло…
– Давай разойдемся? – предложила я Севочке когда иы блакополучно закончили институт и получили распределение. – Мирно, благородно, как интеллигентные люди. Найдешь себе приличную девушку из хорошей семьи… Красивую…
Дело в том, что моя семья Севочкиных родителей категорически не устраивала. Точнее, отсутствие этой самой семьи. Мои героические родители произвели меня на свет и укатили на какую-то стройку века, где благополучно и затерялись навсегда, оставив меня на бабушкиных руках. Та не менее героически дотащила меня до поступления в институт и с явным облегчением отошла в мир иной, успев обучить меня основам домоводства и французскому языку.
Во дворе я играла только с мальчишками, была шустрой и угловатой, за словом в карман не лезла и страшно любила устанавливать социальную справедливость. В начале восьмидесятых это ещё не считалось экзотикой, а скорее – милым чудачеством. Но все равно было утомительно. Для окружающих, разумеется. В общем, рыжее, конопатое, не признающее косметики стихийное бедствие.
Бабушка оставила мне однокомнатную квартиру в панельной пятиэтажной «хрущобке», но зато на Арбате, и предоставила жить по собственному усмотрению. Я и жила: подрабатывала чуть ли не в заводских многотиражках и гордилась тем, что вполне могу прожить на рубль в день. И тут на меня обратил благосклонное внимание Севочка, дал мне роскошную и оригинальную кличку «Рыжая» и пригласил разделить с ним холостяцкий быт. Откажись я тогда от всего этого – меня бы просто не поняли подруги и знакомые. Да и если честно, первый мужчина, обративший внимание на такого гадкого утенка, как я, просто по определению выглядел Прекрасным Принцем и Спасителем Благородным.
Да и на работу мы устроились, мягко говоря, по-разному: я в издание третьего уровня на грошовую ставку, Севочка – в вожделенный «Советский спорт» с железным обещанием первой же заграничной вакансии. Сбылись все мечты! А ему именно теперь предлагают разойтись, да ещё таким тоном, словно лишнюю чашку чая наливают:
– Лучше скажи, что ты уже кого-то нашла, – простенько среагировал мой суженый. – Поперспективнее.
– А это возможно? – с максимальной долей лести спросила я.
– Нет, конечно, – пожал плечами Севочка, не отрываясь от футбольных страстей на голубом экране. – Но женщины странный народ.
– Тебе виднее, – осторожно заметила я.
Донжуанский список моего приятеля не был секретом ни для кого ни в нашем институте, ни в Москве, ни даже за её пределами. Почему он остановил свое благосклонное внимание на мне – рыжей дурнушке – и держал при своей особе, оставалось только гадать. Впрочем, и мужчины, замечу, не без странностей.
– Так как насчет того, чтобы разойтись? – вернула я милого к теме разговора. – Ты не против?
– Против, – голосом вокзального диспетчера ответил мне Севочка. – Ты без меня пропадешь. А я из тебя сделаю человека.
Как будто я его об этом просила!
– Не пропаду, – пообещала я. – А человека сделаешь из кого-нибудь еще, ладно? Тем более, скоро возвращаются твои родители.
– Переедем к тебе! – последовал безмятежный ответ.
Тут уж я разозлилась по-настоящему. К счастью, футбол прервался политической хроникой, и диктор радостным голосом сообщил, что в сфере потепления международных отношений к нам через пару-тройку недель собирается приехать с официальным дружественным визитом американский президент Рейган. Ну, прямо гора с плеч: я жутко волновалась за международную обстановку.
Севочка политику тоже не жаловал, поэтому выключил телевизор и зашуршал листами любимой газеты, всем своим видом давая понять, что мое присутствие в комнате, тем более – разговор в этот момент как бы нежелательны. Воз по-прежнему оставался там же, где был.
– Давай все-таки разойдемся, – тоскливо предложила я. – Нельзя же держать человека насильно. Тем более, что и любовь у нас с тобой… Кстати, она вообще была? Тебя это когда-нибудь интересовало? По-моему, ни капельки.
И вот тут-то Севочка и отличился. Он отшвырнул газету, вышел на балкон (пятого, замечу, этажа), ухватился за перила и повис на руках над пустотой. При его регулярных баскетбольных экзерсисах и занятиях на всевозможных тренажерах трюк в общем-то несложный, но впечатляющий. И потребовал, чтобы я немедленно поклялась ему в любви и верности до гроба, иначе он просто разожмет руки и…
Я уважила его просьбу, причем голос у меня дрожал не столько от страха, сколько от злости. Терпеть не могу шантаж, да ещё такой нетонкий!
– Так вот, – отчеканил мой ненаглядный, вернувшись в комнату, – никто ни с кем не расходится. Наоборот. До моего нового назначения осталось всего ничего, потерпишь. А потом зарегистрируемся и поедем работать за границу. Скорее всего, в Бразилию.
– Где много-много диких обезьян, – пробормотала я себе под нос, все ещё находясь под впечатлением увиденного на балконе акробатического этюда.
Отличительной чертой Севочки было ещё и то, что он совершенно не знал даже тех клише, которые были на слуху у всей страны. И вообще слушал в основном себя.
– Какие, к черту, обезьяны? – повысил он голос. – Займись лучше квартирой, посмотри, в каком она состоянии. Это же зоопарк какой-то!
По-моему, такие штуки называются ассоциативным идиотизмом.
Я покорно занялась санитарно-техническими работами, тихонько лелея в душе коварные замыслы и не без надежды ожидая, что милый после всего пережитого скоро заснет и мне не придется ещё и заглаживать свою вину в койке. Не лежит у меня душа к этому занятию, не доросла, наверное, или темперамент вялый. Севочка же на моем, прямо скажем, нимфеточном фоне выглядел просто сексуальным гигантом, чем невероятно гордился. Возможно, в этом и крылась его привязанность ко мне: всякие сравнения его возможностей и особенностей с кем-то ещё просто исключались. Хоть в ту, хоть в другую сторону. Но вот в вопросе о замужестве и дальнейшей совместной жизни…
Нет, за границу мне хотелось не меньше, чем любой нормальной советской девушке, но… без Севочки. Если бы он хоть сказал, что любит меня или ещё что-то в этом роде… Увы, романтикой в наших отношениях и не пахло. Подозреваю, что на роль супруги я была выбрана по принципу: «Жениться надо на сироте». Просто других сирот в то время под рукой не оказалось и пока не предвиделось, а по хозяйству от бабушки я много чему успела научиться. Бесплатная домработница – поди-ка плохо, и без хлопот.
Да и вообще девушка просто приятная во всех отношениях, без амбиций и претензий, зато со своей жилплощадью и уже имеющейся московской пропиской. Такие, между прочим, в наше время на дороге не валяются, даже на обочине не залеживаются.
Это я к тому, что определенную цену себе все-таки знала и поэтому решила, наконец, сама стать хозяйкой своей судьбы, а не ждать милостей ни от природы, ни от Севочки. Поэтому когда квартира была доведена до стерильного блеска, я перестирала и перегладила все нуждавшееся в этом белье, сготовила обед на пару дней и, собрав свои нехитрые шмотки, тихо выскочила из дома, не забыв оставить на видном месте ключ от квартиры ненаглядного, с очень трогательной запиской: «Не ищи меня, Белоконь. Все кончено».
Довольная собой и своим литературным произведением, я шагала по предрассветной Москве, полной грудью вдыхая сладкий воздух свободы. От Сокольников, где обитал мой суженый, до моих апартаментов в переулке Арбата было часа два хода, я преодолела их за полтора, заперлась в квартире на все имевшиеся там запоры, отключила телефон и повалилась спать. Снились мне синие медведи и розовые слоны, безжалостно расправлявшиеся с оголтелыми стаями бразильских обезьян.
Мне эти милые млекопитающие были действительно глубоко неинтересны. Специализировалась я в так называемых «очерках морали нравов» – жанр в то время чуть менее безобидный, чем футбол, а также пыталась стать фотокорреспондентом, чего мне почему-то не позволяла пара мэтров в нашей газете с трогательным названием «Социалистическая промышленность». Сдохли бы, но не позволили. А в газету я попала после распределения в институте, и должна была Бога молить за такую милость, потому что в девяти шансах из десяти должна была попасть в какую-нибудь провинциальную многотиражку. Десятым же шансом оказался пост корреспондента в вышеупомянутом издании, и я за него ухватилась, так как родилась в Москве, в ней выросла и в ней же надеялась – со временем, конечно, – умереть. Хотя платили мне, прямо скажем, столько, сколько обеспечивало мои сверхминимальные потребности, а к более выгодным видам работ не подпускали.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?