Читать книгу "Под лавиной чувств"

Беру шприц с анестетиком. Замечаю, как глаза напротив расширяются, а зрачки резко становятся еще больше, заполняют практически всю радужную оболочку. Волнуется. За годы практики я научилась считывать и интерпретировать малейшие телесные сигналы пациентов.

Улыбаюсь под маской. Всегда так делаю, чтобы энергетически передать подопечному свой уверенный настрой, который они могут считать по выражению моих глаз.

– Сейчас я поставлю вам анестезию. Она снимет болезненные ощущения, – проговариваю все, что буду делать и для чего. – Буду невежливой. Потерпите. Если что – мычите, моргайте, но не дергайтесь, и все пройдет хорошо. Обещаю.

Ввожу препарат. Шишкин весь напрягается и… хватает меня рукой за ногу. Но я не реагирую, не останавливаюсь. Никак не показываю свое возмущение. Хоть он и пугает меня этим жестом, я позволяю ему держаться за себя. Кожа под его пальцами горит. Еще никогда мне не было так сложно сосредоточиться на работе.

Убираю шприц из его рта, затем – его руку со своей ноги.

– Больше так не делайте. Могу сделать больно, – я сама серьезность.

– Простите, – мычит от мне. – Честное слово, обычно я так себя не веду.

Я тщательно и аккуратно работаю с его зубом, увлекаясь процессом. Все это время Шишкин не сводит с меня взгляд. Только когда завершаю процедуру, замечаю, что он держится за ткань моих брюк. Ну, и ребенок же этот взрослый детина!

Мне приходится снова касаться его руки, чтобы он отпустил мои брюки из своего захвата. У него огромные кулаки, кожа хоть и по-мужски грубая, сухая, но теплая, приятная. Зачем-то вспоминаю, что у Глеба она нежнейшая и по этому параметру легко составит конкуренцию моей. Он на уходовые процедуры для рук ходит чаще меня.

Делаю вид, что мне все равно. Но мне не все равно. Прикосновения к его ладоням волнуют меня. Смущают. Дезориентируют. Снимаю фартук с его груди, случайно касаясь пальцами шеи. Он вздрагивает. Или я? Ничего уже не понимаю. В воздухе трещит электричество и недосказанность. Я принимаюсь забивать все пространство кабинета строгим голосом с рекомендациями по уходу за полостью рта и пищевой диетой.

– Когда мы с вами встретимся снова? – от его вопроса по мне пробегают мурашки. Он предлагает мне свидание сразу же после того, как я ковырялась у него во рту? Серьезно? Вот, бабник, не теряется!

– Захар Владимирович, соблюдайте субординацию. Я не хожу на свидания с пациентами, – говорю твердо, уверенно, все еще оставаясь в маске.

– Варвара Борисовна, я про следующий прием. Нужно вылечить мой поверхностный кариес, – он криво ухмыляется губами, которые заморожены анестезией, встает надо мной своей огромной медвежьей фигурой. – Лучше раннее утро.

От его слов меня бросает в жар. Я-то подумала, что он мне предлагает встретиться в неформальной обстановке! Неудобно-то как! Не придумываю ничего лучше, как сделать вид, что это не я только что сморозила глупость. Открываю свое расписание и ищу для него свободные места для приема.

– Я работаю с двенадцати. К сожалению, на ближайшие дни все расписано. Если только также, в семь вечера, в среду. Вам подходит? Или нужно время морально подготовиться?

– Я справлюсь.

– Только без рук. Договорились? – смотрю на него максимально серьезно. Щеки под маской полыхают. Нужно срочно ее снять, но не хочу делать это при нем.

– Я постараюсь. Это рефлекс, – пожимает плечами, показывая, что ему жаль. А глаза сверкают, и я понимаю: ему не жаль.

– Вы всех стоматологов хватаете за ноги?

– Только вас, – он снова улыбается полуперекошенным лицом.

Знал бы он, как криво выглядит его улыбка, которой он хочет меня покорить!

– Возьму вас только с этим условием. Сможете справиться со своими рефлексами?

– Я постараюсь, – на миг он становится серьезнее и добавляет: – Готов искупить свою вину примирительным ужином. Это не свидание, не подумайте. Всего лишь жест вежливости в качестве искреннего извинения. Не сегодня. Завтра.

Меня обдает жаром от его хриплого самоуверенного предложения. Я поражаюсь его наглости и уверенности в себе. Неужели на всех так безотказно действует его прямолинейность и желание затащить в койку сразу после знакомства? Меня это злит.

– Значит так, Захар Владимирович. На ужин я с вами идти не собираюсь. У меня есть мужчина, – уголки его рта от этих слов опускаются и больше не поднимают губы в улыбке. – И впредь не потерплю никакого флирта. Я доктор, вы – пациент. На этом наши отношения исчерпываются.

Ставлю взглядом твердую точку в своей пламенной речи и отворачиваюсь от него. Слышу его тихое “Посмотрим” и не верю своим ушам.

– Что, простите?! – сбиваюсь со счета в который раз за общение с ним меня бросает в жар.

– Мне нужен номер вашего телефона, – еще волна жара. – На случай, если разболится зуб, будет обидно, если ваши труды пропадут зря.

Смотрю на него и не знаю, как возразить. С одной стороны, я понимаю, что это уловка для получения моего номера телефона. А с другой – я правда хочу, чтобы все прижилось и не доставляло ему дискомфорта. Диктую ему номер телефона:

– Только на экстренный случай. Никаких нагрузок на челюсть. Диета с мягкой пищей. Всего хорошего.

Не дожидаясь его ответа, отворачиваюсь и делаю вид, что занята записями в его медицинской карте. Чувствую его жгучий взгляд на всем теле. Под ним горит буквально каждый миллиметр. Волосы липнут к шее. А под маской просто адово пекло. Слышу звук закрывающейся двери, наконец, стягиваю с себя маску и кидаю на стол. Откидываюсь на спинку стула и впадаю в ступор, не в силах совладать с дрожью в пальцах.

Что это вообще было?!

Глава 5.

– Варенька Борисовна, да у вас тут в кабинете можно продукты оставлять, не испортятся. Ты чего морозилку устроила? – Вздрагиваю от голоса Даши и хватаюсь за маску, думая, что вернулся Шишкин.

– А мне жарко. Хочется проветрить кабинет. Ты поняла, кто это был?

– Конечно! Сразу же, – Даша пододвигает ко мне второй стул и садится рядом. – Такого мужика не забудешь. Ты бы видела, как вокруг него кружила наша Светланочка Павловна. Эта тигрица чуть на него не запрыгнула. Но мужик – кремень. Сидел с невозмутимым видом. Я сначала подумала, что он меня узнал. Но нет, ложная тревога. Как думаешь, свою зубную фею, может, узнал?

– Нет. Сто процентов. Но пытался приставать. Ты видела, как он за ногу меня схватил?

– Я видела твои горящие глаза, Варенька Борисовна! У вас тут было крайне напряженно, – Даша томно прикусывает нижнюю губу и игриво ведет бровями.

– Не выдумывай. Все, давай собираться. Завожу машину, – тянусь к сумочке за ключами, чтобы включить автоподогрев и замираю: – он же мог ее узнать! Черт, мне что теперь на работу на такси ездить в дни его приема?!

– Да мало ли таких машин в городе, как у тебя?

– Много. Я накручиваю себя, да? Ладно, собираемся и едем. Вызывай такси до моего дома.

По дороге до моего дома подруга устраивает допрос с пристрастием. Про Глеба. Признаюсь, что не видела его с пятницы.

– Он уехал к родителям. После машины дров, что он перерубил, ему точно не до меня. Пусть отдыхает. Он завтра даже в клинику не собирается приходить, с детьми, наверное, будет, – чтобы выкинуть из головы Шишкина, старательно утрамбовываю в мозг мысли о Глебе. – Навещу его завтра после работы. Сделаю сюрприз. Даш, мне нужна твоя леопардовая шуба. Я заявлюсь к нему в нижнем белье и устрою жаркую ночь.

– Еще скажи, что до его квартиры нужно тебя провожать завтра?

– Даш, чтобы я без тебя делала, – громко целую свои пальцы и отправляю их на щеку подруги, озвучивая свой жест. – Когда-нибудь я смогу справиться с этим страхом. Не век же тебя по подъездам таскать.

– А твоего мужика этот страх не смущает? Может, он как-то тебя исцелит?

– К сожалению, Глеб не воспринимает его серьезно. Думает, что у такой смелой девушки, как я, которая на бокс ходит с детства, не может быть страхов, – я в который раз задумываюсь, а не зря ли я трачу с ним свое время. – Знаешь, мне кажется, что я не дотягиваю до его идеала. Он все время упрекает меня, что я живу только для себя. У него жена бывшая и с двумя бизнесами справляется, и детей воспитывает, и дома по три блюда готовит. А я… Как будто избалованная эгоистка. Все время недостаточно хороша…

– Ну и нужен он тебе? Ты всегда будешь плохой, меркантильной, неудобной для того, чей член короче твоего каблука! Ты себя сделала сама! Все, что у тебя есть – твоя заслуга. А он просто женился на дочке владельцев клиники и прибрал ее к своим рукам!

– Даша!

– Что Даша? Ты и сама это знаешь. Просто тебе лень искать нормального мужика. Ты как будто специально нарываешься на всяких козлов. И твой Глеб – их предводитель. Я тебе серьезно говорю, он сто процентов ныряет и к тебе, и к жене. А ты лапшу с ушей все снять не можешь.

– Ладно, хотела же я встретить свой день рождения в лесу, в горах. Вот вселенная и подкинула мне Глеба с его поездкой в Бурятию. Вернусь, и пошлю его к чертям.

Пока стоим на красном свете светофора, мне звонит незнакомый номер. Сразу думаю на медвежатника. Меня снова бросает в жар. Похоже, у моего организма выработался рефлекс на Шишкина. Интересно, у него что-то болит-беспокоит или он хочет продолжить домогательства? Резко отвечаю на вызов, но, оказывается, что это служба доставки цветов, а не мой навязчивый пациент. Испытываю даже какое-то разочарование. Курьер спрашивает мой адрес, диктую и поворачиваюсь к Даше.

– Цветы. Через пять минут курьер уже будет около моего дома. А мы так плохо про Глеба говорили, а он, видишь, старается загладить вину.

– Даже удивительно. Обычно от него ничего не дождешься.

Мы подъезжаем к дому. Паркую машину на своем привычном месте. Звоню курьеру. Даша выходит вместе со мной, параллельно проверяя, через сколько приедет ее такси. Забираю большой букет, упакованный в крафтовую бумагу.

– Тяжелый, – довольно комментирую и тяну Дашу за собой второй рукой. – Идем, напою горячим чаем. Тебе же не терпится заценить цветы! Пушок давно тебя не видел.

Дома все мое приподнятое настроение по поводу романтичного жеста Глеба сменяется совсем другими эмоциями и ощущениями. Сначала я испытываю дикий восторг при виде монобукета из фисташковых диантусов. Как мой мужчина угадал и с моими любимыми цветами, и с их цветом?

Потом шоком, непониманием и мандражем, когда я начинаю читать записку и понимаю, что этот подарок отправил мне не Глеб:

“Пусть эти цветы вас порадуют и будут не только жестом благодарности за ваш подвиг по спасению моей улыбки, но и извинениями за мои непослушные руки. Я и мой спасенный зуб ваши должники. З.Ш.”.

Дарья с удивлением наблюдает за моей реакцией и забирает записку.

– Это Захар? Вот это я понимаю, настоящий мужик, не то что… – прищуривается, пытается сдержаться, но это у нее не получается, – некоторые. Он запал на тебя, Варь. Я как чувствовала, взяла для тебя его номер телефона из карты. Звони ему. Можешь меня не благодарить. А его – обязательно. В ногах валяться не нужно, но сказать, что тебе приятно – нужно.

– Еще чего… – мямлю я, забираю записку, мну и бросаю ее на столик. Всем своим видом показываю, что мне все равно. Но руки и глаза тянутся сделать совсем другое: перечитать его послание много-много раз.

Хочу выпроводить подругу поскорее, чтобы она не заметила мое волнение и странное состояние. Иначе не отстанет и реально заставит ему позвонить. Меня же – всю трясет. Улыбка живет отдельной от меня жизнью, захватив власть надо ртом. Кровь в венах превращается в тягучую горячую субстанцию, поджигая тело изнутри и заполняя его странной, возмутительной энергией предвкушения.

Пока Дарья гладит моего развалившегося на диване кота и хитро поглядывает на меня, я набираю воду в вазу и ставлю в нее букет вместе с упаковкой.

– Так, ну все, моя красавица, карета подана. Я отправила тебе номер красавчика. На всякий случай.

Провожаю ее до двери и с удовольствием остаюсь одна. Потому что в голове слишком много мыслей от всего лишь какого-то букета. Беру записку в руки. Рассматриваю каждое слово, написанное очень коряво. Зачем-то подношу к носу и собираю с клочка бумаги запах, будто это сам медведь свои каракули оставил, а не сотрудница цветочного магазина. Я слышу нотки своих-его любимых духов. Иллюзия. Да это мои пальцы пропитались ими, а следом и записка. Не он же собственноручно после стоматологии заезжал оформлять заказ.

Вместе с запиской сажусь в кресло. Пушок тут как тут. По-хозяйски прыгает ко мне на колени и наглой мордочкой выбивает из моей руки ласку. Никогда не могу ему отказать. Глажу его шерсть и пытаюсь отдать коту захватившее меня смятение.

А если он мне позвонит? Брать трубку? Или напишет? Отвечать на сообщение тогда? Сразу напомнить о субординации. Киваю своим мыслям. Или игнорировать? Быть неприступной, сдержанной, не поощряющей общение за пределами моего кабинета?

Захар еще не позвонил и не написал, а я уже продумываю варианты своих действий. Что со мной происходит?

Я не в первый раз получаю знаки внимания от пациентов. Это приятно. Но смущает меня другое – моя неоднозначная реакция. Я как будто школьница, которой улыбнулся понравившийся мальчик, и она не знает, на какое дерево или забор запрыгнуть козой от эмоций. Даже не смущает, пугает. Потому что от таких, как Захар Шишкин, я с детства привыкла держаться подальше. От него несет грубой силой и опасностью.

Я же всю свою жизнь выбираю безопасных, безобидных. Даша сказала бы – ущербных. И сейчас я ловлю себя на страшном определении, которое бьет под дых без смягчающей удар перчатки.

Слабых.

Я выбираю слабых.

Несмотря на то, что меня воспитал строгий мужчина со стальными яйцами – папа, который живет по принципу “пришел-увидел-победил”, я выбираю полную противоположность. “Попытался, испугался и…съебался”. Например, к родителям на несколько дней после дня рождения жены.

Я даже знаю, почему это делаю.

Потому что до ужаса боюсь позволить кому-либо быть сильнее меня и потенциально способным подавить меня, причинить физическую боль. Поэтому довольствуюсь странными отношениями, особо ни на что не рассчитывая, ничего не требуя от мужчины и не боясь его потерять.

Абсурдность моих сценариев зашкаливает! Я заявляю, что хочу быть с настоящим мужчиной, построить взрослые отношения, но выбираю жалкое подобие моего идеала. Это как пить обезжиренное молоко. Де-юро это молоко, де-факто – безвкусная вода.

Завтра же встречусь и серьезно поговорю с Глебом. О нас. Без претензий сразу на кольцо и семью. Но все же мне нужна ясность, кто я для него. Да, в постели нам хорошо. И пока меня это устраивает. Но если это все – то я не буду больше тратить на него свое время.

Пишу Глебу сообщение:

“Ты завтра будешь в клинике? Соскучилась. Есть разговор.”

Вижу, что он прочитал сообщение, но ответ приходит только через полчаса, когда я уже выхожу из душа:

“Весь день ношусь по делам, в клинике меня не будет. Приезжай завтра вечером в квартиру, обсудим все наши дела.”

“Обсудим все наши дела” – как будто с бизнес-партнером переписывается, а не со мной! Делаю скидку на то, что он взрослый мужчина и явно не привык к нежностям в переписке. Мне же хочется прожить такую влюбленность, о которой Даша пишет в своих любовных романах. Когда от его голоса, развратных сообщений, запаха, одного его вида – трусики становятся мокрыми. “Обсудим все наши дела” заливают трусики бетоном. Холодным. Пыльным. Равнодушным. Завтра же подожгу эту его серьезную натуру. Заставлю вымаливать прощение у моих ног. Языком. Губами. Зубами. А потом и всем остальным. Держись, Глеб. Я устрою тебе такой сюрприз, от которого в твоих жилах побегут сперматозоиды вместо крови.

Глава 6.

Перед работой заезжаю в торговый центр. Беру в местной кофейне флэт уайт на безлактозном молоке и иду в отдел с нижним бельем. Последовательность действий именно такая: сначала кофе – потом покупки. Потому что для похода в такие места с агрессивными продажами мне просто необходим допинг для успокоения нервов.

Как ведь обычно здесь бывает? Ты заходишь спросить, где тут недалеко дамская комната и опрометчиво касаешься взглядом манекена с кружевным бельем. Тебе тут же трусы в нос суют и настоятельно, буквально под ручки, уводят в примерочную. А сверху еще двадцать единиц товара: для тебя, бойфренда, дедушки, мамы, подруги, соседки и ее мужа. Будто впереди голодный беструсый год и нужно срочно впрок запастись! А не то ходить тебе с голой задницей – и бдительные консультанты стойко и героически тебя спасают от такой перспективы. Хочешь ты этого или нет.

– Вам чем-то помочь? – на входе меня уже встречают.

Вспыхнувший огонек в глазах милой, но не готовой оставить меня без покупок рыжей сотрудницы, выдает в ней хищницу. Но сегодня я не ее жертва. А напарница, которая пришла с четкой целью – порадовать-таки себя покупками.

– Да. Мне нужно самое развратное белье, чтобы при виде меня у моего мужчины слюни текли. Ручьями. Никаких рюш или сердечек, – почему-то вспоминаю о Даше. – Что-то дерзкое, но не вульгарное. Черное. Прозрачное. Дорогое.

Даю максимально конкретное техническое задание, чтобы сэкономить себе время. И правильно делаю! Первый же комплект, который мне демонстрируют, идеально отвечает моим запросам. Трогаю черное белье в мелкую прозрачную сетку. Дырочки между волокнами ткани достаточны для того, чтобы пропустить спичку, но при этом они не позволят моим соскам полностью быть открытыми, но обзор оставят достаточный. На бретельках лифа, как и на трусиках сбоку, расположены крупные металлические кольца. Для полноты образа просится еще кожаный хлыст.

Я, довольная, с видом победителя по жизни, прохожу за не менее довольной продавщицей в примерочную. По пути пью маленькими глотками кофе, растягивая удовольствие от вкуса. Ставлю стаканчик на пол и снимаю с себя всю одежду, на несколько секунд задерживаюсь взглядом на голой груди. Зачем-то перед глазами вспыхивает преступный образ вчерашнего пациента. Я и сама начинаю разогреваться вслед за мыслями о нем.

Руки сами тянутся к соскам, щиплют их и прокручивают вперед-назад. Они болезненно откликаются на ласку. Хотят еще. И не только они. Жар внизу живота растекается по мне волнами и возвращается обратно, к истоку, закручиваясь в нем спиралью.

Впервые в жизни я задумываюсь о сексе в примерочной. Давлюсь своей слюной от мыслей, что медведь разгромил бы ее всю, потому что она слишком тесная для его размеров. Как бы он меня взял? Усадил к себе на колени, чтобы занимать меньше пространства? Схватился за талию и поднимал и опускал бы меня, нанизывая на себя? Или загнул раком, чтобы я опиралась руками о зеркало и смотрела, как он берется за мои бедра своими огромными ручищами, оставляя на коже синяки от пальцев и резко входя в меня?

Черт!

Между ног разливается влажное тепло.

Опускаю ладонь на трусики и просто давлю на них, сжимая пылающую кожу, пытаясь унять себя. Но не могу. Мое тело соскучилось по сексу. И готово кончить от мыслей о грубом Шишкине. Да ладно?! Шишкин. У него даже фамилия сексуальная… Заглядываю в свои глаза, сверкающие в отражении зеркала. Покупать белье для одного, а думать о другом? Это что-то новое.

Варвара, что ты творишь?!

Шишкин, пошел вон из моей головы!

Но эта мощная фигура меня не слушается.

Глебу сегодня придется постараться, чтобы вытеснить из меня осевшего в сознании наглеца. Он ведь мне даже не нравится! Вообще не мой типаж! Переключаю внимание на себя и стремительно надеваю лиф и трусы. Вздрагиваю от холодного металла колец у себя на бедрах. Провожу по ним кончиками пальцев. Снова поднимаюсь выше, к груди. Розовые пики призывно обтянуты сеткой. Мне нравится то, что я вижу. Комплект не хочется снимать. Я куплю его. Не для Глеба даже. Для себя.

В нем хочется быть настолько, прямо сейчас, что я озадачиваю мою помощницу, которая стоит за шторой и тоненьким голоском спрашивает, нужна ли мне помощь. Нужна! Еще как! Мне бы сейчас в спальню. К моему мужчине! Точно не к Шишкину!

– Девушка, я беру этот комплект. И возьму у вас еще при условии, что в течение получаса вы мне его постираете и высушите. Хочу надеть его.

– Мы можем его отпарить. После обработки горячим паром вы сможете спокойно им наслаждаться, – я резко отодвигаю штору в сторону и вижу на лице рыжей неподдельное восхищение. – Вау! В этом белье, отвечаю, ваш мужчина забрызгает вас не только слюной… Простите.

Она извиняется. Но ей не жаль. Он сказала то, что я хочу услышать.

– Несите еще комплекты. Белый. Желтый. Розовый. Надеюсь, у вас есть такие?

Из девушки, которая терпеть не может ходить по магазинам, я превращаюсь в безумного покупателя, который хочет вынести весь отдел с нижним бельем.

– У нас есть все.

Ровно через шесть часов я, в Дарьиной леопардовой шубе и новом комплекте соблазнительного белья, сижу в машине у дома Глеба. К подъездной двери подходит молоденькая девчонка лет восемнадцати. Я – за ней. Мне везет. Считываю это, как счастливый знак. Поднимаюсь на второй этаж. Тело то ли от холода, то ли от адреналина трясется. Кожа становится гусиной. Меня не может отогреть-расслабить ни шуба, ни капроновые чулки, ни тем более летние туфли на шпильках. Полуголое тело, как губка, вбирает в себя ледяной бетонный воздух.

Достаю связку ключей. За неделю до дня рождения бывшей жены Глеба мы с ним немного поругались. Точнее, он со мной. Я тогда осталась у него ночевать, а ему пришлось срочно уехать ранним утром по делам. Он грубо разбудил меня и заставлял готовить ему завтрак, но я так хотела выспаться в свой единственный выходной, что не смогла встать с постели. Потом он ходил и дулся на меня несколько дней. А после дня рождения жены уехал к родителям. Ключи от его квартиры я так и не успела вернуть. И сейчас они становятся моими главными сообщниками по взлому холостяцкой берлоги.

Расстегиваю пуговицы шубы. Встряхиваю распущенные волосы. Делаю несколько вдохов-выдохов. Как можно тише открываю и закрываю за собой дверь. Слышу включенный телевизор с музыкой. Отлично. Появлюсь эффектно. Присаживаюсь, чтобы бесшумно положить сумочку на пол. Крадусь в комнату. Из-за проема вижу его ноги на полу. На диване сидит. Странно, сегодня он не в белых носках, а в обычных черных. С грацией кошки запрыгиваю в комнату, не поворачиваясь к нему лицом и оставаясь полубоком. Одновременно скидываю с себя шубу и выгибаюсь под музыку, оттопыривая свое самое выдающееся место. Чувствую вуаль своих волос на плечах, руках, груди. Медленно поворачиваюсь к Глебу.

– О, господи! – в ужасе кричу, поднимая с пола шубу и закутываясь в нее так, словно она сможет превратить меня в невидимку.

Потому что на диване сидит не Глеб.

А Шишкин!

С глазами, которые за несколько секунд сначала расширяются, затем сужаются, и, в конце концов, становятся обычными, ничего не выражающими. То же самое, одновременно с глазами, происходит и с его губами. Они кривятся, дергаются и тут же расслабляются с такой скоростью, что кажется, будто их хозяин всего лишь на мгновение теряет самоконтроль, но тут же, молниеносно, берет себя в руки. И теперь на его лице – невозмутимая маска.

Чего не скажешь обо мне. Я готова провалиться сквозь землю.

– Здравствуйте, Варвара Борисовна. Так меня еще никто не называл.

– Где Глеб? Что вы тут делаете?

– А вот мне совсем не интересно, что тут делаете вы. Хотя, и так понятно. Глеб, – он раздраженно рычит, не отрывая от меня демонстративно презрительного взгляда, и достает из кармана черной рубашки пачку с сигаретами. Закуривает. Выключает пультом телевизор. Закрывает ноутбук, который стоит на столике рядом с диваном. Жадно делает несколько затяжек. Выпускает изо рта густой сизый дым.

У меня к горлу подступает рвотный рефлекс. Не переношу табачный запах. Странно, во время приема от него совсем не пахло никотином.

Из кухни откликается Глеб. Он заходит в комнату со стаканом воды. Зачем-то сначала замечаю его белоснежные носки и только потом – удивленное лицо.

– Я думал, ты позвонишь перед приездом.

Это вообще не то, что должен говорить твой мужчина после разлуки в несколько дней! Абсурдность ситуации и его дурацкая реакция спускает во мне всех собак. Я злюсь. Очень злюсь. И, если бы здесь не было постороннего, я бы закатила самую настоящую бабскую истерику.

– Ты точно это хотел сказать? – на слове “это” оставляю жирную вмятину, гиперболизируя его небольшой размер, потому что внутри маленькой частицы – бездна моих эмоций.

– Проходи. Мы скоро с Захаром закончим. – Глеб подает ему стакан воды и размахивает рукой скопившийся дым. Меня он игнорирует. – Ты же давно бросил курить. Все-таки сила воли самого Шишкина не беспредельна?

– Не беспредельна, – сухо отвечает мой вчерашний пациент.

– Глеб! Я так понимаю, тебе некогда? Тогда я домой. Проводи меня. А вас, – перевожу взгляд на Шишкина, – я перезапишу к другому доктору. Я не работаю с курящими.

– Варя, да он и не курит. Так, балуется. Я его с сигаретой не видел с… – Шишкин бросает в него взгляд-дротик, и его друг замолкает, не договорив. – Мы скоро закончим. Подожди. Ты чего не раздеваешься? И почему ты в туфлях?

Шишкин давится дымом, встает с дивана, открывает окно и выбрасывает сигарету на улицу. Я до боли сжимаю воротник шубы и кутаюсь в нее еще сильнее. Идиотская ситуация!

– Я. Хочу. Домой. Проводи меня.

– Варвара, давай без капризов. Мне нужно срочно разобраться со счетами. У нас проверка налоговой. А Захар разбирается в этом деле. Я оторвал его от важных дел.

Мне становится не до шуток. Я срочно хочу покинуть его квартиру. Отмыться от позора в горячем душе. Проораться в подушку. Пожаловаться Пушку.

– Я бы ушла уже, – шиплю мерзким голосом. Но мне все равно, что подумает обо мне его Захар. – Ты же знаешь… Я не могу идти одна в подъезд. – Замечаю интерес во взгляде гостя Глеба. – Проводи меня.

Последние два слова должны бы звучать твердо, убедительно. Но в них пробирается писклявая мольба. И жалость к себе. В Глеба же вселяется вселенская сволочь, потому что он не собирается идти со мной. Я это вижу и от беспомощности начинаю теребить пальцами и без того скомканный воротник шубы. Мне начать ползать у него в ногах? Сидеть париться в этом тулупе, ожидая, когда они закончат свои важные дела? Найти его футболку и напялить на себя?

Помощь приходит, откуда не ждали. И у меня нет вариантов, кроме как согласиться на нее.

– Я провожу вас, Варвара Борисовна. Мне все равно нужно дойти до магазина.

Шишкин идет к двери. Надевает пуховик и шапку. Открывает для меня дверь. Мы абсолютно молча спускаемся до первого этажа. Он – первый. Я – следом. С ним мне не страшно. Он такой огромный и грозный, что вряд ли кто-то во вменяемом состоянии решится перейти ему дорогу. Такие, как Шишкин, не церемонятся. Они сворачивают шею неугодным и идут дальше. Мой папа, бывший начальник полиции в Екатеринбурге, таких брезгливо называет “бандюганами из девяностых”.

Вместе выходим на улицу. Он придерживает для меня дверь и только когда я прохожу, отпускает ее. Она ударяет резким металлическим хлопком по мозгам.

– Спасибо, – говорю я, не глядя на него. – Я сама вас перепишу к другому доктору.

– Нет. – Его злой голос не просто останавливает меня, он заставляет обернуться.

– Я не смогу работать, чувствуя запах табака.

– В клубе тебе этот запах не мешал кривляться. Значит дело не в табаке. А в том, что я увидел тебя полуголой в квартире у Глеба?

– Мы перешли на “ты”?

Мне хоть и холодно стоять на улице, но я не могу не ответить на его фамильярное обращение ко мне. И тут до меня доходит: он упоминает клуб. Значит, он меня вычислил?! Он знает, что это я выбила ему зуб? Видимо, на моем лице бегущей строкой отражаются мои мысли, потому что Шишкин подтверждает догадку:

– Кто бы мог подумать, что зубная фея, забравшая мой зуб, стоматолог, отчаянно его спасающая, и любовница владельца клиники – одно лицо. Ты думала, я тебя не узнаю?

По-медвежьи, вселяя ужас, он надвигается на меня. Я пячусь назад. Если он даже просто встряхнет меня, я же от страха с ума сойду. Продолжаю пятиться и вскрикиваю, поскальзываясь на ледяной корке дороги. Мои ноги в красивых туфлях стремятся к небу, а голова летит к земле. Еще пара секунд – и я бы разбила ее. Шишкин успевает меня подхватить и прижимает с силой к себе. Я врезаюсь в его грудь, снова вскрикиваю и отчаянно пытаюсь вырваться из крепких объятий. Трепыхаюсь в них, как зверек, попавший в силки охотника.

– Успокойся. Или тебя вернуть на траекторию падения? – Он игнорирует мой протест по переходу на “ты” и слегка наклоняет меня, показывая, что будет, если он меня отпустит. Не хочу, чтобы отпускал. – Идем. Провожу до машины. Обувь у тебя, Варвара Борисовна… Ты бы еще коньки напялила! Уши тоже отморозить решила?

Он берет меня под локоть и ведет к моей машине. Четко к моей машине! Он и ее вычислил? Как давно?! И нет бы идти молча, но я решаю дальше выяснять отношения.

– А вы почему так со мной разговариваете? – шепчу, пытаясь слепить из голоса подобие возмущения, но в нем смущение… и восхищение. Возбуждение? Нет! Точно, нет. Благодарность – если быть точнее. Я не дура и понимаю: Захар, в отличие от Глеба, меня не бросил, по-мужски не только проводил, но и спас от травмпункта. Вот и ворчу для приличия.

– А как я должен разговаривать с такими, как ты? – Неожиданно меня обдает чем-то липким, грязным.

– С какими такими?

Останавливаюсь, втыкаясь каблуками в снег. Освобождаюсь от захвата его руки. Готовлюсь к чему-то неприятному. И не ошибаюсь.

– Ты вообще в курсе, что у него семья, дети? Не мог тебя Глеб заинтересовать сам по себе. Значит, его деньги?

Тут он явно переходит черту дозволенного. Глотаю ртом воздух. Нет, я не собираюсь оправдываться. А вот влепить пощечину – другое дело. Замахиваюсь. Но моей руке не суждено свершить правосудие. Ее перехватывает медвежья лапа, до боли сжимая мое запястье. Шишкин смотрит на меня не просто зло, а взбешенно. Меня же начинает трясти еще больше. От холода. От чего же еще? Зимний мороз окончательно побеждает, несмотря на мою бурлящую кровь от возмущения.

– Отпусти, тебе же хуже будет! – сотрясаю воздух нелепой угрозой. Я против него – букашка, маленькая беззащитная букашка, которую прихлопнут и не заметят.

– Еще раз попытаешься меня ударить…

– И что? Ударишь? У вас, бандитов-уголовников, так принято, да?

Он не отвечает. За него это делают его глаза, испепеляя меня взглядом. Шишкин тащит меня к машине и только около нее отпускает.

Дрожащей рукой открываю дверь. Хлопаю дверью и блокирую ее изнутри. Завожу машину. Врубаю музыку на полную громкость. Всем видом показываю: свободен, можешь идти на все четыре стороны! Поворачиваюсь добить его гневным взглядом, но вижу его удаляющийся силуэт.

Теперь я могу сбросить свои защиты, вид гордой и уверенной в себе стервы. Реву. От обиды. От жалости к себе. Как маленькая девочка делаю это громко, театрально. Только вот пожалеть меня некому.