Текст книги "Парижские ночи Офелии"
![](/books_files/covers/thumbs_240/parizhskie-nochi-ofelii-12990.jpg)
Автор книги: Сюзан Кубелка
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Сюзан Кубелка
Парижские ночи Офелии
Глава 1
В Париже постели мягче, чем у нас дома в Канаде. Кровати в Париже шире, одеяла легче, подушки воздушнее, а простыни шелковистее, чем в любом другом месте, будь то Торонто, Цюрих, Нью-Йорк или Вена. Причина легко объяснима: французы более худощавые, чем немцы, ниже ростом, чем американцы, более притязательны, чем канадцы, и жалостливей швейцарцев. Они меньше обросли жиром, и неудивительно, что свой чувствительный зад они с удовольствием укладывают на мягком.
Французы ненавидят жесткие матрасы, к тому же они неохотно спят в одиночестве. И вот они придумали мягкое, сладострастное спальное ложе, эту восхитительную, незаменимую большую кровать, которая вместе с коньяком и шампанским, Шопеном и шабли, импрессионистами, дворцами на Луаре, Колетт и самолетом Конкорд значительно украсила мир.
Впрочем, что я все о кроватях! Парижские диваны тоже недурны. Вот сейчас я лежу на великолепном диване в стиле ампир, обтянутом плотным желтым шелком, левая рука небрежно откинута на изогнутую спинку, а голова удобно покоится на горе ярко-желтых подушек. И если я не спеша пройдусь по себе взглядом сверху вниз, начиная от непокорных рыжих локонов, по груди, талии, бедрам, ляжкам, вплоть до маленьких ухоженных пальчиков на ногах, полюбуюсь своими стройными ногами на блестящем шелке, не говоря уж о чулках, тончайших, в маленькую черную точку (это называется мушки, последний крик моды в Париже), то потом я лишь в замешательстве покачаю головой и с чистой совестью смогу заявить: в моей жизни бывали времена куда хуже.
Моя мать, правда, утверждает, что я родилась в сорочке. Красота, богатство, успех, популярность – все это судьба бросит к моим ногам. Но мне слишком долго пришлось ждать подтверждения ее слов, настолько долго, что я почти перестала верить. Однако пару недель тому назад дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Произошли невероятные вещи, и поэтому я не торчу, как обычно в это время года, дома в Канаде, во льдах и в снегу при морозе – 20°, а возлежу здесь, в Париже, на своем диване, в роскошном салоне, который сделал бы честь самому президенту Франции. И это, мои дорогие, всего лишь начало!
Я, между прочим, остановилась не в отеле. О нет! В моем распоряжении собственные апартаменты, с шестью большими комнатами и окнами до пола. Париж у моих ног, в самом буквальном смысле слова. Вид просто грандиозный.
Прямо передо мной, на довольно большом расстоянии, но отчетливо различим, знаменитый собор Сакре-Кер, словно покрытый белой сахарной глазурью. Слева, так близко, что, кажется, можно дотянуться рукой, мощный купол Пантеона. Между ними – море живописных серых крыш, с крутыми мансардами, маленькими садиками, цветочными горшками, трубами и комнатами для прислуги – чужой и волнующий мир. От одного созерцания этого сумбура на фоне лазурно-голубого весеннего неба начинает учащенно биться сердце. Ведь уже апрель и вовсю светит солнце.
Меня зовут Офелия, и я родом из Порт-Альфреда, расположенного в красивой провинции Квебек. Как все жители французской Канады, я уже в детстве бредила Парижем, потому что Париж для нас – пуп земли, центр любви, воплощение элегантности. В порыве обожания в свои свободные вечера я так выучила карту Парижа, что знала ее назубок.
Пару лет назад я впервые прилетела сюда, сделав короткую остановку между Римом и Лондоном, и единственное, что я тогда поняла: я родилась не в той стране. Мое место не в Канаде, и уж никак не в Квебеке, мое место – здесь, на Сене. Целиком и без остатка. Мне надо быть в Париже, как любовнику в постели (так говорят у нас дома). А парижанки, так изящно и вызывающе семенящие там, внизу, в своих безумно дорогих туфельках, скоро перестанут вселять в меня панику. Я им еще покажу, самое позднее – через полгода! Именно так! Они у меня еще попляшут!
Я пробуду здесь как раз полгода. С апреля по октябрь. Я получила заказ. Дело непростое. Но уж если я чего-нибудь хочу, у меня все получается. Это я доказала, когда была еще ребенком. Я не треплю языком, я действую. Этим я отличаюсь от большей части рода человеческого, которая только и делает, что говорит, строит планы, завлекает, обещает, а что в итоге? Ничего! И я этим сыта по горло. Если я что-нибудь говорю, то я это делаю. И не сойти мне с этого места, в октябре я буду другой.
Я, собственно, всегда была не такой, как все, уже начиная с моего имени. Меня не случайно зовут Офелия. В нашей семье всех дочерей-первенцев всегда называли так. На этом настояла моя прабабка из Бразилии. Она была актрисой и завещала нам это несчастливое имя, чтобы жизнь не преподносила нам ничего, кроме счастья. Вместе с именем мы унаследовали от нее пышную грудь, копну рыжих волос и, слава богу, ее любимое кольцо, которое я, в точности как она, ношу на указательном пальце правой руки.
Кольцо всегда притягивает к себе все взгляды. Оно из золота высшей пробы, филигранной работы, а камень, редкий оранжево-огненный опал, обрамлен маленькими сверкающими алмазами. Все родом из Бразилии: золото, драгоценные камни, мои рыжие волосы, мой темперамент – все, кроме имени Офелия. Его Шекспир придумал.
Да, сочинять он был мастер, ничего не скажешь. Но если вы читали его «Гамлета» и знаете, что было уготовано бедной Офелии, тогда мне не надо вам объяснять, почему я не такая, как все, которых зовут просто Джейн, Мэри, Мишель или Рози.
Я потерпевшая со дня своих крестин. Жертва писателей-мужчин, которые в своих книгах (и фильмах, и пьесах) с такой невероятной любовью заставляют умирать нас, женщин. Офелия не умеет плавать, но тут же прыгает в воду, как только узнает, что этот замухрышка Гамлет не хочет на ней жениться. Вопреки всякой логике утопил Шекспир мою тезку, на самом-то деле она бы только посмеялась, повернулась к нему спиной и подцепила лихого офицера! Я так думаю. И моя прабабка, сыгравшая роль Офелии тысячу четыреста сорок четыре раза, была того же мнения.
Если ты женщина, тебе совсем не обязательно сразу топиться. Ты просто остаешься незамужней и делаешь карьеру. Или ты учишься плавать и ставишь рекорды. Или учишься так же легковесно подходить к любви, как мужчины. А может, целиком посвящаешь себя своей профессии, становишься богатой и знаменитой и выходишь замуж за мужчину, которого любишь, пусть даже у него ни гроша за душой и он на двадцать лет моложе тебя.
Или делаешь так, как я, это вообще самое лучшее!
Во всяком случае, имя Офелия обязывает к успеху, потому что никому не нравится, когда его топят. Итак, с самого детства я была крайне осторожной, мыслила критически, внимательно за всем наблюдала, читала все, что попадалось, и отвергала все, что казалось подозрительным. Первым был американский культ молодости, охвативший всю Канаду, жертвой которого стали все мои приятельницы.
Бедные овечки в восемнадцать лет считали себя уже такими старыми, что отказывались от образования, от учебы и хоронили себя в любовной могиле. Иными словами, выходили замуж, и больше о них никто ничего не слышал. Моя лучшая подруга, у которой были большие амбиции и которая собиралась стать самой знаменитой актрисой Канады, скоропалительно родила в девятнадцать, и карьера полетела к чертям.
Она поправилась на пятнадцать кило и годами сражалась с пеленками, грязным бельем и вечно недовольным мужем. Это был для меня урок! Других постигла та же участь, особенно тех, кто смеялся надо мной в школе, когда я должна была остаться на второй год.
Как выглядела их жизнь? Крохоборство, расчетливость, ругань из-за денег на хозяйство. Готовка, стирка, обслуживание детей. Любовник, который становится мужем и по вечерам храпит с банкой пива в руках перед телевизором. Без этого я обойдусь!
Порт-Альфред – портовый город, и я совсем не хотела рыбака с океанского судна, докера, матроса или служащего пароходной компании (директоров женщины привозили себе из Парижа!). Не хотела я и лесоруба, охотника, золотоискателя, забойщика тюленей и уж тем более рабочего с рыбозавода. Я покинула Порт-Альфред с благословения своей матери, которая была учительницей и знала толк в этих вещах.
Я отправилась в Торонто, в колледж. И поскольку я закончила его с уверенностью, что мне предстоит еще многому научиться, я проработала два года в университетской библиотеке и все свободное время посвящала чтению биографий знаменитых женщин, которые когда-либо были написаны. Это придало мне мужества. «Что умеют они, могу и я», – сказала я себе и решила во что бы то ни стало стать богатой и знаменитой и показать миру, из какого теста я сделана.
Следующим этапом была работа в библиотеках чуть ли не всей Канады. В Ванкувере я открыла бойкую книжную торговлю. В Монреале была директором архива самой популярной ежедневной газеты. В Оттаве вложила все свои скромные сбережения в литературное кафе, вскоре ставшее местом встреч не только писателей, но и государственных чиновников, дипломатов, актеров и художников. Через пять лет я выгодно продала его и поместила деньги весьма осторожно. Пусть под небольшой процент, зато им не грозит опасность в один прекрасный день бесследно исчезнуть.
Как все французские канадцы, я выросла двуязычной. Но, в отличие от других, со времен колледжа я владею английским и французским как устно, так и письменно. Это подтолкнуло мою карьеру, потому что, вплотную занявшись средствами массовой информации, я смогла дорого продать себя.
За самые высокие гонорары я работала для радио Канады и Канадского телевидения. Потом был Голливуд. Одна американская кинофирма взяла меня заведующей отделом печати, и за четыре года я удвоила свои накопления. Моя последняя работа была самой интересной, потому что опять была связана с книгами: я должна была открыть в Монреале филиал одного крупного французского издательства и руководить им.
Я заметила в себе одну особенность. Если меня что-то интересует, у меня это получается. Тогда мне не нужны специальные дипломы (их здесь, кстати, никто не спрашивает) и чудовищно дорогие курсы. Если меня что-то действительно привлекает, как, например, книги, кино или зарабатывание денег, я постигаю любую науку в рекордные сроки. Точно так же в любви. Тут я тоже на лету схватила главные правила.
Так вот! Напрасно на нас, женщин, нагоняли страх. «Сладкой малютке только шестнадцать» или «Тебе семнадцать, ты блондинка» – вся эта детская эротика просто чушь. В жизни котируется не девушка, а женщина. Важен не бутон, а цветок. К тому же любой, покупавший цветы за баснословные деньги, знает, что иные бутоны и вовсе не распускаются. Умные мужчины это тоже знают.
Тот, кто любит женщин, получает больше. Я сама – живое тому доказательство. Достигнув тридцати, я больше не разочаровала ни одного мужчину. До того, признаюсь, случалось. Я была слишком зажатой, не испытывала ни малейшего желания, а вид обнаженного мужского тела был мне омерзителен. Теперь все иначе, слава богу!
Да-да! Я дитя своего времени, нашего сумасшедшего, дикого, опасного времени, имеющего, однако, то преимущество, что мы постепенно заново открываем очарование зрелости. Я осознанно говорю «заново», ведь Овидий утверждал еще две тысячи лет тому назад, что женщины расцветают в полную меру лишь после тридцати шести, и – поверьте мне! – поэт знал, о чем говорил!
Да что я все о римлянах!
Мэй Уэст, первый американский секс-символ, автобиографию которой я проглотила на одном дыхании, начала свою карьеру в кино в сорок лет. Красавице-блондинке Катрин Денев за сорок, а в Америке она считается олицетворением европейской красоты и элегантности. А у кого лучшие роли в телесериалах – в «Далласе» и «Денвер-клане»? У женщин старше сорока. Они и зарабатывают больше всех. Да, темпераментная Джоан Коллинз лишь в пятьдесят два стала мировой телезнаменитостью и гребет миллионы.
От этого уже никуда не уйти: уверенные в себе, зрелые женщины наступают, и я с удовольствием наблюдаю, как они отвоевывают свое исконное место на работе и в постели. Именно поэтому я лежу здесь на желтом диване, обитом шелком, такая беззаботная и довольная в свои сорок один год, и с уверенностью смотрю в будущее. Когда мне исполнится пятьдесят, я уже все докажу миру. Я распланировала все до мельчайших деталей, вскоре это свершится, а пока я наслаждаюсь затишьем перед большой бурей.
Если повернуть голову, я вижу себя во всю длину в овальном зеркале на стене, и это наводит меня на блестящую мысль. Я исполню желание своего детства и закажу свой портрет, пока я в Париже. Я отдам увековечить себя всю – рыжие локоны, грудь и талию, бедра и ляжки, вплоть до ухоженных пальчиков на ногах, – настоящему парижскому художнику. Самое позднее через шесть месяцев, быть может даже раньше, и скорее всего обнаженной, как Мане писал свою Олимпию.
Пусть это слишком смело, зато будет иметь непреходящую ценность, потому что никто не сможет мне потом сказать: «Какие же смешные вы тогда носили платья!» Однако чулки в черную мушку должны попасть на картину. А правую руку с бразильским кольцом я соблазнительно положу на обнаженное бедро. Кто сказал А, должен сказать и Б.
Я наконец встаю. Невероятно, как быстро летит время! Целых два часа я пролежала на своем удобном диване. Но я не просто мечтала, я и делом занималась.
Я, между прочим, считала своих любовников. Результат я записала. Оказывается, их было сорок три!
Сорок три кому-то покажется внушительной цифрой. Если говорить честно, она меня тоже поразила. Прежде чем написать все имена, я могла поклясться, что спала самое большее с двадцатью мужчинами. Некоторых я с трудом вспомнила, и я абсолютно не уверена, что не забыла одного или двух. Но, насколько я могу окинуть взглядом, их было сорок три, и, хотя цифра выглядит внушительно, поверьте мне, ничего особенно волнующего во всем этом не было.
К тому же я не виновата. От своей бразильской прабабки я унаследовала определенный темперамент (который проявился, как гром среди ясного неба, в день моего тридцатилетия), и, естественно, мужчины это чувствуют. Они, правда, не летят на меня, как мотыльки на свет (такое, по-моему, бывает только в кино, но хотя бы один всегда оказывается под руками, и кто бы он ни был, выкладывается вовсю).
Дело в том, что со мной может каждый, каким бы старым он ни был. И может часами. А утром перед завтраком может еще раз. Но если со мной может каждый, это еще вовсе не значит, что я хочу с каждым. Я разборчива, а в будущем буду еще разборчивей. У меня, конечно, богатый опыт, но, просматривая сорок три имени, могу сказать, что мои любовники были весьма заурядными. Большинство было менее образованно, и многие меньше зарабатывали. Некоторые были женаты (как потом всплывало), и только у шестерых была действительно интересная профессия. Все они наверняка были милыми, симпатичными мужчинами, но ни за одного я не захотела бы выйти замуж. Правда, если быть честной, я не могу себе даже представить мужчину, ради которого я бы пожертвовала своей свободой.
Но прежде чем признаться себе, что его вообще не существует, я бы с удовольствием завела себе действительно влиятельного любовника: министра или директора международного банка, главу государства или нобелевского лауреата, короче, человека, которого интересно послушать, с идеями и широким кругозором, который не испугается умной женщины.
И лишь перепробовав весь спектр снизу доверху, от безработного переселенца до главы государства, лишь тогда я успокоюсь. Я буду знать, что в том, что касается мужчин и брака, я ничего не пропустила. Я могу со спокойным сердцем оставаться вечерами на работе, не терзаясь, что мужчина моей мечты на том празднике, от которого я только что отказалась. Лишь тогда я буду уверена, что моя жизнь, как я ее проживаю, для меня единственно верный путь.
То есть я это и так знаю. Но хотела бы подтверждения.
В моем салоне три большие балконные двери. Я выхожу на террасу – и попадаю прямо в парижскую весну. На крыше напротив воркуют голуби, а дрозды поют так сладко, что душа наполняется счастьем. Пантеон на расстоянии вытянутой руки. Его купол напоминает тугую материнскую грудь, а белые колонны залиты солнечным светом. А я чувствую себя такой свежей, красивой и соблазнительной, как никогда в жизни. В этом, очевидно, и заключается магия Парижа – не в Нотр-Дам, Лувре и Эйфелевой башне, а в том, что здесь чувствуешь себя красивее, чем в любом другом месте. Да, я сразу догадалась: именно это влечет весь мир на берега Сены, опьяняющее чувство, что ты неповторима, что у тебя есть все шансы и даже президенты международных банков и главы государств доступны тебе.
Моя квартира расположена в студенческом квартале, на седьмом этаже роскошного особняка на улице Ласепед. Если перегнуться через великолепную железную решетку, которой обнесена моя терраса, видна улица во всю длину. Один ее конец уходит вниз и вливается в парк, а другой забирает вверх и заканчивается знаменитой маленькой площадью Контрэскарп, где хотя бы раз за долгие годы своих странствий останавливались все художники и писатели. Последней знаменитостью был Хемингуэй, и это наполняет меня гордостью. Ведь теперь здесь живу я. А если ты родом из Порт-Альфреда, то это большое достижение.
Но я не просто живу в Париже, я уже стала его частью. На площади у меня есть свое постоянное кафе «Кружка пива» с красным навесом и уютной застекленной террасой. Официанты знают меня и приветствуют неотразимым «Бонжур, мадам!». И когда они, в своих бордовых куртках и облегающих штанах, балансируют над головами с тяжелыми подносами, уставленными анисовым ликером, вином и лимонадом с мятным сиропом, умудряясь не пролить ни капли, и при этом кричат: «Осторожно, как бы не капнуть!», то мне кажется, что это происходит в кино, только все гораздо красивее.
Каждый день я сижу в «Кружке пива», блаженствую и не могу оторвать глаз от старинных зданий, в которых нет двух одинаковых окон и все стены кривые. Здесь ничего не нормировано, какое чудо! Такой площади нет во всей Канаде. В середине стоят три дерева, не распустившие в эту пору еще своих листьев, зато буйно цветущие, поэтому над площадью и старомодным фонарем парит благоуханное лиловое облако.
У нас в Канаде все стерильно, скучно и разложено по полочкам. Здесь царит притягательный хаос. Невероятно, чего тут только не громоздится друг на друге на одной площади: четыре кафе, пять ресторанов, французский булочник, тунисский кондитер, магазин самообслуживания, колбасная, аптека, мясник, лавка старьевщика и магазинчик подержанных вещей. Да, еще чуть было не забыла: немного подальше, на углу улицы Ласепед, есть маленькая душевая, чтобы клошары, которые летом отсыпаются под деревьями, тоже не были обойдены жизнью.
Во всяком случае, так я думала поначалу. Когда освоилась, то поняла, что клошары утром не намного чище, чем вечером, и у меня такое подозрение, что они вообще не моются. К тому же симпатичный тунисский кондитер объяснил мне, что душевая была построена не для нищих, а для жителей этого квартала, так как дома тут все старинные, дореволюционных времен, а тогда в квартирах ванной еще не было.
Нет ванных! Это меня убивает! У нас в Канаде у каждого есть ванная. Даже в самом убогом деревянном домишке есть ванная с душем, и тот, кто не пользуется им утром и вечером, сразу же попадает в разряд асоциальных личностей. У нас в Канаде государственный враг номер один – не террористы, а бациллы, вирусы, бактерии и как они там еще называются, и если бы мы могли, то все и всех простерилизовали бы в этом мире. Канадцы – чистоплотный народ. Мы никогда не пользуемся чужой зубной щеткой и предпочли бы протереть любую дверную ручку, прежде чем прикоснуться к ней.
Сама я, правда, не такая педантка, но мыться обожаю, и одна, и вдвоем – как угодно. (Только сексом в ванне никогда не занималась. Это не в моем стиле. Неудобно, не на должном уровне, сплошная акробатика, а акробатика разрушает эротику. Но это так, к слову.)
Во всяком случае, эта история с душевой всю ночь не давала мне покоя, и на следующее утро я в большой тревоге уселась на террасе и целый час не сводила глаз со входа в душевую. Увиденное глубоко потрясло меня.
За целых шестьдесят минут туда вошли всего два человека (с ведрами, тряпками и щетками), и это были особы женского пола.
По счастью, в середине дня я обнаружила, что это был как раз день уборки, и больше людей туда бы все равно не смогли войти, даже если бы захотели. Это вернуло мне душевное равновесие. Я оставила душевую в покое и отложила регистрацию желающих помыться парижских мужчин на другой день. Бог с ними! Когда-нибудь помоются! На лицо они выглядят вполне аппетитно. Знакомство покажет. У меня шесть месяцев времени на мое задание, и нет оснований действовать опрометчиво.
Задание! Бог ты мой! Сколько времени? Почти пять. В семь закрывается почта. Пора приниматься за письмо в Америку, письмо должно уйти еще сегодня. Бегом в ванную, сбрасываю одежду, становлюсь на весы, заношу вес в таблицу, снова одеваюсь, иду в кабинет и сажусь за письменный стол. Подробные депеши входят в договоренность. Заказчица ждет!
Кстати, заказчица – моя крестная. Само по себе это неудивительно. Странно только то, что я видела ее всего два раза в жизни – первый раз при крестинах, а второй – незадолго до своего отъезда в Париж. Жаль, я бы с удовольствием познакомилась с ней поближе.
Мою крестную зовут Нелли. Она была лучшей подругой моей матери и женой бургомистра в Порт-Альфреде. На крестины она подарила мне шесть старинных серебряных ложек и мягкую пуховую подушку, на которой с любовью вышила гладью желтыми шелковыми нитками в очень своеобразной орфографии следующее изречение:
«ВЫБРАСЬ ЗАБОРД РУХЛИТЬ!»
Потом она последовала собственному совету, завела себе любовника, бросила бургомистра и наш убогий портовый городишко, и сорок один год о ней не было ни слуху ни духу.
Не могу сказать, что мне очень недоставало Нелли. Но моя мать – верная душа. О том, чтобы списать подругу юности, не могло быть и речи. К тому же исчезновение было окутано тайной, каким-то образом связанной с моим покойным отцом. Самые неимоверные слухи ходили тогда в Порт-Альфреде, и хотя сегодня об этом больше никто не вспоминает, моя мать была убеждена, что Нелли вернется, оправдается и рассеет все подозрения.
Каждый год я в апреле навещаю свою мать. Где бы я ни была, чем бы ни занималась, апрель принадлежит ей. Я беру четыре недели отпуска, лечу в Порт-Альфред и провожу спокойное, благотворное время в родном белом деревянном доме, где все началось, во всяком случае для меня.
Моя мать уже стала директором школы. Однако это ей не мешает от всей души баловать меня. Когда я приезжаю, моя спальня оклеена свежими обоями, кровать сверкает чистотой, а на тумбочке лежит стопка интересных книг. Мои подружки извещены, в меню – мои любимые блюда, а Аликс, наша пушистая помесь пуделя со спаниелем, следует за мной по пятам.
Когда Нелли дала о себе знать, Аликс благодушно сидел на моих коленях и самозабвенно слизывал длинным красным языком остатки еды с моей тарелки. Строго говоря, это запрещено, но шла первая неделя моего пребывания дома, и действовали менее строгие правила.
Мы сидели в голубой столовой, была суббота, одиннадцать утра, и я выслушивала последние порт-альфредские сплетни: у кого родились дети, кто развелся, какой судовой капитан подозревается в коррупции и сколько лодок пошло на дно прошлой зимой. На завтрак к тому же подавали кофе с горячим молоком, свежевыжатый грейпфрутовый сок, тосты, масло, апельсиновый джем и специально для меня на большой голубой тарелке – целая гора аппетитно пахнущих блинов.
Блины – мое любимое блюдо, и никто не делает их лучше моей матери. Но я имею в виду не европейские блины, вовсе не заслуживающие этого названия. Не те тонкие, величиной с тарелку, которые обмазываются джемом и сворачиваются в трубочку, как сигары. Нет, я говорю о настоящих американских «пэнкейкс», маленьких, нежных, толстых и круглых блинчиках, которые сдабривают кленовым сиропом, обмазывают сливочным маслом и горячими отправляют в рот. Если особенно голоден, можно соорудить целую башню, положить друг на друга три, четыре, пять штук, просунуть между них кусочки масла, все залить сиропом и погрузиться в блаженство.
Аликс любит блинчики не меньше меня, и мы вместе поедали уже двенадцатую штуку, когда в соседней комнате неожиданно зазвонил телефон, как мне показалось, намного громче и настойчивей, чем обычно. Мама вскочила, а когда вернулась, почти не могла говорить от волнения.
– Она здесь! – выдавила она наконец.
– Замечательно, – отозвалась я и положила тринадцатый блинчик на свою тарелку, – я, правда, понятия не имею, о ком ты говоришь.
– Нелли! – К матери вернулся дар речи. – Нелли, твоя крестная! Она здесь, только что приехала и живет в отеле «Северное солнце». Что скажешь?
Я опустила вилку.
– Это значит, что она чертовски разбогатела! «Северное солнце» – самый дорогой отель во всей округе. Там останавливаются только генеральные директора и миллионеры. Простых номеров там нет, только люксы, и те забронированы на недели вперед. Одна-единственная ночь там стоит столько же, сколько десять дней в гостинице среднего класса. Она придет к нам? – спросила я, тоже разволновавшись. Мама кивнула.
– Уже в пути! Гостиничный «Роллс-Ройс» доставит ее сюда. Мне надо переодеться и тебе тоже. Кончай есть, надень что-нибудь посимпатичнее и приведи себя в порядок – пусть она лопнет от зависти, когда увидит, какой ты стала!
В том, что ей предстоит лопнуть от зависти, я не сомневалась ни секунды. Во-первых, я вырвалась из провинции, подолгу жила во всех главных городах Канады и даже Америки. Я получила образование, работала самым прилежным образом, скопила, на удивление, много денег и заложила основу для большой карьеры, которой предстояло начаться в скором времени.
Во-вторых, моя мать не разрушала моих самооценок и всегда давала мне понять, что природа особо милостиво обошлась со мной. Я знаю, что очень недурна собой, принадлежу к постоянно растущей группе тех женщин, которые с годами становятся все привлекательнее. Девочкой я была весьма аппетитной, подростком – многообещающей, но в тридцать, когда проснулась моя сексуальность, я отпустила длинные волосы – и это был прорыв.
Итак, у меня рыжие локоны до пояса, матовая, шелковистая кожа, большие карие глаза, губы сердечком, а моя фигура – предмет городских пересудов, во всяком случае, была еще совсем недавно, когда у меня было больше времени для гимнастики, плавания и всяческих диет. В последние годы карьера стала для меня важнее, к тому же в прошлый переезд куда-то пропали мои весы, а я не купила новые.
Придя в свою спальню, я начала размышлять, что надеть. Выбор в гардеробе был не слишком впечатляющим. Для мужчины я бы остановилась на платье с пуговками, своем самом лучшем, сшитом специально для меня (лучшей монреальской портнихой) из блестящего желтого шелка, с симпатичными круглыми пуговками от шеи до колен. По потребности можно оставить незастегнутыми три, четыре, пять, а в особенных случаях даже шесть пуговок, в зависимости от того, какого мужчину хочешь очаровать.
Если я без друга, платье оказывает мне большую услугу. Поскольку я не люблю заговаривать с мужчинами, я должна подавать достаточно явные знаки. На приемы я обычно прихожу глухо застегнутой, но в серьезном случае, при появлении объекта интереса, я тактично расстегиваю верхние четыре пуговки.
Четырех пуговиц хватает для чувствительных мужчин (а другие меня не волнуют). Кто воодушевляется лишь при декольте до пупка – не мой случай. А тот, кто подсаживается ко мне при четырех расстегнутых пуговках и спрашивает, нравится ли мне вечер, может дать больше, чем обещает.
Но что надеть для крестной, которая помнит тебя очаровательным младенцем в девственных пеленках? Юбку со свитером? Недостаточно изысканно. Брючный костюм в красно-белую полоску? Сейчас он мне, к сожалению, слишком узок. Значит, остается только мой классический костюм из зеленой шерсти от Джегера, очень дорогой английской фирмы, который я купила несколько лет назад в Торонто за большие деньги, он почти как новый, к тому же по-дамски скучный, неброский и весьма благопристойный. Итак, надеваю костюм, идеальный для первой встречи с важной дамой.
Я сбросила домашнюю удобную одежду, выхватила из шкафа белье (самое лучшее, шелковое), чулки и втиснулась в юбку. Боже, до чего же она узкая! Уж не говоря о пиджаке! Я с трудом застегнула пуговицы, при этом на мне не было даже блузки. Странно. В мой прошлый приезд год назад костюм был мне свободен.
Я в замешательстве подошла к огромному зеркалу до самого пола и критически оглядела себя. Если втянуть живот – еще куда ни шло. Но сюда необходимы туфли на высочайших каблуках, чтобы выглядеть еще выше и стройнее.
Туфли были моим спасением! Я окинула себя взглядом с головы до ног. Конечно, я не фотомодель, тонкая, как тростинка, но поскольку эта профессия меня никогда не привлекала, мне это не мешает. Согласна, на моем теле есть пышные места, зато ни одной морщинки на лице. Моя комплекция очень и очень женственна, сзади и спереди сексуальные выпуклости, талия и ноги, однако, абсолютно стройные. Чего же еще надо? Все это дело вкуса. Не я чересчур толста, нет, другие слишком худые!
Ни один художник не интересуется жердями. И, насколько я могу судить, мужчины в постели любят за что-то ухватиться. Достаточно сходить в музей. Кого рисовали художники? Пышнотелых чувственных красавиц. Рубенс, увидев мои формы, встал бы на колени. Однако костюм действительно маловат. Впивается в тело при каждом движении.
Я села за туалетный столик и расчесала щеткой свои непокорные рыжие кудри, пока они не начали опасно блестеть. Потом, балансируя на своих непривычно высоких каблуках, я спустилась вниз. Еще на лестнице я услышала шум подъезжающей машины. Дважды прогудели, Аликс, заливаясь громким лаем, вылетел из кухни, мать понеслась вслед за ним, долго и нетерпеливо прозвенел звонок, а потом уже ничего нельзя было разобрать за хохотом, лаем, чмоканьем и гулом голосов, становившимся все громче и продвигавшимся по холлу к гостиной.
Там неразбериха продолжалась. И пока я раздумывала, что почти ничего не знаю о Нелли, кроме того, что она абсолютно безграмотна, очертя голову бросила нашего бургомистра (и что мой отец через два дня бесследно исчез навсегда), я услышала ее голос:
– А где молодняк?
Я спустилась по последним ступенькам и вошла в комнату.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?